Глава 5
2 февраля 2026 г., 20:42
Глава 5
— Итак, какой у нас план действий? – спросила я, подперев щеку рукой. — Надеюсь, это не какой-то сомнительный старт-ап. Сожительство с тобой научило меня доверять только золоту и Швейцарии, и то только после длительных бесед с психологом и финансовыми аналитиками. Ноа усмехнулся и тряхнул головой, как собака: вытряхивая то ли перхоть, то ли последние нейроны. В школе у него были ужасно ломкие, вечно грязные, стоящие ежиком волосы, которые он красил в экстравагантные, не воспринимаемые взрослым населением цвета. Видимо, это была проблема целого поколения – их радуга была черно-белой. Но фиолетовый это уже история. — Не волнуйся, Лотти. За годы нашей разлуки я научился уму разуму и теперь так просто друзей на алкоголь не меняю, – заявил он с помпезностью, которой полагались овации, крики счастья и признания в любви. — Дешевый. — Господи, Ноа, – я зарычала, приложившись лицом к ладони. — Ты невыносим. Что-то я не верю, что ты хоть чуть-чуть повзрослел. Все та же семнадцатилетняя бестолочь, которая любит лить воду. — Я тебе потом все расскажу, не беги впереди паровоза. Как только не будет никаких ушей рядом, – Он подмигнул или, по крайней мере, планировал это сделать, если бы не маска на его лице, и неожиданно оживился. Я не успела спросить, про какие уши он говорит. — Кстати, Лотти! У меня к тебе ма-а-а-аленькая просьба! Крошечная совсем. Можешь одолжить мне… эм… сколько они там просили? 4500 долларов? Или у них не доллары? Короче, эти да. Ашоки? Антанты? А да, арелимы! Да. Их. Я моргнула раз. Моргнула два. Его просьба оказалась настолько наглой, что даже сидевшая тише воды ниже травы Лили подняла бровь. — Ты сейчас серьезно? — Абсолютно! Ноа хлопнул в ладоши, и этот жест, как всегда, не имел ничего общего с эмоциональной окраской той ситуации, в которой мы оказались. — Кхем, да… Ну, значит, мы бомжи со следующего дня, – тут же сделал вполне оптимистичную аналитику он. — Или нам придется драпать. Как тебе идея, Лотти? Романтично же! Вместе в бегах, спать под звездным небом, дарить тепло друг другу через наши тела. Благодать! Против воли я вообразила картины нашей совместной беглой жизни. Той самой, где мы перебираемся от города к городу, напрашиваемся в дома к сердобольным женщинам, спим на полу или твердой земле. Где не несем никакой ответственности за свои поступки, можем спокойно тратить часы ночной службы, чтобы рассматривать пенящиеся на небе галактики и размышлять о своем месте на этом звездном полотне. Где мы бегаем от разъяренных сельских жителей из-за пропавших неведомым образом украшений из дома местного зажиточного кулака или спасаемся от диких зверей в густом беспроглядном лесу. Где забираемся в местное казино, грабим его, растрачиваем все деньги за один вечер и оказываемся в черных списках всех держателей полулегальных фирм страны. Где один ловит шальную пулю, а второй спивается с горя и умирает от панкреатита. С показа оживленного красочного кино меня вырвала Лили, которая взволнованно дергала меня за плечо. Нет-нет, конечно, все эти картины принадлежат к жанру хоррора. — Не дай Бог. — Не дай Адонай. Ну, здесь так говорят. Всезнающий Адонай и все такие. Так что выражайся по правилам, Лотти. — Иди ты… – выразилась я понятно на любом диалекте, показав ему его судьбоносный путь. — Куда ты деньги все потратил? Или ты реально пришел на аукцион выкрикивать самое большое число на твоей памяти? — Скажем так… инвестиции в себя, – Ноа отвел взгляд и под невинный свист стал бормотать