Алая Роза

Молчание было не просто отсутствием звуков. Это была физическая вещь — плотная, давящая, заполняющая пространство между ними, как невидимая стена. Они шли уже несколько часов, и ни один из них не произнёс ни слова. Не было нужды в словах. Не было желания говорить. Каждый был погружён в свой собственный внутренний мир, в лабиринт мыслей, из которого не было лёгкого выхода. Ветер продолжал выть, поднимая снежную пыль, которая свистела и кружилась вокруг них. Небо оставалось серым, монолитным, давящим. Холод становился всё более жестоким, проникая сквозь все слои одежды, добираясь до костей, до самого сердца. Но всё это было далёким, второстепенным. Настоящий холод был внутри. Исаги шёл механически, один шаг за другим, взгляд устремлён вниз, на свои ноги, пробивающие корку снега. В голове крутился один и тот же момент, снова и снова, как заевшая пластинка. Солдаты. Четверо из них. Оружие направлено. Угроза реальная, смертельная. И он замер. Просто… замер. Катана была в руке, тело было готово, инстинкты кричали — действуй, защищайся, выживай — но он не мог. Не смог. Образ девочки парализовал его. Её мёртвые глаза, кровь на снегу, удивление на молодом лице. Он замер. И Михаэль должен был действовать один. Злость кипела внутри Исаги — жгучая, разъедающая злость на самого себя. Не на ситуацию, не на войну, не на убитую девочку. На себя. Он был обучен. Годы тренировок с катаной, годы подготовки. Он знал, как сражаться. Знал, как убивать — это было доказано, когда он без колебаний зарезал женщину в лагере. Но когда это действительно имело значение, когда Михаэль нуждался в поддержке, когда их жизни были под угрозой — он замер. Слабость. Чистая, недопустимая слабость. И Михаэль видел это. Исаги вспоминал тот короткий взгляд — краем глаза, мгновенный, но достаточный. Нахмуренные брови. Вспышка раздражения, может быть, разочарования. Разочарования. Слово жгло сильнее любого мороза. Михаэль разочаровался в нём. Увидел его слабость и нашёл её… недостаточной. Неприемлемой. Исаги сжал кулаки в перчатках так сильно, что ногти впились в ладони даже сквозь ткань. Челюсти стиснулись, зубы заскрипели. Почему? — кричал его разум. Почему это так сильно влияет на меня? Он убивал раньше. Не раз. Мародёров. Женщину в лагере. Раненого мужчину. Руки были окрашены кровью задолго до девочки. Но та девочка… она была другой. Она была ребёнком. Невинным, несмотря на нож в руке, несмотря на нападение. В её глазах был страх, отчаяние, манипулируемость. И её смерть — быстрая, почти милосердная пуля от Михаэля — засела глубоко в душе Исаги, как заноза, которую невозможно вытащить. Это делало его слабым. В мире, где выживают сильные, это была смертельная слабость. Он понимал это рационально. Понимал, что не может позволить себе замирать каждый раз, когда воспоминание всплывает. Понимал, что должен быть сильнее. Но понимание не помогало. Злость не помогала. Ничто не помогало заглушить образ мёртвой девочки, её обвиняющие глаза, её тихий, прерванный крик. Исаги поднял взгляд на фигуру впереди. Михаэль шёл своей неумолимой, методичной походкой, широкие плечи прямые, несмотря на усталость. И между ними была дистанция. Не только физическая — три-четыре метра снежного пространства — но другая. Эмоциональная. Невидимая, но ощутимая. Михаэль отдалился. Или это Исаги отдалился? Трудно было сказать. После того случая с солдатами Михаэль не говорил ничего, кроме необходимого. Не смотрел на Исаги дольше, чем нужно. Двигался чуть впереди, чуть в стороне, создавая пространство между ними. Может быть, это было разочарование. Может быть, он решил, что Исаги — обуза, слабое звено, которое рано или поздно станет причиной смерти их обоих. Может быть, он просто устал нянчиться с японцем, который не может держать себя в руках. Мысль причиняла боль. Странную, необъяснимую боль, которая не была физической, но ощущалась так же остро, как ножевая рана. Исаги не хотел, чтобы Михаэль отдалялся. Хотел… чего? Он сам не знал. Внутри него боролись два противоречивых желания, разрывающих на части. Одна сторона — разумная, инстинктивная — кричала: держись подальше. Михаэль был