Алая Роза

День приходил неохотно, как будто само солнце сомневалось в необходимости освещать этот мир. Рассвет в Сибири не был похож на рассветы в Японии — там солнце поднималось с торжественной красотой, окрашивая небо в оттенки розового золота и алого, обещая тепло и новые начинания. Здесь рассвет был другим — серым, холодным, почти враждебным. Небо медленно светлело от чернильной черноты к свинцовой серости, без всплесков цвета, без обещаний. Это был просто переход от тьмы к полусвету, ничего более. Горизонт на востоке приобрёл тусклый желтоватый оттенок — не яркий, не радостный, а болезненный, как желтизна старого синяка. Облака низко висели над землёй, тяжёлые и плотные, образуя сплошной серый покров, сквозь который солнце пробивалось лишь слабым, рассеянным свечением. Не было чёткого момента восхода — просто мир медленно становился чуть светлее, чуть более видимым, но не менее мрачным. Воздух был настолько холодным, что казался твёрдым. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох превращался в плотное облако пара, который мгновенно кристаллизовался в воздухе, падая микроскопическими льдинками. Влага в носу замерзала при первом же вдохе. Ресницы покрывались инеем. Снег вокруг них изменился. Он больше не был мягким и пушистым — ночной мороз спрессовал его в твёрдую корку, которая хрустела и ломалась под ногами с резким, почти болезненным звуком. Поверхность переливалась тысячами крошечных кристаллов льда, каждый из которых улавливал и отражал скудный свет, создавая иллюзию, что вся земля покрыта алмазной пылью. Ландшафт был монохромным. Белый снег, серое небо, чёрные силуэты редких деревьев — словно мир потерял все краски, все оттенки, оставив только основы, скелет существования. Даже тени были не тёмными, а просто более серыми участками на сером фоне. Тишина была абсолютной и давящей. Не было ветра — воздух застыл в неподвижности, как будто сама атмосфера замёрзла. Не было звуков животных или птиц — всё живое либо ушло глубоко в укрытия, либо умерло. Существовали только звуки их собственного движения — хруст снега, скрип кожи, тяжёлое дыхание. Деревья, которые встречались на пути, были мертвы или умирали. Стволы почернели от времени и мороза, кора отслоилась длинными лентами, обнажая серую древесину под ней. Ветви были обломаны, искривлены, покрыты толстым слоем изморози, которая делала их похожими на костяные руки, протянутые к небу в немом мольбе. В этом мире не было места жизни. Это было царство смерти, холода и безразличия. И через это царство шли двое. Михаэль шёл впереди, как всегда. Его походка была методичной, механической — шаг за шагом, не быстро, но неумолимо. Широкие плечи были прямыми, несмотря на усталость. Голова поднята, взгляд устремлён вперёд, сканируя горизонт на предмет угроз или возможностей. Его шинель была покрыта инеем, особенно на плечах и спине, где влага от дыхания оседала и замерзала. Перчатки на руках потемнели от влаги и грязи. Сапоги оставляли глубокие следы в твёрдом снегу, каждый шаг требовал усилия, чтобы проломить корку и найти опору. Исаги шёл за ним, держась на расстоянии нескольких метров. Его тело двигалось автоматически, разум был далеко, погружён в лабиринт мыслей. Он уже не трясся так сильно, как вчера. Шок начал отступать, уступая место чему-то другому — не принятию, но привыканию. Тело адаптировалось, находя способ функционировать, несмотря на груз вины и образов, которые преследовали каждый раз, когда он закрывал глаза. Девочка. Её лицо было таким молодым, таким истощённым. Удивление в глазах, когда пуля вошла в грудь. Как она упала, маленькое тело в снегу, кровь медленно просачивалась… Исаги покачал головой, прогоняя образ. Но он возвращался снова и снова, как навязчивая мелодия, которую невозможно выкинуть из головы. Он думал о Михаэле. Кем был этот человек, идущий впереди? Солдат, да. Разведчик, профессионал. Но что-то большее — или, возможно, что-то меньшее. Что-то тёмное. Михаэль убивал так легко. Не