Глава 11
2 февраля 2026 г., 20:42
Глава 11
Тот день выдался необычайно хорошим. Власть прислал письмо, сообщая, что задерживается, и так радовался этому, что у меня защипало глаза. Он обещал обязательно привести «что-то вкусное и непросроченное, как в этом Херсине». Конечно, меня до сих пор тревожила ситуация, в которую я себя загнала. Особенно, если не выносить за скобки, что помощница Власти мертва. Тот металлолом, который я нашла в шкафу, так и не превратился в карету. Я, конечно, начала подметать следы: наплела Мэту, что в отсутствии Власти его помощница из комнаты выходить не будет, организует там шедарское «посольство». Власть же, сам того не зная, мне подыграл: притащил кучу еды от «каких-то своих проверенных людей, чтоб не потравили», поэтому девушку не должны были беспокоить. Но это была только отсрочка неизбежного. В конце концов, и моя шапка загорится. Удивительно, но я не чувствовала никакого страха или жалости, во мне не двигался рычаг, отвечающий за мораль, было только сухое, циничное сожаление. Сожаление о том, что я могу попасть в тюрьму или буду вынуждена бежать. Я знала, что такое поведение неправильное. «Почему же неправильное? – скучающий, мерзкий голос прошептал мне на ухо, и страх того, что я оглохла, заставил меня дернуться. Он звучал слишком реалистично для опухоли моего воображения. — Знаешь, Шарлотта, ты звучишь слегка… хм… лицемерно. Для того, кто днем ранее убил человека. Может, поубиваешь время, перечисляя все свои грехи? Главное, сделай сексуальное лицо и скажи, как тебе жаль». Я стиснула зубы и встряхнула головой. Глухота исчезла, как и противный голос, и я вдруг оказалась там, куда хотела прийти. На горе около храма.***
Засыпающий мир был окрашен в оранжевый. Встречая рассветы, закаты и новые ветки времен, храм, обласканный волнами света, вырастал из-за каменных и деревянных бородавок человеческих жилищ. Он был пристанищем безвременья в застрявшей суете сует жизни. Он напоминал Атлантиду, которая утонула уже в годы своего расцвета, ведь вода хранит воспоминания и о будущем. Эбед эль пропалывала клумбы, и ни один сорняк не мог ускользнуть из-под ее рук. Она о чем-то тихо пела, и в этих лучах нежного звука был зов – незаметный, который ухватывается боковым зрением во время ночной прогулки по мегаполису, который заставляет остановиться и посмотреть на небо или немигающие наперебой фонари. — Добрый день, – сказала я, неуверенная, что меня услышат. Эбед эль не обернулась ко мне, продолжая свое занятие. Каждое ее движение было выверено, касание – нежным, что даже капризные кусты не спорили с ее решениями. — Добрый. Вы что-то хотели? «Вы что-то хотели?» Я снова вспомнила Лабранг. Я никогда до этого не была в Китае, и в Тибете оказалась раньше даже Пекина и Шанхая. Меня до сих пор временами поедает стыд, что я, в общем-то, и не ждала от него многого. Всю жизнь я дружила со скепсисом и рекомендациями ВОЗ, а не альтернативной медициной и верой в какую-либо «жизненную энергию». Ехала туда ради галочки рядом с одним из главных буддийских монастырей. Но контраст величественных храмов «перерожденцев», учителей и сынов традиции Гелуг, с низенькими, не отопляемыми домами из глины, на ручках которых висели целлофановые мешки с диетическими лепешками, я запомнила навсегда. Я помню огромную красную толпу с желтыми хохолками в Большом зале Сутр, разношерстные статуи Будды, десятки храмов с алтарями и прекрасный вид на тибетскую природу и спрятанную в ней сокровищницу, который открывается с золотой пагоды Гонтанг. — То, что здесь написано, – «благословеннорадостный храм», – пояснил мне человек, пока я колебалась перед входом к статуи Майтрейи. Перед ним стояла черная, как уголь, доска, и золотым тиснением было написано что-то на четырех языках. Я гуляла тогда в одиночку, без экскурсовода, а потому очень многое для меня оставалось загадкой. — Я приехал сюда для изучения сюжетов Кхама и Амдо, так что могу немного рассказать про традиции рисования тангка. Если у вас, конечно, найдется свободное время. — Буду только рада. Вы очень хорошо говорите по-русски. — Правда? Спасибо. Хотя я лично так не считаю. — Тогда почему приняли комплимент? — Потому что русские не любят, когда кто-то стесняется похвалы. Лицемерие для русских – это грех страшнее самоубийства. Прошу прощения за сравнение. Я слегка усмехнулась и покачала головой. — Вы многое знаете о русских. Не хочу показаться расисткой, но сейчас вы производите впечатление либо бурята, либо казаха. Вы меня случайно обмануть не пытаетесь? Человек засмеялся, заливисто и дружелюбно, с тем комфортным уровнем шума, который не вынуждает смеяться в ответ, но заставляет улыбку саму собой выползать на лицо. — Вот это – настоящий комплимент, мне аж неловко стало. Такого в жизни мне еще никогда не говорили. Но не волнуйтесь, мой родной город Гуанчжоу. — И даже не Харбин? Вы мало стараетесь, тайный агент. Чтобы понравиться русской девушке китайцу обязательно нужно жить в Харбине. — Если вы согласитесь переехать со мной в Харбин, то я буду рад исправить эту небольшую оплошность. Хотя непременно буду скучать по цзяоцзы своей матушки. Но