опасен. Не просто как солдат, а как что-то большее. То, как он убивал солдата, разрывая его лицо голыми руками, наслаждаясь процессом — это было не нормально. Это было чудовищно. Держись подальше. Защити себя. Не позволяй ему приближаться слишком близко, потому что, когда он решит, что ты больше не полезен, он убьёт тебя так же легко, как тех солдат. Но другая сторона — иррациональная, эмоциональная — хотела обратного. Хотела его внимания. Хотела, чтобы Михаэль снова посмотрел на него с той редкой мягкостью, которая иногда проскальзывала в голубых глазах. Хотела услышать его голос, не холодный и отстранённый, а тёплый, почти нежный, как когда он гладил волосы Исаги после резни в лагере. Хотела быть рядом. Исаги не понимал этого желания. Оно не имело смысла. Михаэль был… кем? Союзником по необходимости. Спутником, брошенным судьбой в эту замёрзшую пустошь. Но почему тогда его отстранённость причиняла боль? Почему мысль о том, что Михаэль разочаровался в нём, жгла сильнее любого обморожения? Исаги не знал. И это незнание пугало его почти так же сильно, как сама война. Солнце — бледное, едва различимое сквозь облака — начало опускаться к горизонту. Свет становился ещё более тусклым, приобретая голубоватый оттенок приближающихся сумерек. Температура падала с каждой минутой. Ветер усиливался, принося с собой первые тяжёлые снежинки нового снегопада. Нужно было найти укрытие. Михаэль остановился, осмотрелся. Вдалеке, на склоне холма, виднелась тёмная полоса — лес. Небольшой, но достаточный для того, чтобы дать защиту от ветра и материал для костра. Он указал на него, не говоря ни слова, и направился туда. Исаги последовал. Лес оказался редким — старые ели и лиственницы, многие мертвы или умирают. Но между ними было чуть меньше ветра, и снег лежал не так глубоко, защищённый ветвями сверху. Они нашли относительно защищённое место между несколькими большими стволами, где земля была почти свободна от снега, покрыта только слоем старой хвои и опавших веток. Молча, методично, они начали готовить лагерь. Михаэль собирал дрова — ломал сухие ветки, находил упавшие стволы, раскалывал их ногами или руками. Его движения были эффективными, без лишних жестов. Исаги расчищал место для костра, убирая снег, создавая круг из камней, которые нашёл под снежным покровом. Они работали в молчании. Не было нужды в координации — каждый знал, что делать, каждый выполнял свою часть без слов. Когда дров было достаточно, Михаэль достал спички, разжёг огонь. Пламя вспыхнуло неохотно — дерево было влажным от снега — но постепенно разгорелось, превращаясь в устойчивый огонь, который давал тепло и свет. Они сели по разные стороны костра. Не напротив друг друга, а чуть в стороне, оставляя пространство между. Исаги протянул руки к огню, ощущая, как тепло медленно проникает сквозь онемевшие пальцы. Покалывание было болезненным, но приятным — признак того, что кровообращение возвращается. Он посмотрел на Михаэля через танцующие языки пламени. Немец сидел, слегка откинувшись назад, опираясь на руки. Лицо было освещено оранжевым светом огня, создающим игру света и тени на резких чертах. Глаза смотрели в пламя, задумчивые, далёкие. Кровь на его одежде была всё ещё видна — тёмные пятна на шинели, на перчатках. Он не пытался очиститься. Может быть, не видел смысла. Может быть, забыл. Или, возможно, это просто не имело для него значения. Исаги смотрел на него, и что-то странное происходило в его груди. Трепет. Лёгкое, почти болезненное трепетание, как будто сердце пропускало удары, потом билось быстрее, пытаясь компенсировать. Он не понимал этого ощущения. Не мог дать ему имя. Это было не страх — хотя часть его боялась Михаэля, боялась того, что немец мог сделать, что уже делал. Это было не отвращение — хотя разум кричал, что он должен чувствовать отвращение к человеку, который разрывает лица голыми руками. Это было… чем-то другим. Чем-то сложным, многослойным, противоречивым. Притяжение. Слово всплыло в сознании Исаги, и он почти физически отшатнулся от него. Но оно не исчезло. Оно оставалось, настойчивое, требующее признания. Притяжение к Михаэлю. К его силе, его