колебался. Не сомневался. Видел угрозу — устранял её. Женщина, мужчина, ребёнок — не имело значения. Всё сводилось к простому расчёту: они или мы. Это было… практично. Логично. В мире войны, возможно, даже необходимо. Но это было также чудовищно. Исаги вспоминал слова матери. Он был маленьким, может быть, лет семи, когда увидел, как старший мальчик избивал младшего в их деревне. Исаги хотел вмешаться, хотел остановить это, но был слишком мал, слишком слаб. Он прибежал домой в слезах, рассказал матери. Она опустилась на колени, взяла его лицо в свои мягкие, тёплые руки и посмотрела ему прямо в глаза. “Йоичи, слушай меня внимательно,” — её голос был мягким, но в нём звучала сталь. “В этом мире есть насилие. Есть жестокость. Ты увидишь много такого в своей жизни. Но ты — ты должен быть другим.” “Как, мама?” — спросил он сквозь слёзы. “Ты должен защищать слабых. Ты должен стоять за тех, кто не может стоять за себя. Но, Йоичи, слушай меня — никогда, никогда не становись тем, кто причиняет боль невинным. Можно сражаться с воинами. Можно защищаться от тех, кто нападает. Но никогда не поднимай руку на того, кто не может ответить.” Она притянула его к себе, обняла, и он чувствовал тепло её тела, запах жасмина в её волосах. “Сила должна защищать, а не разрушать. Обещай мне это.” “Обещаю, мама.” Обещание ребёнка. Данное с искренностью и верой в то, что мир можно разделить на чёрное и белое, на добро и зло, на правильное и неправильное. Но мир оказался серым. Бесконечно серым. Женщина в лагере пыталась его убить. Но она также была голодна, отчаявшаяся, доведённая до каннибализма ради выживания. Виновна ли она? Или жертва обстоятельств? Девочка напала с ножом. Но она была ребёнком, напуганным, манипулируемым взрослыми вокруг неё. Заслуживала ли она смерти? Исаги не знал ответов. Чем больше он думал, тем меньше был уверен. А Михаэль… Михаэль просто действовал. Без сомнений. Без угрызений совести. Это делало его эффективным. Выживающим. Но это также делало его… чем? Чудовищем? Или просто реалистом в мире, где идеалы убивают? Исаги смотрел на широкую спину впереди, и чувство дискомфорта росло. Не страх — он не боялся Михаэля. Скорее… неуверенность. Кто был этот человек, которому он доверил свою жизнь? И становился ли сам Исаги похожим на него? “Теперь ты такой же, как я.” Слова эхом отдавались в сознании. Исаги посмотрел на свои руки в перчатках. Михаэль смыл кровь снегом, но он всё ещё чувствовал её — фантомное ощущение, въевшееся глубже кожи. Нет. Он не был таким же. Не хотел быть. Но выбор ли это был? Или война уже делала выбор за него, медленно, неумолимо превращая его в нечто иное? Мысли кружились, тяжёлые и мрачные, когда Михаэль внезапно остановился. Настолько внезапно, что Исаги, погружённый в свои размышления, не успел среагировать. Он врезался в спину немца, споткнулся, чуть не упал. — Эй! — возмутился он, отступая на шаг. — Предупреждай, когда останавливаешься так резко! Михаэль не ответил. Он стоял неподвижно, тело напряжено, взгляд устремлён вперёд. Исаги собирался продолжить жаловаться, когда почувствовал это. Запах. Тонкий, едва различимый на морозном воздухе, но безошибочный. Металлический, сладковатый запах, который невозможно спутать ни с чем. Кровь. Много крови. Сердце Исаги пропустило удар. Рука инстинктивно потянулась к рукояти катаны. Он обошёл Михаэля, чтобы увидеть, что остановило немца, и мир снова изменился. Впереди, метрах в пятидесяти, был… бойня. Тела. Множество тел, разбросанных по снегу в хаотичных позах смерти. Исаги медленно приблизился, его дыхание участилось, глаза расширились, пытаясь впитать ужасную сцену. Было как минимум двадцать трупов, может быть, больше — трудно было сосчитать, потому что некоторые лежали друг на друге, переплетённые в последних судорогах. Это были партизаны. Их одежда — смесь гражданской и военной, потрёпанная, грязная — выдавала их. Мужчины и женщины, молодые и старые, все объединённые одной общей чертой: они были мертвы. Снег