что-то о погоде, о природе. — То есть ты накупил кучу бесполезных шмоток? — Не кучу, а кучку, – оправдание получилось слабоватым, на троечку и всего пару отсуженных месяцев в суде. — Кучка – это то, где твоя ответственность находится. А то количество бесполезного барахла, которое ты покупаешь на бюджеты маленьких бизнесов, – это преступление против человечества. У Ноа определенно был подготовлен еще список острот, которые и я была готова парировать, – что-то вроде нашего личного «словесного фехтования», спорта, выдуманного двумя остряками для самих себя. Но рефери поднял желтую карточку – к нам в комнату снова ворвалась толпа работников. — Адоним Акаши! — П-пожалуйста, пройдемте с нами! Адоним Мэттью хочет с вами пого…! — Чертовы NPC… Приглушенный, гортанный рык оказался таким неожиданным, что я не сразу поняла, что он исходит от Ноа. Да, мне действительно нужно время, чтобы заново привыкнуть к нему. — Вы не понимаете человеческой речи?! – голос Ноа не стал спокойнее или тише, когда он обернулся к кучке трясущихся работников. Они жались к косяку двери и осторожно пятились назад, явно жалея о своей поспешности. — Так сложно выполнить одно тупейшее поручение – не лезть, пока не дали команды?! — Н-но… мы… – пробормотал один из работников, но тут же зажмурился, как будто его ударили по лицу. — Вон! У них не получилось ослушаться приказа. Хотя исполнить его каждый хотел гораздо больше, чем настоять на своем, поэтому совсем скоро наша комната снова опустела. Но былой настрой было уже не вернуть, хотя никто и не пытался. По лицу Ноа прокатывались волны раздражения, а между зубами мелькали ругательства. — Эти NPC выводят меня из себя, – сказал Ноа, массируя виски. — Почему NPC? — А кто это еще, кроме как NPC? – Ноа усмехнулся, и знакомое веселье появилось в голосе. — По-твоему они заслуживают звания повыше? Или просто слово не нравится? Хочешь от англицизмов избавляться? — Это обычные люди, просто выполняют свою работу. Ты слишком строг с ними. — Ох, господи, Лотти, – Ноа раздраженно закатил глаза. — Откуда эта демократия и сердобольность? Особенно к дерьмовому машинному коду. Я не думал, что ты будешь той, кто обольстится нейросетями. Фу, Лотти, фу! — Машинный код? Ты настолько недооцениваешь воображение Бога? — Как можно хоть немного в него верить, если только после смерти тебя отправляют в мир магии? – Ноа усмехнулся и щелкнул пальцами. Его белые волосы стали шевелиться и излучать чистый свет. — Ну, а так-то да. Этот мир – скучный искусственный симулякр, который пытается подменить отсутствие оригинальности магией. Какому-нибудь задроту, может быть, и вколет, но у меня планка слегка выше плинтуса. Меня не избивали за школой, и меня мама любила. — Про маму и школу – чистая ложь. Мы снова сцепились кулаками, но в этот раз Ноа, потерявший самообладание от моих психологических атак, поддался первым – он недовольно гундел что-то под нос, пока поправлял одежду и демонстративно не обращал внимания на синяк на шее. — Аргх… Ладно, Лотти. Мне еще нужно кое-какие дела решить. Некоторые NPC присуждают себе слишком много важности… и мир в это верит. Приходится мириться. Смирение Ноа было живописным и дублированным – на всякий случай даже шрифтом Брайля. Его рот был искажен, и даже из-за серебряной маски гримаса раздражения проступала, как убежавший кофе. Ноа даже перестал левитировать, и еще долго тяжелые шаги отбивались о стены постоялого двора, отпугивая как злых духов, так и испустивших дух. Засиживаться здесь не хотелось, потому я