если вы научите меня лепить пельмени, то, вероятно, я переживу и эту потерю. — Вы уже хотите, чтобы я куда-то с вами переезжала? А вы зря время не теряете. Настырный товарищ, однако. — Я предпочитаю «целеустремленный». Окраска слов другая. У вас не будет еще каких-то слов, чтобы описать меня? Я наклонила голову и внимательно осмотрела мужчину с ног до головы. — Мнение о человеке не формируется за один день. Да и меня жизнь научила тому, что к «китайским сокровищам» стоит приглядываться, не доверять на глаз или первое слово. Если вас устроит лишний день уделить «познанию», а не ночи в борделе, то и я сама буду не прочь… найти парочку слов. Мужчина замолчал. Хотя я до сих пор четко не видела его лица, я знала, что он покраснел. Багровые пятна неаккуратно, игнорируя даже качественный макияж, оккупировали его: даже шея стала напоминать вареного рака. Он не говорил какое-то время, прежде чем прочистил горло и пробормотал, стараясь сохранить такой же спокойный тон. — Прошу прощения, если произвел такое поверхностное впечатление. Я… буду счастлив, если вы захотите узнать меня получше. Меня зовут… Картинка начала таять, как и невидимое лицо мужчины – А-Сю, это точно был А-Сю. Исчезли голоса, исчез чистый, но немного тяжелый горный воздух, исчез приятный одеколон, исчезло прохладное солнце того дня. И осталась только тяжесть на душе. И слезы. Я почувствовала, что плачу, когда капля сорвалась с подбородка, а сама как будто обменяла зрение на минуту в раю. Когда я оттерла глаза, то увидела только Эбед эль, которая точно так же, но как будто гораздо тише занималась своей рутиной – в этот раз подвязывала кусты. — Ваше место очень уютное, Эбед эль. Вы единственная, кто за ним ухаживает? — У храма Белой звезды много служительниц. Да и все звезды на небосводе своим светом помогают его процветанию. Звезды милосердны и добры, даже если не имеют физической оболочки, а потому благодаря их устремлениям мы и наша вера продолжает жить. — А во что вы верите? Эбед эль медленно повернулась ко мне: не растягивая время, но просто не чувствуя его важности. Звезды в ее глазах были холодны, но всеведущи. — В звезды, конечно. В нашем мире можно верить только в кровь и звезды. — Кровь? Как можно верить в кровь? – переспросила я, и Эбед эль снова ответила только спустя какое-то время. Как будто ей было нужно, чтобы вопрос пронесся по каждой клеточки ее тела, чтобы попал в кровоток и усвоился организмом. — В кровь верят испокон веков. Кровное родство с идолами высоко ценится, на таких людей возлагаются огромные надежды, даже если они безосновательны. Каждому хочется найти в своей родословной связь со звездами, Первыми или Адонаем. — Разве можно быть родственником звезд? Волосы Эбед эль шевелил ветер, они подпрыгивали и попадали ей на лицо, но каменную маску ничто не могло сдвинуть. — Конечно, можно. Звездные дети редки, но каждый из них сотрясает мир, как не смог бы никто другой, – Она задумалась. Так же, возможно, на несколько столетий. — Думаю, так говорить неправильно. Не «сотрясает», но меняет существующие порядки. Я совсем не ученая, ума во мне мало, но я точно знаю, что звезды особенны. В них есть силы менять объекты местами. Эбед эль удивилась бы, узнав о гравитации и небесной механике. Первыми учеными всегда были наблюдатели – и именно самые скромные понимали свою ценность только после смерти. Но мы не смогли поговорить про космос и астрофизику. Эбед эль подняла голову, платок на ее лице приподнялся, но так и не раскрыл никаких тайн. Тучи сгущались, но звезда Матерь все еще выглядывала из-за облаков, даря им небольшой загар. — Сегодня пойдет дождь. Мне нужно укрыть цветы и подготовиться к ночи. Прошу меня извинить, – Она развернулась к храму, как будто ей нужно было восстановить свою невесомую оболочку, которую потревожили как хрупкий стебель анемоны. — Загляните ко мне завтра, если я вам еще буду нужна. Шуршание ее легкой одежды о готовящуюся умирать траву и ненавязчивое, как стук маятника, шарканье остались моими собеседниками. Никакой темно-фиолетовой жижи после себя она не оставила.***
Той ночью действительно пошел дождь. Ноа чувствовал себя просто отвратительно, и сон на закате да при намечающейся грозе только усугубил его самочувствие. От доктора он отказался, и я не могла перестать переживать. Но Ноа просил не беспокоиться, и я хотела верить ему. На гостином дворе я рухнула на кровать без задних ног. Но отдохнуть мне не дали: Мэт и компания ловко утащили меня на кухню, не обращая внимания на то, что я была не активнее лежачего камня. — Эй, Аметист, держи шашлычка! Сегодня жарили! – Айрат прорвался через мои мысли, как через горсть кеглей, с тарелкой ароматного куриного мяса. Из-за его спины показался и Вася – весь в соусе и с деревянной лопаткой в руках. — Ты ж худющая вся! Скоро превратишься в призрака, как та баба! Ну, что с Властью приперлась. Ничего не ест, ничего не пьет, не говорит. — Прям как в Хадаре любят, – задумчиво пробормотал Вася, жуя мясо. — В смысле? — В прямом. Они там любят, чтобы ни жирочка в теле не было! Плоский живот, худющие ноги, шея длинная, чтоб все кости на