вокруг них был окрашен в тёмно-красный, почти чёрный цвет. Кровь растеклась огромными пятнами, замёрзла в причудливых узорах, образуя кристаллы бордового льда. Местами она всё ещё была жидкой — значит, это случилось недавно, может быть, час или два назад. Большинство были застрелены. Исаги видел пулевые отверстия — аккуратные входные раны в грудях, спинах, головах, и гораздо менее аккуратные выходные раны, откуда вытекли потоки крови и плоти. Один мужчина лежал на спине, руки раскинуты, лицо застыло в выражении удивления. Три пулевых отверстия в груди образовывали почти идеальный треугольник. Глаза были открыты, смотрели в серое небо, покрытые тонким слоем инея. Женщина рядом упала лицом вниз, одна рука протянута вперёд, как будто пыталась дотянуться до чего-то. Затылок был разнесён — крупнокалиберная пуля, вошедшая через основание черепа и вылетевшая через лоб, унеся с собой большую часть лица. Старик — или то, что осталось от старика — сидел, прислонившись к дереву. Его грудь была изрешечена пулями, настолько много, что трудно было сосчитать отверстия. Руки лежали на коленях, голова опущена, как будто он заснул. Но лужа крови вокруг него, замёрзшая в чёрный лёд, говорила другое. Некоторые тела были в группах — очевидно, пытались укрыться вместе, но это не помогло. Пули нашли их всех. Трое молодых мужчин лежали друг на друге, их кровь смешалась в общую массу. Две женщины держались за руки даже в смерти, их пальцы переплетены. Обе получили пулю в голову — точные, профессиональные выстрелы. Оружие валялось вокруг — старые винтовки, несколько пистолетов, даже пара ножей. Но они были брошены, не использованы. Партизаны не успели сопротивляться. Или не смогли. Это была не битва. Это была казнь. Исаги стоял, не в силах оторвать взгляд. Его разум пытался обработать масштаб смерти, но не мог. Слишком много. Слишком быстро. Кто сделал это? Когда? Почему? Он присмотрелся к пулевым отверстиям, к их размеру и расположению. Аккуратные, профессиональные. Не беспорядочная стрельба, а контролируемая. Военная. Следы на снегу вокруг тел. Сапоги. Военные сапоги, стандартные, одинаковые. Много пар. Организованная группа. Гильзы. Он увидел несколько, торчащих из снега. Подошёл, поднял одну. Русская маркировка. 7.62×54mmR. Стандартный советский патрон для винтовок Мосина. Советские солдаты. Они убили своих собственных — партизан, которые должны были быть на одной стороне. Но почему? Дезертиры? Предатели? Или просто… целесообразность? Лишние рты, которые невозможно прокормить? Потенциальная угроза, которую легче устранить, чем контролировать? В войне логика становилась извращённой. Исаги услышал шаги позади. Михаэль подошёл, прошёл мимо него, направляясь прямо к полю трупов. И это было странно. Не то, как он шёл — а то, как не реагировал. Его лицо было абсолютно спокойным. Ни малейшего изменения в выражении. Глаза скользили по телам, по крови, по всему ужасу с таким же безразличием, с каким можно было бы смотреть на поле засохших цветов. Он шёл между трупами, иногда переступая через руки или ноги, и его походка была расслабленной, почти небрежной. Как будто эти люди действительно просто спали, а не были расстрелянной массой плоти и крови. Ни дрогнувшей мышцы. Ни моргнувшего глаза. Ничего. Исаги смотрел на него, и что-то холодное пробежало по позвоночнику. Это было не просто профессионализм. Это было… отсутствие. Полное, абсолютное отсутствие реакции на смерть. Как будто Михаэль видел такое столько раз, что это перестало регистрироваться как что-то значимое. Как будто человеческие тела были не более важны, чем камни или деревья — просто объекты в ландшафте. Исаги подметил это, и дискомфорт, который он чувствовал ранее, усилился. Но он не предал этому значения. Не сейчас. Слишком много всего происходило. Михаэль остановился у одного из тел, наклонился, проверил карманы. Нашёл несколько патронов, сунул их в свой собственный карман. Практично. Эффективно. Без эмоций. — Идём, — бросил он через