тоже пошла на выход. Но и здесь меня настигли – тотчас «столпы правопорядка», слуги, которые хорошо спрятались от гнева Ноа, увели нас с Лили обратно в комнату. Впервые у меня проснулось желание позвать на помощь Ноа, но я бы скорее съела свои трусы. Пришлось терпеть. А терпеть нужно было многое – по крайней мере, дискуссионные решения из мира моды. У слуг было свое представление, в какие шелка меня одевать и каким дихлофосом душить, и мое мнение их не волновало. Это пробудило бездействующую Лили, и в своей мести за транквилизатор она, пусть и не одержала победу, но явно нанесла противнику серьезный ущерб: самый пугливый из прислуги еще неделю ходил с царапинами по всему лицу. Уличный солнечный свет превратился в свет в конце туннеля: старательные работники перестарались, вложив в наши образы все свои силы и все свои средства для ухода. Нас надушили и покрыли маслами до той степени, что между пальцами скользило, а воздушные шаровары плотно прилипали к ногам. Лили нарядили в красивое платье как куклу: пышное с рюшами и крайне зауженной талией. Платье ей совсем не нравилось. Она рычала, щетинилась, а работники водили вокруг нее хоровод, уговаривая, чем придется. Просили и меня ее угомонить, но я только качала головой, что, ну, извините, бессильна, инглиш нот спикинг. — Йо! – позвала я Ноа. Он как раз вышел с постоялого двора через главные двери и сейчас был на достаточном расстоянии от нас, которых вывели через служебные. Гримаса раздражения с него не сползла, и даже новый дорогой костюм (на который и ушли все наши деньги) не задобрил его. Но окликнуть его снова я не успела – прямо как у ребенка, внимание Ноа сместилось на что-то, и он увяз в этом с головой. В этот раз несчастливый билет вытянул мальчишка с торгов. Адони Имос старательно жался к своему ахалтекинцу, которого снимал с привязи. Красивый белый конь лишь иногда тряс благородной вытянутой мордой, но сохранял спокойствие в отличие от своего хозяина. — Ну, что, собачоночка моя, как у тебя дела? – невинно залепетал Ноа, приобняв трясущегося парня за плечи. Он напоминал гопника, которого боишься не когда он тебя прижимает к стенке, а когда по-дружески расспрашивает про выходные и как там у отца дела с машиной. — Как тебе городок? Прикольненький, да? Для дурачков, как ты. Много сюда, наверное, приезжают папиных сыночков. Такие же щеночки, как и ты. А ну-ка дай потискать! Ну, дай! — Вы… – пробормотал парень, переливаясь всеми цветами радуги, пока Ноа замешивал тесто из его щек. — Перестаньте издеваться. Я… Я бы никогда не поехал в такую даль просто так. — А че так? Плохо живется под папиным крылышком? Говорить уверенней у парня не получалось – Ноа так плотно жался к нему, что нос молодого парня упирался ему в грудь. — Что… Что вы себе позволяете? Вы не можете говорить таких вещей незнакомому человеку. И… не трогайте меня! — Боже, ну и курятина же ты, – Ноа издал раздраженный стон и вдруг вцепился в мальчишку с новой силой. Его ладонь впилась в чужое плечо и почти подняла над землей. — Ну что, адони Имос, готов со мной устроить забив? Давай выйдем раз на раз! Может, папка наконец гордиться тобой будет! Парнишка весь задеревенел, а в глаза затесалась паника – как будто в суде ему зачитали преступающий международное право приговор. На радужке глаз, которые так же покрылись потом, показалась сама смерть. — Вы… вы что. Вы что такое говорите? Нет-нет, я не… я не могу. То есть… меня такому не учили. В Семинарии. Да и я просто… просто Архонт! Не какой-то там Херувим или