виду. Ужас… мы ж даже курицу такую на суп не возьмем! Тем более бабу! Как я ее от мужика отличать буду, если у нее спереди ничего нет? — Да они там совсем с ума посходили, – закатил глаза Айрат и сморщился, когда прикусил хрящ. — Говорю ж, им делать нечего, только людей портить остается. Я только радоваться могу, что их «прохресс» до нас не дошел. — Верно. Не отупели зато. Они вдруг замолчали, безучастно смотря перед собой. Айрат и Вася жевали шашлык нехотя, как будто их заставляли, хотя мясо было нежнейшим. Но и у меня во рту стало кисло, и я начала жевать его медленнее, рассасывать, чтобы не выплюнуть. — Ты же тоже… — Ага, – тихо пробормотал Айрат и проглотил кусок только потому, что для него недоедать – смертный грех. — Я ж его голос услышал. Тип… «Да, конеш, не отупели? Да вы быстрей самых тупых людей планеты тупеете. Рекордсмены. Будь у нас спорт по деградации, вы бы были вечными чемпионами». — «Про вас книги должны писать, в учебниках биологии целый параграф выделить. Про самых тупых людей мира». — «Вас должны как экспонат показывать. Как обезьянок в зоопарке держать». — «Если не побреетесь, за мартышек сойдете. Никто не отличит». — «Если еще раз напортачите, будете себя продавать, чтобы долг возместить». — «Вы мне благодарны должны быть, что я вам работу нашел». — «Пропали бы без старика Сэма, а вы меня со свету сжить пытаетесь…» Они снова замолчали, и в этом молчании было какое-то невысказанное чувство, про которое эти двое парней ни одной книжки не читали. Их рты двигались – и мне показалось, что они это делают, чтобы скрыть трясущиеся челюсти. Вдруг Айрат сделал глубокий вдох и хрюкнул. — У меня бутылочка завалялась. От Сэма прячу уже как месяц. Ну, помнишь, когда продавали ту большую партию. Я думал на днюху открыть… Но раз такие дела. — Ты уверен? – Вася недоверчиво посмотрел на него и понизил голос. — Там все-таки… Пять арелим за бутылку. Зачем так шиковать. Оставь. У меня попроще коньяк есть. — Хорошо, – Айрат довольно выдохнул и прочистил горло. — Все равно через полчаса плевать будет, что пить. Айрат приобнял Васю за плечо, и они оба посмотрели на меня, все еще дожевывающую свой шашлык. Крошечные глаза Айрата округлились, и он стукнул Васю по голове так, что к завтрашнему утру у него точно вырастит рог. — Ты чего мне тут зубы заговариваешь? Почему у Аметист тарелка пустая? Она же от голода помрет! — Может, потому что это ты у нас за троих ешь, а у Аметист нормальный аппетит и не конский метаболизм?! Они пререкались какое-то время, рвались меня накормить, потом вспоминали Сэма, чуть ли не повалились на пол, разрыдались в три ручья, снова начали по-свински хохотать, и так по кругу. В конечном счете, Вася притащил авоську с бутылками дешевого алкоголя, и они распили его в перерывах между бессвязной болтовней. Была уже поздняя ночь. Шум и гам унялся, и Вася с Айратом валялись под столом, один на другом, в такой позе, что только при детальном рассмотрении можно было разглядеть их конечности. Они храпели так громко, что одинокие бутылки на столе предупредительно качались. — Ох, Аметист, ты еще не спишь, – послышался голос Мэта из-за спины. Было спокойно, как никогда не бывало в Герсине, и очень прохладно из-за близости реки. Я нехотя, осторожно, чтобы не разбудить город, отвернулась от ночного неба, на котором было так много звезд, что мне и пяти жизней не хватило бы, чтобы запомнить их все. Только переродившись, я могла с гордостью и небольшой печалью заявить: да, жизнь есть в других галактиках. — Да, не спится что-то. — Понимаю, – сказал Мэт, аккуратно подходя ко мне и ставя рядом ведро с маленькими желтыми фруктами. Я пригляделась – это была айва. Он ушел по делам еще в первые пятнадцать минут «праздника». Иногда создавалось впечатление, что он единственный из всей компании, кто по-настоящему работает. Но сейчас он был каким-то домашним Мэтом – в мятом пиджаке, с распущенными, отмытыми от лака волосами, зевающий и снявший перчатки. Только следы бессонных ночей и проблемы по имени «Сэм» оставили свой некрасивый, но живой след: пятна усталости под глазами и на не вычищенной, как обычно, коже. Крошечные пики щетины блестели на его подбородке, как иней. Мэт лишь цокнул на невымытую посуду и поставил шатающуюся бутылку вертикально. — Долгий день, Мэттью? — Долгий? Не то слово, – усмехнулся Мэт едко, но тихо, качая головой, когда его слова поддержал сытый храп Айрата. В этом жесте было так много от Сэма, что я поежилась. — Но знаешь, как будто попроще. Привык что ли. Да и… никто глаза не мозолит. — Власть должен скоро вернуться, – сказала я тихо и тут же поправилась. — По крайней мере, Серафим Акаши так говорил. — Ага, должен. Мэт зевнул и сел на стул. Его пальцы лениво перебирали галстук, но не снимали или затягивал его сильнее. — Я думал, что с его помощницей возникнут неприятности. Мутная очень… Тихушница. Я с такими иногда в бизнесе встречался. И знаешь, даже если сделка кажется выгодной, лучше с такими не водиться. Будет казаться, что ты их переиграл, а они потом просто исчезнут со всеми деньгами… Нет-нет. Таких нужно избегать, как бешеных. Мэт приоткрыл форточку, достал