плечо. — Здесь нечего задерживаться. Исаги кивнул, отводя взгляд от мёртвых лиц, и последовал за ним. Они обошли поле смерти по краю и продолжили путь на северо-восток. Прошёл ещё километр. Может, чуть больше. Трудно было определить расстояние в этом монохромном мире, где каждый метр выглядел идентичным предыдущему. Ландшафт не менялся — та же бескрайняя белизна, те же редкие мёртвые деревья, то же низкое серое небо. Но что-то в воздухе изменилось. Исаги почувствовал это прежде, чем увидел. Напряжение. Присутствие. Михаэль тоже почувствовал. Его шаги замедлились, рука скользнула к пистолету. И потом они появились. Из-за снежного холма, метрах в тридцати впереди, поднялись фигуры. Четверо мужчин в советской военной форме — стандартные зимние шинели, ушанки, обмотки на ногах. Вооружённые винтовками Мосина и ножами. Солдаты. Они увидели Михаэля и Исаги одновременно. Замерли на мгновение, потом начали двигаться — растягиваясь в линию, поднимая оружие. Но потом… потом что-то странное произошло. Они остановились. Не из-за команды. Не из-за тактического решения. Они остановились, потому что… испугались. Исаги видел это в их лицах, даже с расстояния. Глаза расширились. Лица побледнели. Один из них — молодой, может, двадцати лет — начал дрожать, так сильно, что винтовка в его руках тряслась. Они смотрели не на Исаги. Они смотрели на Михаэля. Один из солдат — старший, с шрамом через левую щеку — сделал шаг вперёд. Его рука поднялась, держа пистолет Токарева. Рука дрожала. Не от холода. От страха. — Ты… — голос дрожал, ломался, — ты должен сдохнуть. Слова были на русском, но Исаги уловил интонацию — ненависть, смешанная с ужасом. Кому он говорил это? Исаги не понимал. Он посмотрел на Михаэля, ожидая реакции — готовности к бою, напряжения, чего угодно. Но Михаэль просто стоял. Неподвижно. Расслабленно. Руки по бокам, хотя правая была близко к кобуре пистолета. Его лицо было спокойным. Но в глазах… в голубых глазах было что-то холодное, хищное. Взгляд хищника, смотрящего на добычу. Не злобный. Просто… оценивающий. И что-то ещё. Предвкушение. Исаги почувствовал это, и волосы на затылке встали дыбом. Напряжение росло. Солдат с пистолетом дрожал всё сильнее. Его палец лёг на спусковой крючок. Исаги среагировал инстинктивно. Рука метнулась к катане, вытащила её из ножен наполовину. Его тело приняло боевую стойку, готовое к действию. Но потом… потом перед глазами вспыхнул образ. Девочка. Маленькое, истощённое лицо. Широко раскрытые глаза. Удивление, когда пуля вошла в грудь. Как она упала, кровь просачивалась на снег… Звон в ушах. Внезапный, пронзительный, заглушающий все другие звуки. Руки задрожали. Пальцы на рукояти катаны вибрировали, не слушались. Нет. Не снова. Не ещё убийство. Не ещё кровь на руках. Исаги замер, парализованный. Тело отказывалось слушаться. Разум кричал — действуй, защищайся, выживай — но тело не могло. Образ девочки не отпускал. Её мёртвые глаза, смотрящие в никуда. Михаэль краем глаза увидел реакцию Исаги. Брови нахмурились — мгновенная вспышка раздражения, возможно, разочарования. Потом он двинулся. Это не было похоже на движение человека. Это было слишком быстро, слишком плавно. Как будто время для него текло иначе. Пистолет появился в его руке — Исаги даже не успел увидеть, как он вытащил его. Luger взметнулся, выстрелил. БАМ! Солдат с пистолетом дёрнулся, как марионетка с дёрнутыми нитями. Пулевое отверстие появилось в его лбу — маленькое, аккуратное. Он стоял ещё секунду, глаза широко раскрыты в вечном удивлении, потом рухнул назад. Остальные трое среагировали с запозданием. Один попытался поднять винтовку. Другой бросился в сторону, ища укрытие. Михаэль двигался к ним, не бегом, а быстрой, уверенной походкой. Пистолет грохотал снова. БАМ! БАМ! Два выстрела, два трупа. Один получил пулю в горло — артерия разорвалась, кровь хлынула фонтаном, окрашивая белый снег в алый. Он схватился за шею, пытаясь остановить поток, но только ускорил процесс. Упал на