Сила. Я… Я… Адонай Всезнающий, вы же не всерьез, верно? Понимаете, Серафим Акаши. Сейчас. Сейчас век такой! Младший хор боевому искусству не обучают. Я же всего лишь Архонт, мне только сидеть в посольствах и… и переписью заниматься. Бумажками всякими заведовать. Никогда. Никогда сражаться не учили…! Пожалуйста, не надо. Не надо, Серафим Акаши, Я… Я… Но Ноа не отставал. Неожиданно его губы разверзлись в кровожадный оскал, острые белые зубы оголились, и даже на расстоянии я почувствовала жар. Воздух из пространства вокруг начал выкачиваться, а острота зрения снижаться – видеть я могла только их двоих да заволновавшегося коня. Темнота накрывала со всех сторон, но больше всего ее было сверху, как будто на нас спускали небо. — Да ну? – голос Ноа был наполнен медом, но он начал искажаться, звенел, как сломанное радио, и каждое его слово отзывалось болью в черепной коробке. Еще чуть-чуть, и полилась бы кровь. — Может быть, самое время что-то поменять? Опасность может нагрянуть отовсюду. Его голос стал еще более угрожающим, в нем трещали угли и свистело железо. Волосы трепетали, превращая его в Медузу Горгону. Мальчишка же стоял ни жив ни мертв. Он трясся, как крольчонок в кольце анаконды, глаза испуганно смотрели вверх, и мел казался более пигментированным, чем его лицо. — Например, – снова сказал Ноа, и из носа и уха мальчишки заструилась жирная бордовая кровь. — От своего отца. Ах-ха-ха-ха-ха-ха! В тот же момент кожа лица, запястий, шеи и голеней адони Имоса натянулась, побелела, стала подниматься горкой. Наружу рванули бордовые цепи: они произрастали из самого тела мальчишки, из его крови, которая брызгала наружу. Цепи в мгновение ока обвили адони Имоса по рукам и ногам, стиснули шею так, что он не мог пошевелиться. Мальчишка заорал. Но крик быстро потонул в кашле, потому что ему больше не давали дышать. Адони Имос вертел головой, которая быстро белела, а шея синела и превращалась в один сплошной синяк. По его лицу бежали слезы и сопли. — Ах-ха-ха-ха! Ты похож на жалкую рыбину. Которую и продать-то нельзя, больно уж костлявая и горькая! Ноа продолжал хохотать. Он смеялся и смеялся, и с каждой секундой тиски сжимались все сильнее: голова мальчишки вспухла и начала напоминать воздушный шар, раздувшиеся пальцы дергались, как сосиски. — АХ-АХ-АХ-АХ-АХ-АХ! – Ноа снова засмеялся, когда сильнее сдавил чужую шею. Я видела, как выпучились глаза мальчишки, как они готовы выпасть из орбиты. Это была та секунда, когда я поняла, что нужно останавливаться. — Ну, все, достаточно, – бросила я, подходя ближе и кладя ладонь на плечо Ноа. Я заметила, что он дернулся, как будто его вырвали из транса, но никто из нас не подал виду. Тогда Ноа разочарованно вздохнул, но все-таки щелкнул пальцами. Кровавые цепи ослабли и быстро спрятались обратно под кожу мальчишки, на нем не осталась даже рубцов, только синие губы, белая кожа и бешеные глаза. Отступила и темнота, стало гораздо легче дышать. Показались и другие люди, которых скрывал туман: они перепугано жались к стенам зданий и неслышно молились. В окне гостиного двора Сэм до треска сжимал плечо Мэта, который так плотно прикусил сигарету, что та разломалась пополам. Адони Имос грохнулся на колени. Он глубоко хватал ртом воздух и растирал шею руками. — К-как… как… о-откуда вы з-знаете эту м-магию? Только… только отец так умеет… — Ну, как видишь, твоего папку было очень легко скопировать, – рявкнул растерявший всякий интерес Ноа. — Пусть лучше выбирает пароли на теле… Я боднула Ноа в плечо, и тот проглотил