сигарету, поднес ее к губам, но так и не поджег. Пожевал и сплюнул в мусорное ведро. — Аметист. Я почувствовала странный холод, поднявшийся к горлу с пальцев ног. Он медленно, но закрепляясь на каждом миллиметре, занимал мои нервы, мои мышцы, мои суставы, и я ничего не могла поделать, кроме как смотреть вперед на ледяную, неподвижную спину Мэта. Голова мужчина повернулась ко мне, как проворачивается железобетонная дверь бункера, его волосы трепетали, а глаза горели в темноте ночи. Он не моргал. — Аметист, – повторил Мэт, и его взгляд напомнил мне взгляд настоящего Мэттью – того, который общался не с Аметист, а своим подчиненным и покупателем, который олицетворял фразу «ничего личного, только бизнес», который видел и чувствовал больше, чем любой другой в этом городе, – где ты была в первые дни расследования? Я почувствовала, как мне засунули в горло заслонку, перекрыв доступ к кислороду. И чем дольше я смотрела на него, не двигаясь и не позволяя себе даже подумать о страхе, тем тяжелее становилось дышать. Как будто кто-то сдавливает мне нос пальцами, требует открыть рот и что-то сказать. — В доме на краю города. Ну, не совсем на краю, все-таки там почти все дома сняла та странная возрастная женщина. Меня так сильно поразило отравление Серафима Акаши, что я пролежала с лихорадкой несколько дней. Думаю, психосоматика. Убедила себя, что тоже глотнула яда, и испытала схожие симптомы. Сейчас уже все в порядке. Мэт не ответил сразу. Его поза не дрогнула, они продолжал внимательно смотреть на меня острыми, не мигающими глазами. — Значит, ты сможешь встретиться с Властью через пару дней? — Если будет нужно, смогу. Но зачем? Меня уже допрашивали. У Власти есть какие-то сомнения на мой счет? Между нами снова повисла тишина. Глухая и густая, как гороховый суп, через которую было крайне сложно дышать. Только мерное, не сбавляющее свой ход тиканье часов тихо, но твердо, как самая прямая спина и самый твердый камень, несло свой неустанный труд. Вдруг Мэт вздохнул, его плечи расслабились, спина околесилась, а волосы упали. Если бы у него был пивной живот, и он был показался. — Прости, Аметист. У меня в последнее время нервы сдают. Даже, когда мы с Сэмом находились в метре от казни, когда делали то, от чего волосы на шее встают дымом, я так сильно не нервничал. Старею, наверное. — Потому что вы делали это вместе с Сэмом. Мое сердце екнуло, когда какая-то предопределенность пронеслась в эхе слов. Старение вместе с Сэмом никогда не отражалось нигде, кроме календарей. — Верно, – усмехнулся Мэт и подошел ко мне. Когда он присел рядом, его высокая, но худая, как у недокормленной лани фигура ощущалась как накренившееся от хлопьев снега дерево. — Вместе с Сэмом… Иногда меня посещает мысль, что вместе сидеть в тюрьме – это не так уж и страшно. Возможно, это то, к чему нас вела судьба все эти годы. Я ничего не ответила, но Мэту это и не было нужно. Его глаза, расслабившиеся, в которых как будто развязался узел, который Мэт стискивал в руках десятилетиями, уморенные, желающие отоспаться, снова глядели на небо. Возможно, сейчас передо мной был какой-то другой Мэт: не настоящий (сдержанный и рационально мыслящий) и не подделка (уставший и нервный), а вернувшийся в бурную, бесстрашную юность. Ту самую, когда он так же смотрел на небо и выискивал на нем страшные облака и страшные созвездия. Вместе с Сэмом, очевидно. — Эй! Эй! Это ты! – усмехнулся веселый, звонкий, еще не сломавшийся голос у меня в голове. Молодой мальчишка Ноа – с сухими как солома от дешевой краски фиолетовыми волосами и таким же фиолетовым фингалом под глазом. Он улыбался, когда мы лежали на черепице частного дома, в котором сегодня проходила тусовка, и тыкал пальцем с обгрызенными черными ногтями на созвездие Кассиопеи. — Такая же кривая! — Неправда! — Правда-правда, – хихикнул Ноа и увернулся от моей ноги. — Запихала себе в лифчик носки, а парни верят. Дураки они все в этом возрасте, а ты, хитрая и беспощадная Лотти, этим пользуешься! — Тебя вообще жизнь не учит, да? – устало спросила я, скосив взгляд на его довольное, но разукрашенное лицо. — Девушки не очень любят, когда кто-то говорит про их грудь. А их парни еще более чувствительные. — Ты ДЕВУШКА? – Его глаза стали похожи на огромные блюдца. — Да ну? Давно? — Иди ты, – Я зарычала и уставилась на ночное небо, пытаясь вспомнить хоть какое-то уродливое созвездие. Во мне бурлила отчаянная необходимость унизить Ноа – а делать такое в теме, где он был Божеством, а я Рекрутом, было ой как сложно. — Вот! Ты – Малая медведица! — Почему это? — Потому что ты маменьким сынок. Даже сегодня выпрашивался на тусовку, как будто женишься, – Я высунула язык, не в силах совладать с разжигающимся весельем. — Небось тебе мама еще и трусы выбирает. — Хей! – Ноа зарделся, что можно было увидеть даже в такой темноте, и попытался схватить меня за лодыжку. Я лягнула его в бедро, и он обиженно надулся. — Вообще-то я сам себе их выбираю! Мама настаивает на простых черных, но я всегда беру с Питером Паркером и Буруновым. — Кто-то мажорит, я смотрю, – Я случайно зевнула, потому что мы сидели здесь уже часов