колени, потом лицом вниз, кровь продолжала течь, образуя расширяющуюся лужу. Второй получил две пули в грудь. Он отлетел назад от удара, приземлился на спину и не двигался больше. Оставался один. Молодой, дрожащий. Он бросил винтовку и побежал. Просто развернулся и бежал, крича от ужаса, пытаясь убраться подальше от кошмара, который обрушился на его товарищей. Михаэль мог выстрелить. Мог убить его с расстояния, легко, как остальных. Но он не стал. Вместо этого он побежал следом. И это было страшнее всего. Потому что он бежал не быстро. Не в полную силу. Он… играл. Молодой солдат спотыкался в глубоком снегу, падал, вставал, бежал снова, оглядываясь через плечо с лицом, искажённым паникой. Михаэль следовал за ним методично, сокращая расстояние, но не спеша. Как кошка, играющая с мышью перед убийством. Исаги смотрел, всё ещё парализованный, звон в ушах медленно утихал, но шок заменил его. Молодой солдат добежал до небольшого холма, попытался взобраться, но снег под ногами осыпался. Он упал, скатился вниз. Михаэль настиг его. Схватил за воротник, развернул лицом к себе. Солдат пытался бить, царапать, что угодно, крича на ломаном русском — мольбы, проклятия, всё смешалось. Михаэль смотрел на него с тем же холодным, хищным интересом. Потом его руки двинулись. Одна схватила солдата за подбородок. Другая — за затылок. И дёрнул. Резко. С силой, которая не должна была быть возможной для человеческих рук. Звук был ужасным. Треск позвонков, разрыв связок, хруст костей — всё слилось в один отвратительный, влажный хруст. Но Михаэль не остановился. Он продолжал тянуть. Крутить. Рвать. Нижняя челюсть солдата начала отделяться от верхней. Кожа растягивалась, трещала, рвалась. Мышцы обнажались — красные, блестящие. Язык вывалился, безжизненно болтаясь. Кровь хлынула — из рта, из разорванных тканей, из всех мест, где плоть больше не держалась вместе. Глаза солдата всё ещё были открыты, всё ещё живы, полны невообразимой агонии. Из горла вырывались булькающие звуки — не крик, потому что голосовые связки были разорваны, просто… звуки. Михаэль тянул сильнее. Финальный рывок. Челюсть отделилась полностью. Нижняя часть головы — от носа до шеи — оторвалась в руках Михаэля в массе кожи, мышц, зубов и крови. Верхняя часть — череп, глаза, лоб — осталась на плечах тела, но без лица, без челюсти, только красное месиво мяса и кости. Тело дёрнулось раз, два, три раза в предсмертных конвульсиях, потом обмякло, упало в снег. Михаэль стоял, держа оторванную часть лица в руках. Кровь капала на снег — кап, кап, кап — медленно, ритмично.​​​​​​​​​​​​​​​​ Он посмотрел на то, что держал, изучая с тем же холодным интересом, потом просто отбросил в сторону. Часть лица шлёпнулась в снег, оставляя кровавый след. Потом Михаэль повернулся. Посмотрел на Исаги. И улыбнулся. Это была довольная улыбка. Удовлетворённая. Почти… счастливая. Его лицо и руки были покрыты кровью. Она стекала по подбородку, капала с пальцев, окрашивала воротник шинели. Он выглядел как демон из кошмара, как что-то не полностью человеческое. Но он улыбался. Тепло, почти дружелюбно. — Ты тоже привыкнешь, — сказал он просто, как будто обсуждал погоду. К чему именно привыкнет, он не уточнил. К убийствам? К виду крови? К тому, чтобы разрывать людей голыми руками? Исаги смотрел на него, и в горле встал комок. Он хотел сказать что-то, но слова не приходили. Разум отказывался обрабатывать то, что он только что видел. Это был не бой. Не самооборона. Это была… забава. Михаэль наслаждался этим. Исаги видел это в его глазах, в той улыбке. Он получал удовольствие от убийства. Что-то внутри Исаги похолодело, сжалось. Страх? Отвращение? Он не знал. Может быть, и то, и другое. Кем был Михаэль? Действительно ли просто солдатом? Или чем-то большим — чем-то тёмным, что война не создала, а просто освободила? Михаэль подошёл к трупам остальных солдат, начал обыскивать их с той же методичной эффективностью. Нашёл патроны, немного еды, фляжку с водой. Сунул всё это в