уверенности, его способности выживать, несмотря ни на что. К редким моментам мягкости, которые пробивались сквозь холодную маску. К тому, как он гладил волосы Исаги, как мыл его окровавленные руки, как улыбался после снежного боя. К тому, как он делал Исаги чувствовать себя… не одиноким. В мире, где всё было враждебным, где смерть поджидала за каждым углом, Михаэль был… якорем. Присутствием, которое делало бремя чуть легче. Но также притяжение к опасности. К тьме, которая жила в Михаэле. К чему-то запретному, неправильному, но завораживающему. Исаги чувствовал напряжение рядом с Михаэлем. Постоянное, тянущее напряжение, как натянутая струна, готовая порваться или зазвенеть. Но он хотел, чтобы Михаэль был рядом. Хотел этого напряжения, этого трепета, этого… чего-то. Он не понимал свои собственные чувства. Они были запутанными, противоречивыми, пугающими. Но они были реальными. Слишком реальными, чтобы игнорировать. Исаги сдвинулся чуть ближе к костру, чуть ближе к Михаэлю. Не вплотную, но сократив дистанцию. Его глаза не отрывались от немца, изучая каждую деталь — как свет играет на светлых волосах, как тени подчёркивают линию челюсти, как редко моргают голубые глаза, загипнотизированные пламенем. В глазах Исаги было что-то похожее на искры — отражение огня, да, но также что-то внутреннее. Интенсивность, которая не была там раньше. Голод — не физический, а эмоциональный. Желание понять, приблизиться, прикоснуться к тому, что было запретным и неизведанным. В Японии, в мире, из которого пришёл Исаги, однополые отношения были обыденностью. Не странностью, не извращением, а просто… вариантом любви. Его мать говорила ему это, когда он был подростком, когда начал задавать вопросы о любви, о притяжении, обо всём, что приходит с взрослением. “Любовь не имеет одной формы, Йоичи,” — сказала она, её голос был мягким, принимающим. “Она может быть между мужчиной и женщиной. Между двумя мужчинами. Между двумя женщинами. Это не важно. Важно то, что в сердце.” “Но некоторые люди говорят, что это неправильно,” — возразил молодой Исаги, повторяя слова, услышанные от консервативных соседей. Мать покачала головой. “Не существует плохих ориентаций, Йоичи. Существуют только плохие люди. Люди, которые причиняют боль. Люди, которые не уважают других. Но любовь — настоящая, искренняя любовь — никогда не бывает плохой, независимо от формы, которую она принимает.” Слова остались с ним. Стали частью его мировоззрения, его понимания мира. Поэтому сейчас, сидя у костра, глядя на Михаэля с этим странным, необъяснимым трепетом в груди, Исаги не испытывал стыда. Смущение — да. Непонимание — безусловно. Но не стыд. Если то, что он чувствовал, было притяжением — а он всё более убеждался, что это именно так — то это было просто… чувство. Ни хорошее, ни плохое. Просто реальное. Вопрос был в том, что с ним делать. Михаэль чувствовал взгляд. Периферийным зрением он видел, как Исаги смотрит на него, не отрываясь. Интенсивно. Со странным выражением, которое немец не мог полностью расшифровать. Это должно было заставить его чувствовать себя некомфортно. Обычно пристальные взгляды раздражали его, заставляли напрягаться, готовиться к угрозе. Но взгляд Исаги был… другим. В нём не было враждебности. Не было страха, хотя Михаэль видел страх в глазах японца раньше, после той резни с солдатом. Что тогда? Любопытство? Интерес? Что-то большее? Михаэль не позволил себе повернуться, посмотреть прямо. Вместо этого он продолжал смотреть в огонь, притворяясь, что не замечает. Но его мысли были далеко от пламени. Они кружились вокруг одного момента, снова и снова. Того момента с солдатами. Михаэль потерял контроль. Не в бою. Не в жаре сражения. А после. Когда молодой солдат бежал, Михаэль мог просто застрелить его. Быстро, эффективно, без лишнего шума. Но он не сделал этого. Вместо этого он погнался за ним. Поймал. И разорвал. Удовольствие, которое он почувствовал в тот момент, было интенсивным, почти опьяняющим. Ощущение плоти, разрывающейся под руками. Звук ломающихся костей. Крики, превращающиеся в бульканье. Власть над жизнью и смертью, абсолютная, неоспоримая. Это