пять. Все мысли были подернуты туманом, и каждая из них ощущалась как достойная Нобелевской премии и параграфа в университетском учебнике по «Основам российской государственности». — А ты носишь, ну, подкладки. Я слышала, китайцы такую штуковину изобрели… чтобы себе размер увеличивать. Ноа посмотрел на меня исподтишка, и в этом взгляде соединились шок, любопытство, веселье и очень много стыда. Прошло не больше десяти секунд, прежде чем Ноа громко, но глухо из-за прохладного воздуха и двух ящиков текилы захохотал. — О господи, Лотти… Я… Нет-нет. Я даже не хочу спрашивать... Но теперь я точно знаю, какой у тебя типаж. — Эй! Я не… То есть! Я… просто слышала где-то. Любопытно стало. Мне это вообще неинтересно. В плане… Интересно, но чтобы знать, а не чтобы пробовать. — Да понял я все, Лотти, понял. Ты молодец на самом деле. С места в карьер, без разжевываний и этих сопливых «Я полюблю тебя за душу!» Сразу даешь понять, что тебя в самце интересует! Ха-ха-ха-ха-ха! И мы смеялись. Хохотали до слез, икоты и кашля. И каждый новый «ик» становился новым поводом, чтобы некрасиво смеяться, задыхаться и наслаждаться каждым мгновением. Мы хохотали до тех пор, пока кто-то из жильцов не покрыл нас трехэтажным матом, и даже потом хихикали в ладоши, пока валялись на крыше этого дома. Дома, про который мы слышали в первый и последний раз, с владельцем которого были знакомы через четыре рукопожатия и которого никогда не узнали бы в лицо. Но нас это не волновало. Ведь мы были друг у друга. И нам больше ничего не было нужно.***
— Вы все-таки пришли, – заметила Эбед эль со свойственной прохладой в голосе. В этот раз я застала ее за обрабатыванием деревьев: она убирала пух, который мог попасть в глаза здешним кленам, подвязывала и очищала их от грибка. Сухая бирюзовая крошка падала ей на ноги, как снег. — Все-таки пришла. Полуулыбка все-таки проступила у меня лице, хотя я упорно старалась ее задержать. Все-таки сбывшееся предсказание, которое замаскировали под робкое предположение, либо пугает, либо вдохновляет. — Что вы хотели бы узнать, гвирти? — А что вы можете рассказать? Не сочтите за грубость, мне просто-напросто не хочется усыпить вас вопросами. — Усыпить меня не получится, – строгий, но неагрессивный голос Эбед эль не топил, но не давал забыть перебирать ногами. — Служительницы Звездных обителей живут долго. У нас гораздо больше времени в запасе, чем у вас или вашего дорогого друга. Эбед эль на мгновение задумалась и с каким-то смущением добавила: — Поэтому, наверное, и стоит всегда задавать те вопросы, которые нам кажутся глупыми. Что бы вы хотели узнать? В тот момент я не была уверена, хитрю или непреднамеренно открываю свое сердце. — Знаете, высокоуважаемая Эбед эль, я совсем не знаю, где нахожусь. Я чувствую, что потерялась в тумане. В пространстве без окон и дверей. Где только я, и не видно ничего дальше вытянутой руки. Вокруг звучат разношерстные голоса. Они бессистемно зовут меня, каждый пытается утянуть на свою сторону... А нужную руку я найти не могу. Только заканчивая, я осознала, что выстраиваю между нами стену недопонимания, говорю с ней на языке, который она неспособна понять. Но жалость имела привкус горечи и оскорбления: звезды в глазах Эбед эль пульсировали, как черные дыры, и знали куда больше любого зрячего человека. — Ваши воспоминания пугают вас, не так ли? – прохладно сказала она. Как будто между нами находилась стена из воды. — Они не внушают вам доверия, вы чувствуете себя непрошенным гостем в своей голове. — Откуда вы знаете? — Откуда я знаю? – переспросила она так же медленно, так же спокойно. Ее глаза моргнули как будто из вежливости, как будто из желания убедить меня в своей человеческой природе. — Звезды огромны – что размерами, что историями, которые они оставляют после себя. И звездам свойственно разрушаться с оглушительным звоном и забирать с собой такие же масштабные истории. Она снова остановилась, и звезды в ее глазах стали блекнуть: свет галактик отдалялся, оставляя после себя только следы, обман космического масштаба, который не мог бы свершиться, не существуй времени. Я начинала постепенно распознавать ее эмоции – она явно о чем-то задумалась. — Некто сидит на вашем хвосте. Некто, кто одержим местью. Его решения могут казаться нелогичными, противоречащими здравому смыслу. И это так и есть, ведь многое он делает из-за эгоизма. Эгоизма, который является его сутью, а не минутным капризом. Ее голос был холоден, как горы Арктики, но и этого хватило, чтобы укол снова вызвал землетрясение. Я знала, про кого она говорит… Этот человек, бешеное животное, отравило, деформировало, превратило мою жизнь в инвалида. А после того инцидента еще двенадцать отвратительных лет уже его призрак отравлял мою жизнь парами своего брожения и разложения. Но одержим местью… Кому? Мне? Маме? — Кажется, вы с ним этим похожи, – Эбед эль добавила, и в ее голосе мелькнула крошечная, позволенная себе издевка. — Наверное, у вас есть еще очень много общего. — У НАС НЕТ НИЧЕГО ОБЩЕГО! Этот крик не принадлежал мне, но чему-то инфернальному внутри меня. Оно кипело и взрывалось, и я даже