свой рюкзак. — Исаги, — позвал он, не глядя. — Помоги. У них могут быть полезные вещи. Голос был ровным, обыденным. Как будто ничего необычного не произошло. Исаги заставил себя двинуться. Ноги были ватными, но слушались. Он подошёл к ближайшему трупу — тому, что получил пулю в горло. Кровавая лужа вокруг него уже начинала замерзать. С отвращением, стараясь не смотреть на мёртвое лицо, Исаги проверил карманы. Нашёл нож — хороший, острый. Взял его. Ещё немного патронов, хотя они были для винтовки Мосина, которой у него не было. Оставил. Михаэль закончил первым. Выпрямился, вытер руки о снег, очищая кровь. Потом надел перчатки обратно. — Готов? — спросил он. Исаги кивнул, не доверяя голосу. Они пошли дальше, оставляя за собой ещё четыре трупа, добавленных к растущему счёту. Прошло несколько минут молчания. Исаги шёл автоматически, разум всё ещё обрабатывал увиденное. Наконец, он не выдержал. Слова вырвались, тихие, почти для себя: — Что не день, то приключение… — горькая усмешка исказила его губы, — и с каждым разом всё хуже. Михаэль услышал, обернулся. На мгновение что-то мелькнуло в его глазах — почти как сожаление, почти как понимание. Но потом исчезло, заменённое привычной холодностью. — Добро пожаловать в реальность войны, японец, — сказал он. — Она только ухудшается. И они пошли дальше. Мир вокруг них продолжал существовать в своём холодном безразличии. Небо медленно светлело — серый цвет становился чуть менее тёмным, но не более приветливым. Облака сгущались, низко нависая над землёй, обещая скорый снегопад. Ландшафт начал немного меняться. Плоская равнина уступала место пологим холмам, которые тянулись волнами к горизонту. Снег здесь лежал неравномерно — на вершинах холмов его сдувало ветром, обнажая замёрзшую землю и камни, покрытые льдом. В низинах он скапливался глубокими сугробами, в которых можно было утонуть по грудь. Деревья исчезли почти полностью. Изредка попадалось одинокое искривлённое деревце, больше похожее на большой куст, прижимающееся к земле, как будто пытающееся укрыться от безжалостного ветра. Ветер. Он вернулся, усиливаясь с каждым часом. Дул с севера, холодный и пронизывающий, принося с собой снежную пыль, которая свистела и кружилась, создавая призрачные миражи в воздухе. Видимость начала ухудшаться. Не из-за метели — ещё нет — а из-за постоянной снежной дымки, поднимаемой ветром. Горизонт растворялся в белой мгле. Невозможно было сказать, где заканчивается земля и начинается небо. Холод усиливался. Это было почти осязаемо — как будто температура была не просто числом на термометре, а физической силой, давящей со всех сторон, сжимающей, проникающей глубже и глубже. Исаги чувствовал, как его тело замедляется. Движения становились более вязкими. Мышцы отказывались разогреваться, несмотря на физическую активность. Пальцы в перчатках были полностью онемевшими — он не чувствовал их вообще, только знал, что они там, потому что видел. Дыхание превращалось в облака пара, которые мгновенно кристаллизовались, оседая инеем на шарфе вокруг рта. Каждый вдох обжигал. Каждый выдох забирал драгоценное тепло. Лицо онемело. Исаги не чувствовал щёк, носа. Губы потрескались так сильно, что кровь просачивалась сквозь трещины, мгновенно замерзая. Но он продолжал идти. Один шаг. Ещё один. И ещё. Впереди Михаэль двигался с той же неумолимой настойчивостью. Кровь на его одежде замёрзла, превратившись в тёмные корки. Он не пытался очиститься. Возможно, не видел смысла — скоро будет ещё кровь. Мысль заставила Исаги содрогнуться. Не от холода. Они шли через мир, который медленно умирал, становился всё более враждебным, всё более безжизненным. И где-то глубоко внутри, в месте, которое Исаги боялся признать, он начинал понимать. Понимать, почему Михаэль стал таким. В мире, где жизнь ничего не стоит, где смерть ждёт за каждым углом, где сочувствие может тебя убить — в таком мире чудовища выживают. А люди умирают. Вопрос был только в том, кем решишь быть ты.​​​​​​​​​​​​​​​​