было… освобождающим. Катарсисом. Выпуском того, что он обычно держал под жёстким контролем. Но Исаги видел это. Видел чудовище, которое Михаэль обычно прятал за маской профессионализма и холодной расчётливости. И это было… проблемой. Михаэль критиковал себя мысленно, его внутренний голос был жёстким, безжалостным. Идиот. Ты показал ему. Показал, кто ты есть на самом деле. И теперь он боится тебя. Смотрит на тебя, как на монстра. Он не хотел этого. Не хотел, чтобы Исаги узнал. Потому что Исаги был… другим. Он вёл себя с Михаэлем так естественно, так расслабленно. Не знал о репутации, о слухах, о прошлом. Для Исаги Михаэль был просто… Михаэлем. Немецким разведчиком, союзником, спутником. Не “Кайзером”. Не “Императором”. Не чудовищем, от которого шарахались даже его собственные товарищи. И Михаэлю это… нравилось. Нравилось быть просто человеком в глазах кого-то. Не инструментом смерти. Не психопатом, которого используют, но держат на расстоянии. Просто Михаэлем. С Исаги он мог позволить себе моменты слабости. Мог гладить его волосы, мыть окровавленные руки, играть в снежки, как ребёнок. Мог быть… не тем, кем его сделала война. Но теперь он испортил это. Показал правду. И правда была уродливой. Что если Исаги возненавидит его теперь? Мысль причиняла странную, неожиданную боль. Михаэль не привык заботиться о том, что думают другие. Их мнения были несущественны, их страх — ожидаем, их ненависть — заслужена. Но мнение Исаги… оно имело значение. Почему-то, иррационально, оно имело значение. Михаэль вспоминал их первую встречу. Метель. Лавина. Снежная тюрьма. Исаги даже не знал, кто он. Видел только другого солдата, застрявшего в том же аду. И когда они выбрались, когда Михаэль предложил идти вместе, Исаги согласился так легко, так доверчиво. Не было подозрительности. Не было страха. Просто… принятие. Это было… новым. Освежающим. Почти опьяняющим в своей простоте. Михаэль удивился тогда. Удивился тому, что кто-то может относиться к нему так обычно, так… по-человечески. И ему это понравилось. Понравилось больше, чем он готов был признать даже самому себе. Японец не знал его. Не знал о резне в Варшаве, где Михаэль в одиночку уничтожил партизанскую ячейку из двадцати человек, используя только нож и голые руки. Не знал о рейде в Прагу, где он казнил пленных так жестоко, что даже его командир отвернулся с отвращением. Не знал о прозвищах, которые нашёптывались за его спиной — “Кайзер”, “Император Смерти”, “Псих”. Исаги знал только Михаэля. И этого было… достаточно. Но теперь? Теперь японец видел проблеск правды. И Михаэль не знал, можно ли вернуться назад, к тому простому принятию. Он рисковал потерять единственного человека, который относился к нему как к человеку. И эта мысль была… непереносимой. Михаэль позволил своим мыслям сместиться. Размышления о Исаги привели к другим размышлениям. Опасным. Запретным. Любовь между мужчинами. В Германии, в Рейхе, это было не просто табу. Это было преступлением. Параграф 175 уголовного кодекса делал гомосексуальные акты незаконными. Людей арестовывали, отправляли в концлагеря, кастрировали, убивали. Розовые треугольники. Символ позора, который носили заключённые-гомосексуалы. Их третировали хуже, чем многих других. Даже среди заключённых они были изгоями. Михаэль вырос в этой культуре. Впитал эти убеждения — или, скорее, они были вбиты в него. Мужчина должен быть с женщиной. Это естественно. Это нормально. Всё остальное — извращение, болезнь, слабость. Он слышал это от отца, от учителей, от товарищей, от пропаганды, которая заполняла каждый угол его мира. И он никогда не подвергал это сомнению. Просто принял как факт. Но сейчас, сидя у костра в замёрзшей сибирской глуши, вдали от Германии, от Рейха, от всех правил и ожиданий… Сейчас он позволил себе задуматься. У него самого было собственное мнение об этом? Или он просто повторял то, что ему говорили, не думая? Михаэль никогда не был человеком, который слепо следовал за другими. Он делал то, что считал нужным. Что давало выгоду. Что помогало выжить. Правила были для слабых. Он использовал их, когда удобно, и игнорировал, когда мешали. Так почему же в этом вопросе — в вопросе о том, кого можно любить — он никогда не ставил под сомнение слова других? Почему он принял их гомофобию как свою собственную, не задумываясь? Это было… странное осознание. Михаэль думал о девушках, которые были в его жизни. Не много — война не оставляла времени на романтику. Но несколько. Они были привлекательны. Приятны. Удобны. Но он никогда не чувствовал… чего-то большего. Страсти. Связи. Того, о чём говорили в романах и песнях. Это было просто… физиологией. Необходимостью. Ожиданием общества. У тебя должна быть девушка. У тебя должна быть семья. Это то, что делают нормальные мужчины. Он встречался с ними, потому что это было ожидаемо. Потому что альтернатива — быть одиноким, быть подозреваемым в… чём-то неправильном — была хуже. Но он никогда не любил их. Не по-настоящему. Может быть, он просто не был способен на любовь. Может быть, война выжгла из него всё, что делало человека способным на такие чувства. Или может быть… Мысль пришла незаметно, как воровка в ночи. А я бы смог встретиться с Исаги? Михаэль замер. Даже дыхание остановилось на мгновение. Откуда пришла эта мысль? Почему именно сейчас? Но она была там, настойчивая, требующая рассмотрения. Если бы Исаги был девушкой… нет, подожди. Не так. Если бы не было войны. Если бы не было Рейха, параграфа 175, всех правил и ожиданий. Если бы был просто я и он… Мог бы я? И в груди что-то дрогнуло. Трепет. Лёгкий, почти неуловимый, но реальный. Что-то тёплое, что всколыхнулось в месте, которое Михаэль считал давно мёртвым. Он заметил это. И испугался. Это было не… это не могло быть… Михаэль вздохнул, глубоко и резко, как будто мог выдохнуть опасную мысль из себя. Я схожу с ума, — решил он. Холод добирается до мозга. Одиночество делает меня параноиком. Я думаю глупости. Да. Глупости. Ничего больше. Исаги был просто… союзником. Спутником. Кем-то, кто делал выживание чуть более терпимым. Ничего больше. Михаэль насильно направил мысли в другое русло. Подумал о маршруте на завтра. О запасах еды, которые заканчивались. О советской базе, которая должна быть где-то на севере. Практичные мысли. Безопасные мысли. Но предательское тепло в груди не исчезало полностью. Оно оставалось, тихим напоминанием о вопросе, который Михаэль не осмеливался полностью задать. Ночь опустилась полностью. Небо над деревьями было чёрным, усыпанным звёздами — тысячами, миллионами холодных, далёких точек света. Луны не было — она всё ещё не взош​​​​​​​​​​​​​​​​ла, оставляя мир в глубокой темноте, освещённой только звёздным светом и оранжевым сиянием их костра. Холод усилился. Температура упала ещё ниже — возможно, до минус сорока или даже больше. Воздух был настолько холодным, что казался хрупким, как будто мог расколоться от громкого звука. Но у костра было тепло. Пламя горело устойчиво, согревая небольшой пузырь пространства вокруг себя. За его пределами начиналась тьма и смертельный мороз, но здесь, в круге света, можно было дышать, можно было существовать. Исаги сидел, подтянув колени к груди, обхватив их руками. Его взгляд всё ещё время от времени возвращался к Михаэлю, но теперь он был менее интенсивным, более задумчивым. Усталость начала брать своё. Адреналин дня схлынул, оставляя после себя тяжёлую, всепоглощающую усталость. Веки становились тяжёлыми. Тепло огня было убаюкивающим. Тело требовало отдыха, который было отложен слишком долго. Исаги боролся со сном некоторое время, но это была проигрышная битва. Его голова начала клониться вперёд, потом рывком выпрямлялась. Глаза закрывались, открывались. Наконец, он сдался. Медленно опустился на бок, используя свой рюкзак как подушку. Притянул одежду плотнее вокруг себя, свернулся в позу эмбриона, пытаясь сохранить каждую каплю тепла. И через минуты его дыхание выровнялось, стало глубоким и медленным. Сон забрал его быстро, жадно. Михаэль наблюдал. Он смотрел, как Исаги боролся со сном и проигрывал. Смотрел, как японец устраивался на земле, как черты лица расслаблялись, освобождаясь от напряжения дня. Во сне Исаги выглядел молодым. Почти мальчишески. Линии беспокойства, которые начали появляться вокруг глаз и рта, разгладились. Он