дернулась от испуга, когда оно ошпарило мой язык. — Что вы имеете в виду? – спросила я спокойнее, стискивая запястье так сильно, что кровь могла остановиться. Во взгляде и безмятежном, как коралловые рифы на Шри-Ланке, выражении лица Эбед эль не мелькнуло и намека на страх, обиду или вовлеченность в мою секундную истерику. — Вы, вероятно, уже слышала об этом, – голос Эбед эль зашуршал как губка о кору деревьев. — Кажется, это произошло совсем близко к той неприятной эпидемии, в 2019 году по вашему календарю. Евросоюз одобрил использование крайне экстраординарного элемента в производстве продуктов питания. Хлебе, макаронах, соусах, мясных полуфабрикатах. Это был порошок из домашних сверчков Acheta Domesticus. Сверчки действительно оказались безопасны для употребления, а многие специалисты и пиарщики главной азиатской компании, которая занималась их разведением, приводили многостраничные исследования: эти пищевые добавки гораздо экологичнее да и их получение менее энергозатратно, чем привычного мяса. Да и были отличные основания полагать, что она может стать ключом к абсолютной победе над мировым голодом. Эбед эль замолчала, и звезды стали надуваться и темнеть, как будто две крошечные черные дыры, где белые ресницы – их аккреционные диски. Они пульсировали, поедая любую мушку, которой не посчастливилось пролететь рядом. Мое же застывшее тело не могло сдвинуться с места. Евросоюз? Пандемия? 2019? Откуда человеку из другого мира это знать?! — Но скажи мне, Лотта Лурия, что бы ты сделала, если бы одним из таких сверчков оказался твой близкий человек? – Ее голос опустился вместе с температурой воздуха. На ее лице открылись невидимые швы, из которых потек гной – темно-фиолетовая жижа. Тошнотворный запах не давал сделать ни единого вздоха. — Что по твоему мнению есть правильное решение? Я почувствовала, как мое сердце снова сделало несколько тяжелых ударов. Оглушение спрятало меня от реального мира наедине с разжиженными мыслями и двумя горящими звездами впереди. Эта женщина определенно знает то, что мне нужно. Даже не так. Эта женщина – ключ к моему возвращению домой. Осталось только заставить ее говорить. — Если ты думаешь над тем, чтобы принудить меня к чему-то – советую отказаться от подобных мыслей, – ледяной голос Эбед эль обжег меня сильнее раскаленного клейма. Ее фигура не шелохнулась под печально известной силой смерти, которая вгоняет в ужас даже своим присутствием на чужих языках. — Вы не знаете моего лимита, и, допустив ошибку, подвергните опасности себя, вашего дорогого друга и всех невиновных жертв. Опасности летальной и очень болезненной, хотя мне и незнакомо это понятие. А после вашего перерождения я стану лишь обыкновенной служительницей храма Белой звезды. Которая сможет рассказать вам про звездное небо, на котором никогда не существовало ни Кассиопеи, ни Малой медведицы. Втянув носом воздух, я разжала крепко сжатый кулак. Мне нельзя было так рисковать. Эта женщина была слишком ценным артефактом, до которого даже в заспиртованных перчатках было небезопасно дотрагиваться. И, даже если она блефовала, у меня не было достаточно вседозволенности, чтобы так рисковать. Тогда же отступили и звезды, их блеск снова стал безмятежным и ни о чем не беспокоящийся. А глянцевая кожа, казалось, ни разу не запачкалась грязью. — Ничего страшного, если не можете ответить прямо сейчас. Иногда 3 минуты и 27 секунд становятся приговором или… – Эбед эль отвернулась, и я услышала… смешок? — клеймом в глазах женского пола. — Откуда вы знаете все эти вещи? Откуда знаете, как меня зовут? — Почему-то все, кто перерождаются в других мирах, всегда зацикливаются на самих себе. Ни секунды сомнения, что они не первые проживают что-то подобное. Вы так уверены в благостности Адоная? Почему любое не укладывающееся в устроенную картину мира событие заставляет вас верить, что вы – главный герой? Ее слова прорезали воздух, как наточенный нож. — Значит, сюда и раньше попадали люди из другого мира? — Да. Я не буду называть число, потому что люди обижаются, если получают порядковый номер с больше чем тремя цифрами. — И… кому-нибудь удалось вернуться обратно? — А вы знаете случаи восстания из мертвых? Я ничего не ответила. Я ожидала от нее ликования и бравады: за то, что разоблачила мою глупость. Но она не добавляла своим словам никакой эмоциональности, все это было простой констатацией, машинным переводом, у которого нет заказчика и редакционной политики. А еще я ожидала, что наш разговор на этом прервется. Вся ее поза и увлеченность больными деревьями говорила об этом. Но Эбед эль неожиданно спросила: — Вы еще помните о своем обещании? — Обещании? Каком? Напряжение вспыхнуло с новой силой, ведь доверять собственной памяти и разумности больше не получалось. Это не была простая деменция, из-за которой я практически полностью потеряла понимание о том, кто такой «А-Сю». С этой вводной можно было смириться, с ней можно было работать. Но сейчас… все стало куда сложнее. И пообещать что-то, о чем я не имела ни малейшего понятия, больше не могло удивить. — О том, которое сделаете в будущем. Тудум. Тудум. Тудум. Наверное, эта