неуместные комментарии. — Ты его сейчас до инфаркта доведешь. Адони Имос нервно перебрасывал взгляд с него на меня. И когда я посмотрела ему в глаза, он заплакал. Слезы полились с новой силой, нижняя губа начала дергаться, и он заблеял сквозь всхлипы: — А-адоним… А-адоним… вы… вы так добры… С-спасибо вам. Меня позабавило, как мало понадобилось парню времени, чтобы понять баланс сил в нашем дуэте, но всякий едкий комментарий исчез вместе с двумя тонкими руками, которые обвились вокруг моей лодыжки. Мальчишка был так испуган, что втирал слезы мне в шаровары. — Ну-ну, прекрати, – смущенно попросила я и похлопала его по голове. — Ты уже взрослый мальчик, не нужно плакать. Ты же не умер, верно? Никогда нельзя плакать, если жив. Это была самая отвратительная воодушевляющая фраза на моей памяти. Но мальчишка купился и зарыдал в два раза сильнее. Я напряглась, где-то на фоне рыгнул Ноа и зашипела Лили. Она даже перестала рвать на себе платье и теперь ревниво смотрела на нас двоих. Перебарывая брезгливость, я крайне аккуратно погладила мальчишку по голове и насилу отцепила от себя. — Давай, собирайся. Приводи себя в порядок и, ну… давай. — К-конечно, – он еще раз всхлипнул. Противоестественное чувство вынудило меня дотронуться до его головы и снова погладить. — Хороший мальчик. Я развернулась, а он (слава Богу) остался сидеть на месте и вытирать лицо. Отбежавший в сторону ахалтекинец осторожно подошел к нему и стал вылизывать ему загривок. Ноа стоял рядом и недовольно сопел: — Да пошутил я. Пошутил. Ну, Лотти. Почему он шуток-то не понимает, а? Да и че сразу в штаны срать. Я отреагировала не сразу, а только когда мы отошли на некоторое расстояние. — Когда ж ты денежный нюх наконец-то разовьешь? Запугал парня до смерти, так все равно шиш с маслом. Я не смогла сдержать смешка. Сценка снова пробудила ностальгию, ведь была точной копией того, как Ноа вымогал у младших классов обеды. Заговаривал, запугивал, перегружал сенсорные каналы, как цыганка в толпе, – и пюрешки с котлетой как не бывало. Только потом я услышала, как Ноа заливается довольным хохотом. Так смеются люди, которым открылась дверь в Нарнию. Так смеются люди, обнаружившие, что земля не стоит на трех слонах, а шарообразна и является центром Вселенной. Он обернулся, и адони Имос съежился так, как будто в него выпустили целую обойму. — Ну, бывай, собачоночка моя. Передавай бате привет. Когда мы отошли уже на достаточное расстояние, краем глаза я заметила, как Адони Имос следит за мной тяжелым, ничего не выражающим взглядом. Но хватило лишь крошечного движения головой, чтобы он тотчас отвернулся и спрятал горящие щеки. — Ну, так ты мне расскажешь, как нам наружу выбираться? Я поймала себя на странной мысли, что веду себя так, как будто ничего не произошло. Хотя ничего действительно не произошло, ведь никто ничего не засвидетельствовал: люди отворачивались и занимались своими делами, мамочки уводили детей подальше. Ноа приоткрыл рот, но строгий, ледяной голос из-за наших спин не дал ему заговорить. — Серафим Акаши. Ноа лениво, с подчеркнутой раздраженностью развернулся, и его позеленевшему лицу было понятнее любого психоанализа. Никто не мог испугать Ноа, даже двухметровый громила с протеиновым шестиразовым питанием. — Ах! Телохранитель. Или лучше сказать «тельцехранитель»? Куда это ты запропастился, герой, пока твоего нанимателя унижали? Гулял где-то, в штанах мокрых от страха сидел, а как опасность миновала, так и появился. Жалкое зрелище. Пойдем, Лотти. — Серафим