выглядел… мирным. Невинным, несмотря на кровь на его руках. Михаэль продолжал смотреть дольше, чем следовало. Изучал профиль лица, освещённый мягким оранжевым светом огня. Тёмные волосы, растрепанные и покрытые инеем. Длинные ресницы, отбрасывающие крошечные тени на щёки. Что-то в груди снова сжалось. То же тепло, тот же трепет. Михаэль узнал его на этот раз. Не мог больше отрицать. Притяжение. Не просто товарищество. Не просто облегчение от того, что не одинок. Что-то большее. Что-то опасное. Он не позволил себе дать этому имя. Не позволил мыслям зайти дальше простого признания ощущения. Вместо этого он встал, подбросил ещё дров в огонь, убедился, что пламя будет гореть несколько часов. Потом лёг рядом с Исаги. Не вплотную. Оставил пространство между ними — сантиметров тридцать, может, чуть больше. Достаточно, чтобы не касаться, чтобы сохранить дистанцию, чтобы не… не позволить себе то, что было запретным. Но достаточно близко, чтобы чувствовать присутствие. Достаточно близко, чтобы слышать дыхание Исаги, видеть периферийным зрением поднимающуюся и опускающуюся грудь. Михаэль закрыл глаза. Попытался очистить разум, погрузиться в сон. Но мысли продолжали приходить, нежеланные и настойчивые. Что со мной не так? Почему я чувствую это? Почему он? Почему сейчас? Вопросы без ответов. Или с ответами, которые Михаэль не был готов признать. Он лежал в темноте, слушая треск огня, далёкий вой ветра в деревьях, тихое дыхание Исаги рядом. И где-то глубоко внутри, в месте, которое он тщательно охранял, которое держал закрытым и защищённым от всего мира, что-то начало меняться. Трещина в стене. Маленькая, почти неразличимая. Но трещины имеют свойство расширяться. Сон пришёл медленно, неохотно. Но в конце концов даже Михаэль не мог сопротивляться усталости. Его дыхание замедлилось, выровнялось. Мышцы расслабились. Сознание начало дрейфовать, погружаясь в темноту, более глубокую, чем ночь вокруг. Последней его мыслью, прежде чем сон забрал его полностью, была простая, почти детская: Хорошо, что он здесь. И с этой мыслью Михаэль Кайзер — солдат, убийца, чудовище, которого боялись даже его союзники — позволил себе уснуть. Двое мужчин лежали у костра в замёрзшем сибирском лесу. Между ними было пространство — физическое, эмоциональное, культурное. Пропасть, которую не должно было быть возможно пересечь. Но что-то начало строить мост. Медленно. Незаметно. Опасно. Что-то, чему не было имени. Или что имело слишком много имён, каждое из которых было запретным. Огонь потрескивал. Искры взлетали в ночное небо, смешиваясь со звёздами, теряясь в бесконечности. Ветер выл свою вечную песню. И два сердца билось в темноте — не в унисон, но ближе, чем раньше. Глубокой ночью, когда луна наконец поднялась — тонкий серп, дающий слабый серебристый свет — Исаги зашевелился во сне. Он дрожал, несмотря на огонь. Холод проникал даже сквозь одежду, даже в коконе сна. Его тело, руководимое инстинктом выживания, искало тепло. Медленно, неосознанно, он сдвинулся ближе к источнику тепла рядом с ним. Пространство между ним и Михаэлем сократилось. Тридцать сантиметров стали двадцатью. Двадцать — десятью. Рука Исаги, протянутая во сне, коснулась шинели Михаэля. Пальцы слабо сжались, хватаясь за ткань, ища якорь в мире сновидений. Михаэль не просыпался. Или, возможно, проснулся на мгновение, почувствовал прикосновение, и сознательно решил не реагировать. Не отодвигаться. Не отталкивать руку. Просто… позволить. Потому что, в конце концов, холод был смертельным врагом. И тепло, разделённое, было теплом умноженным. Это была логика. Практичность. Выживание. Не что-то большее. Или, по крайней мере, так Михаэль говорил себе. Но когда рассвет начал красть тьму, когда первые серые проблески света появились на востоке, они всё ещё лежали близко. Рука Исаги всё ещё держалась за шинель Михаэля. И Михаэль всё ещё не отодвинулся. Новый день начинался. Новые испытания ждали. Новые опасности подстерегали. Но что-то изменилось между двумя солдатами, застрявшими в замёрзшем аду. Что-то тонкое. Невысказанное. Опасное. Что-то, что могло спасти их. Или уничтожить. Время покажет.​​​​​​​​​​​​​​​​