женщина взаправду сумасшедшая. — Как вы можете знать то, что я пообещаю? – я нахмурилась. — Вы хоть понимаете, что я могу намеренно не давать никаких обещаний с этой самой секунды? Несмотря на то, что Эбед эль была слепой, я не могла избавиться от ощущения, что она смотрит на меня – но определенно чем-то отличающимся от глаз. Скальпелем или Вдруг женщина наклонила голову набок и рассеяно сказала: — Прошу прощения, кажется, я неправильно выразилась. Я уже и сама забыла, что хотела у вас узнать. Я не очень хорошо формулирую предложения, у меня не так много опыта в общении с людьми. Она вернулась к работе, и в этом жесте было так много извинений, что мне стало стыдно. Но это слабое покалывание исчезло, когда из-за раскрытых губ Эбед эль потекли стройки хокку: «Бусон. Грабитель на дороге Предостерег меня». Стих был крошечным, но я ощутила, как каждый звук растягивается по всему этому пристанищу Бога – и теперь поэзия здесь была бесконечной. — Я надеюсь, я утолила ваше любопытство. Эти слова не пошатнули звенящей тишины, не пошатнули неподвижного воздуха. Стало тихо до звона в ушах, а также – ни горячо, ни холодно; не хотелось никуда двигаться. — Большое вам спасибо, Эбед эль. Что я могу сделать для вас взамен? Эбед эль уже успела развернуться к храму, но так и не сделала ни одного шага, чтобы расстаться со мной. Водопад черных волос был чист и лишен даже пятнышка пены, и ветер не мог посадить ни в одном волоске вольнодумие и заставить посмотреть наверх. — Мне не о чем просить вас, потому что я не сделала ничего сверхъестественного. Хотя… если вы действительно хотите меня отблагодарить, принесите мне золотое яблоко. Она остановилась в потоке мыслей, и я увидела, как одна волосинка подпрыгнула. — Почаще смотрите на мир разными глазами. Это бывает полезно. И… спокойной вам ночи. Надеюсь, вам приснится что-то хорошее. Все-таки на таком воздухе сны часто хороши собой. Когда она уходила, я не смогла сдержать порыва и закрыла один глаз. Потом второй. Но ничего не произошло. Мир был таким же живым, а спина удаляющейся Эбед эль – такой же прямой и равнодушной.***
Небытие отступало неохотно: сначала слабость и слепота, потом – само темное помещение. Несмотря на то, что объекты были скрыты тьмой, тело почему-то чувствовало себя спокойно. Не было проблем в ориентировании, не было страха неизвестности. Я встала с холодного пола, стряхнув с ладони осколки стекла. Ледяной блеск зеркала на стене привлек внимание, и я подошла к нему: это был человек с очень бледной кожей, которая делала темноту еще более гнетущей. Губы были сжаты в тонкую линию, они были такими бледными и плоскими, как будто никаких губ на этом лице и не было. Лицо – бумажная маска без всяких пятен: кожа имела стеклянный оттенок, как у мраморной статуи, – поэтому я рвано стряхнула с лица каплю крови – здесь было так прохладно и серо, что цвет тоже похолодел. Ведь фиолетовой крови не существует, верно? Голова человека была покрыта плащом, и по какой-то причине мне не хотелось заглядывать под капюшон. Не хотелось избавляться от тайны, которой со мной не поделились. Но мне и не дали бы этого сделать, так как позади раздался пронзительный визг. Я поспешила на выход – это оказалась какая-то стылая, очень маленькая комнатка, выйти из которой можно было за три шага. Я толкнула дверь – и серый дым ударил в лицо вместе со странным едким запахом. Мое тело оказалось хорошо подкованным, поэтому я перестала глубоко дышать. Я сделала шаг, и визг повторился – в этот раз совсем близко, под моими ботинками. Под подошвой растекалась грязь, фиолетовая слизь. Совсем рядом зашевелилось что-то еще. Движения были рваными, со стонами боли и хлюпаньем, как кусок свежей говядины, чьи мышечные рефлексы еще живы. Я опустила взгляд – на сером газоне, трава которого была суше, чем песок, рядом с разбитой каменной лестницей, лежала девочка. Она ерзала на земле, дергала тоненькими, как веточки, ногами, ее лицо елозило по траве. И все это время в ушах стоял этот звук. Хлюп-хлюп. Ах... Аргх... Хлюп-хлюп. Хлюп-хлюп. — П-помогите, п-пожалуйста, – проблеял голос, и только пара слогов смогли перекричать хлюпанье. Оно доносилось из ее рта: она подавилась и тяжело закашлялась. Она кашляла так надрывно, что должна была выхаркать куски своего сердца. — П-пожалуйста... Блеяние снова соединилось с хлюпаньем; ее голова дернулась то в одну, то в другую сторону, палочки ног и рук зашатались, как спички, которыми решили подпереть падающий дом: и она подняла голову. Огромное жирное фиолетовое месиво прилипло к ее лицу – нет, произрастало изнутри. Пульсирующая, шевелящаяся масса поднимала кожу на лице. Правый глаз поплыл и вытянулся вперед, как будто ее сжали, как игрушку-антистресс, глазные мышцы и склера пульсировали, натянутые до предела, ведь месиво полностью оплетало их. И чем больше я смотрела, тем большую площадь покорял этот паразит. Тем больше кожи съедалось, тем больше было этого «Хлюп-хлюп-хлюп». — П-помогите, – снова пробормотал голос. Она не могла кричать, ведь горло было уже поражено, а с каждой попыткой перебороть боль она только выплевывала куски фиолетового