Акаши, – повторил телохранитель даже тверже, чем в прошлый раз. — Я вызываю вас на дуэль. Кажется, весь город замолчал. Тишина была такой плотной, что слышно было каждый вдох. Какая-то женщина уронила цветочный горшок и коротко вскрикнула. Курящий мужчина обжег пальцы и сдавленно ругнулся. А ребенок споткнулся, грохнулся на землю, но не пискнул, до боли сжимая челюсти. — Ухты… Дуэль. Даже такое слово знаешь, – в голосе Ноа мелькнуло ледяное презрение. Произносимые им слова изменили агрегатное состояние и уже сами могли причинить боль. — Даже семью свою не пожалеешь? Они будут горько плакать, когда им твой искалеченный труп пришлют. Радоваться останется, если со всеми конечностями. Решительное выражение лица телохранителя не пошатнулось. Он все так же стоял на месте, пристально, почти не моргая глядя на Ноа, только вздувшиеся мышцы на шее и кулаках сдавали то напряжение, которым было переполнено его тело. — Ну? Вали. Поиграл в героя? Деньги свои отработал? Все, молодец. Я, конечно, люблю хорошее шоу, но я еще и циник очень противный. Избивать лежачего становится скучно к третьему разу. Давай, вали. Никто твою репутацию бесстрашного скинхеда не уничтожит. Но решительность на лице телохранителя не дрогнула. Он продолжал смотреть на Ноа прямо, с поднятой головой и сжатыми кулаками. Это был взгляд человека, готового убивать. С четкой уверенностью, что другого выхода нет. И даже Ноа ощутил эту пустоту интерпретаций, безысходность выбора: возможно, так выглядели самураи, совершая сеппуку, или советские солдаты во время сталинградского «Кольца». — Я тебя понял. Слова Ноа не были наполнены никакими эмоциями, они и не звучали как устная речь, но какой-то юридический термин – не сотрясся воздух, – и ни одна живая душа не дернулась, ведь эти слова не пугали, но утверждали. Ноа не делал лишних движений, а потому аккуратно снял с себя плащ и протянул его мне. На его лице появилась милая улыбка: — Лотти, подаришь мне поцелуй на удачу? — На твоей могиле. — Никогда не работало… – пробормотал Ноа, зачесывая волосы и разминая руки. — Ну… Я давал тебе шанс, а ты его проигнорировал. Без обид и кровных месть, хорошо? Окружающие инстинктивно отступили, нервно вглядываясь на «море», которое вот-вот начнет штормить. Я видела, как Сэм и Мэт нервно переговариваются внутри здания, а Вася прильнул к окну так, что вот-вот проломит стекло. — Я буду использовать магию по минимуму, не хочется от хорошенького города щепки оставлять. Я слышала, как некоторые жители начинают переговариваться. Нервно, взволнованно, иногда – с предвкушением. «Серафим Акаши будет драться?! Мы увидим Серафима в действии?!» – «Он не будет сражаться в полную силу. Слава Адонаю» – «Но это все равно такая возможность! Один на миллион» – «Но даже так сила Серафима Акаши пугает… она очень похожа на силу Серафима Сурьи Акаши» – «Другой Серафим? Ты встречался еще с одним Серафимом?!» – «Ам… Ну… Когда в Хадаре был на День Единства, мимолетом увидел. Эта пугающая сила у них все бьет через край» – «Везунчик» – «Жалко, конечно, того парня» – «Это, кажется, один из этих… ну… ты понял» – «Данши? Все понятно. Тем и лучше. Хотя я все равно их жалею, у них же есть чувства» – «Не знаю насчет чувств, но никто не хотел бы быть сожженным заживо» – «И то верно». — Ну, что, начинаем? – лениво спросил Ноа. — Я спрашиваю именно потому, что не считаю это за реальный бой. Все-таки настоящие войны начинаются не по расписанию. Он усмехнулся и рванул с места. Безумный, леденящий кожу смех наполнил улицу. Я видела, как