мяса. Перебарывая отвращение, я протянула к ней руку... Бах. Голова девочки разлетелась кровавой массой. Еще пару мгновений тело с сучком шеи, на котором только что была голова, продержалось в одном положении, но тут же обмякло, и лужа фиолетовой, воняющей, бурлящей, гноящейся крови растеклась под ней. Моя же (моя?) рука висела в воздухе, и с длинных пальцев, скрытых белыми перчатками шел крохотный дымок. Я хотела поднести руку к лицу, но... Мне этого не дали. Вместо этого тело, не я, сделало шаг вперед. Куски фиолетового мяса валялись по сторонам после взрыва – и только из-под некоторых еще было видно что-то человеческое. И как бы я ни пыталась повернуться или остановиться – ничего не выходило. Человек продолжал идти вперед, рассекая туман, точно зная, куда ступать. Это была какая-то деревня. Бедная и пустынная: дома были перекроены сырым деревом, фанерой, даже клоками хвороста, окна были либо заколочены, либо выбиты, где-то шевелились ежи и крысы. И только звуки... Звуки трагедии и отчаяния вклинивались в этот мир: чем дальше мы шли, тем четче становились голоса – паникующие, бранящиеся, плачущие, клянущиеся отомстить. Пелена отступала, и мы видели таких же людей: дерущихся, рвущих на себе волосы, бьющихся головой о землю и торчащие в земле острые палки для межевания. И у каждого – больше или меньше – были следы паразитов. Кого-то полностью поразили фиолетовые отвратительные массы, кто-то валялся и дергался, так как верхнюю часть их тел пожирали, у кого-то это были только кляксы, которые они успешно сбрасывали с себя. Люди дрались всем, что пойдет под руку – топоры, вилы, тяпки, грабли, удочки, лысые хлысты: они дрались и с паразитами, и с друг другом. Они дрались со звериной яростью, кидались на паразитов, рубили их. С людей летели пальцы, ноги, руки, головы – отваливались из-за пораженных тканей, когда их насквозь прожирали, или же под чужим лезвием. Но никто не мог выжить в этом аду, ведь паразит был ненасытным, и он перебрасывался с обглоданного тела на того, кто его и обезглавил: и колесо закручивалось снова. Снова и снова. Снова и снова. Снова и снова… Это и был момент, когда туман снова накрыл это безумие. Яркий белый свет разрезал туман пополам. Разрезал так же, как и тела людей в округе. Молния пронеслась по дороге, и ей вслед падали головы, туловища или рассеченные по диагонали черепа: они летели, как лепестки на свадебной церемонии, как град, как монеты в городской фонтан. И лилась кровь. Фиолетовая, с проблесками пожелтевшего белка: и она тут же сгорала, как будто угодила на орбиту солнца. Кровь окропляла серую траву и испарялась вместе с облаками дыма, словно последними вздохами умершего тела. И вместе с этим кровь кричала – она визжала, пока последняя капелька дыма не испарится; и с тем, как много тел падало навзничь, кричало как будто гораздо больше – в сотни раз больше. Все деревня превратилась в один огромный дьявольский котел. И посреди этого беспросветного хаоса, этого сосредоточения отчаяния и безысходности звучал смех. Смеялся он – и смех этот был безумный. Он хохотал до колек в животе, до трясущихся пальцев, которые стискивали меч и рубили людей направо и налево. На него летела кровь, и она сгорала, оставляя лишь фантомный поцелуй огня. Лицо пекло явно по другим причинам. И самым страшным было то, что я ничего не могла сделать. Я не могла остановить хаос. Я не могла остановить себя от убийств. Я хотела рыдать – но не могла. Я хотела закрыть глаза – но не могла. Я ХОТЕЛА СЕБЯ ПРИДУШИТЬ – но... но... НЕ МОГЛА... Я могла только созерцать, я могла только чувствовать каждое касание крови на коже, каждое движение рук, холод металла и твердость рукоятки или сухость песка, в котором иногда вязли ноги. И эта глупая мысль о том, что ноги даже этого человека могут застревать в песке, могут чувствовать дискомфорт из-за забитых ботинок… Ха-ха... Здесь убивали людей, а я думала про песок. ... ... ... Все прекратилось в один момент. Он остановился, чтобы перевести дыхание, и я сама пыталась напиться кислородом – я не могла, но сама иллюзия свободы возвращала мозги на место. Он до сих пор сжимал в руке меч, с которого безостановочно поднимался дым. И только на плаще появились пятна – единственное место, где кровь осталась. Серый плащ стал абсолютно рыжим с пятнами не окислившегося фиолетового. Но это совсем не волновало его. Он плотнее натянул на голову капюшон и повернулся в сторону: из-за тумана выглянуло голубое небо и голубая река с золотым песком. С его дна тоже шел дым, человеческие тела, наваленные кучей, что стала выше уровня реки, испарялись. И только дым с белым светом оставался их последним словом. Из перевёрнутых, разгромленных домов начали выползать перепуганные люди. Женщины, дети, мужчины с ампутированными конечностями – они тут же согнулись пополам, потому что и с их тел паразиты начали испаряться. Я увидела Эбед эль – Эбед эль ли? – стоящую на берегу реки и глубоко дышащую. Она с благодарностью и облегчением смотрела вверх, на нас, и не обращала никакого внимания на сгорающую кровь на своем теле. Я посмотрела наверх: из-за туч выглянуло солнце.