он проносится по земле, как золотая молния, и бело-фиолетовые языки пламени на его кулаках сверкают, как ленты художественных гимнасток, когда он наносил удары. Его оппонент тоже вступил в рукопашный бой: он ловко уклонялся и блокировал выпады – с каждым новым разом гарью и печеным мясом пахло все сильнее. Иногда они разлетались в стороны, ноги каждого со скрипом оставляли горячие полозья песка, но тут же летели друг на друга, не сбавляя темпа. Когда они снова поднялись в воздух, Ноа оказался спиной к сопернику. Лишь на мгновение, ведь они вот-вот приземлились бы, но опытному бойцу этого было достаточно. Я видела, как напряжено лицо мужчины, как кровь течет по его лицу, а один глаз и вовсе заплыл. Но этот вид исчез в зеленом свете: вокруг его лодыжек заискрились зеленые кольца. Они пульсировали и троились, так быстро, что, скорее всего, копировали сердечный ритм. Это произошло за доли секунды, пока они находились в воздухе. Я увидела, как дернулся Ноа, и моргнула, потому что яркая вспышка света скрыла их от наших глаз. Все, что я могла – это слышать. И я услышала. Я услышала тяжелый удар, как мешком муки об асфальт. Потом – треск, как будто машине подорвали шины, и ее колеса стираются дорогу. А потом я почувствовала еще больше гари. — Никита!!! – перепуганный голос сотряс округу. Когда свет перестал жечь глаза и стал терпимее, я протерла глаза и увидела неподвижное человеческое тело. Нет. Нет. Это был не человек. Это была бездыханная груда железа. То, чем раньше был телохранитель, сейчас валялось у фасада здания. Его корпус был помят, одна рука вылетела из гнезда, а на ноги и смотреть было страшно: вместо них осталась лишь лужа расплавленного железа. Голова робота свисала, как у настоящего человека, но дыра в черепе, оголяющая провода, не давала позабыть, что это было на самом деле. — Н-Никита! – снова взвизгнул адони Имос и бросился к груде мусора. — Ты… Ты… Нет… Нет-нет! Меня… меня ж папа убьет! Он сказал, что это последний Данши. Он был у меня всего полтора месяца… Я осторожно посмотрела на Ноа. Он стоял на другой стороне улицы. Его дыхание было спокойным, как будто он совсем и не напрягался, только волосы были слегка взъерошены. «Это же… Это же Данши с кровью усиления! Редкий, я слышал, что они очень дорогие». – «Да в принципе, если Данши может применять магию – это уже большая надбавка. Этого пацана точно хорошо кормят дома». Несмотря на циничность, их разговор был нервным и тяжелым. Люди с подозрением и страхом посматривали на груду металла, и только парочка тихо переспросила: «А это, ну, убийство или как?» – «Серафиму все можно». Тем временем Ноа молчал. Это не было свойственно ему. Он не был тем типом людей, которые после секса или хорошей потасовки замолкают и пялятся на ночное небо. У него всегда было, что сказать, как сострить и про что начать болтать в ту же секунду. Я снова осторожно посмотрела на него. Странное предчувствие сдавило грудь. И оно не подвело. Потому что Ноа резко поднял голову и ладонь, с которой на землю безостановочно катилась кровь. Он приоткрыл рот и пошатнулся. — Спирт сюда! – закричала я громко, как мог кричать гром, вынуждая сонное царство содрогнуться. — Серафима Акаши отравили! Мое сердце бешено колотилось, когда я подхватила Ноа за плечи, а он белый и холодный свалился на меня. Мэт и Сэм оказались рядом в мгновение ока, Мэт все понял без разжевывания, и начал обрабатывать все те небольшие порезы, которые были получены в драке, а Сэм по его указанию разводил активированный уголь.
