Глава 12
2 февраля 2026 г., 20:42
Глава 12
Мэт стоял у окна большой парадной и сжимал в руках конверт. Он снова выглядел свежо и опрятно, волосы были вымыты до блеска и даже издалека казались очень мягкими, костюм выглажен, ботинки начищены. Но его взгляд был пуст. Тонкая паутина ранних морщин и потрескавшиеся губы добавляли ему пару лет. — Доброе утро, Мэттью. — Ах, доброе, Аметист. Как себя чувствуешь? Хорошо высыпаешься? — Да, все отлично, – Я качнула головой на конверт в его руке. Он был толстым, и наружу из него выпирали купюры белого цвета. — Что это? Мэт прикусил губы и подтянул конверт выше к груди, а потом осторожно, кончиками пальцев выудил наружу пачку денег. Они были чистыми и блестящими, как будто только с печатного станка. — Деньги, – ответил он совершенно неочевидно. — За аукцион. Адоним Акаши наконец-то отправил оплату. Недоверие на мгновение одолело меня. Откуда у Ноа появились деньги, если еще несколько дней назад он плакался мне о пустых карманах? Украл? Это было настолько же маловероятно, насколько и то, что он их сам заработал. Герсин не был настолько богат, чтобы какой-то рядовой торгаш не озаботился пропажей нескольких миллионов, и Герсин не был настолько многочислен, чтобы можно было собрать с каждого жителя по пять рублей для такой суммы. Сердце снова укололо. Ноа… что-то скрывал от меня. Я заставила себя проглотить комок нервов: я не могу не верить своему лучшего другу. Но недоверие застыло и на лице Мэта, и мне не было ясно почему: у него не было повода сомневаться в платежеспособности Серафима Акаши, он ведь не знал, что это Ноа. — Аметист, – вдруг окликнул меня он, и в его голосе снова мелькнула несвойственная Мэту неуверенность, – скажи, у тебя когда-нибудь было такое ощущение, что ты общаешься с одним человеком, но... двумя. Как будто тут двое совершенно разных людей, которые зовут себя одним именем. И ты не понимаешь, кто из них настоящий. — Нет, у меня такого никогда не было. А у вас есть повод так думать? — Повод? Нет-нет, – Понадобилось несколько секунд, чтобы прозрачная деловая улыбка появилась на его лице. — Какую-то ерунду сморозил. Наверное, это переработки сказываются. Ну, и Сэм. Это «ну, и Сэм» постепенно превращалось в деликатную отговорку, которую используешь всякий раз, чтобы стряхнуть тему и не изворачиваться над ответом. Бедняга Сэм, сам того не ведая, создал одну из фишек нашего общения. — Кстати, тебе нужно было что-то, Аметист? — Да не то чтобы, я только проснулась и вас встретила, – честно призналась я, но вдруг передумала. — Хотя, знаете, у меня есть один вопрос. Здешняя магия... Она как-то связана с кровью? Неожиданно глаза мужчины четко сконцентрировались на мне, бельмо исчезло, и взгляд стал гораздо осмысленнее и подходящим Мэту. Он ловко убрал конверт внутрь куртки и с подозрение посмотрел на меня: так пристально, что я испугалась, что на моей коже нарисована нелегальная символика или написаны экстремистские призывы. Что там мог натворить Ноа, и дьяволу стыдно будет признаться. — Кажется, это какая-то «реверсивная психология», – Мэт вздохнул, проговаривая термин из моего мира, как утверждение из какой-то лженауки. — Вроде ничего хорошего про магию не рассказал, а тебе все равно интересно. — А магия скучная, по-вашему? — Скучная? Наверное, нет, – пробормотал Мэт, и в его голосе мелькнула несвойственная ему неуверенность. Он вздохнул. — Кажется, я и правда старею… в детстве всем магия нравится, а потом как-то… ну… жить на нее не получается… Кхем! Ты же спрашивала, связана ли магия с кровью? Да, связана. Магия в нашем мире – это энергия, которая циркулирует по артериям человека. Но не сердце контролирует ее распространение: существует второй орган, его называют «халева». — А какой бывает магия? От чего она зависит? — Честно? Без понятия. У меня самого магии нет, как и у большинства людей. — Значит, магия – это что-то крайне редкое? Но почему тогда существует Семинария? Там обучают только магов? Звучит… как-то несправедливо. Я решила не добавлять, что такой институт, усугубляющий социальную стратификацию, – огромный шаг к олигархии и параличу самой широкой доли населения, что в случае войны или экономического перегрева приведет к государственному коллапсу. Когда только маленькая часть людей может получать большие деньги, тогда все остальные не горят абсолютно никаким желанием спасать их в жизни в случае опасности. — Несправедливо? Хах! – Мэт усмехнулся и снова покачал головой. — Нет-нет, в Семинарии могут учиться все, кто пройдет вступительные экзамены. Они не включают магическую или физическую подготовку, разве что самую малую. Это раньше Семинария была сугубо магическим учебным заведением. Но после реформ Миралей, она стала доступна всем. Ты об этом хочешь поговорить? — Думаю, в следующий раз. Ну, так… вы вообще ничего не знаете о магии? В плане… когда она проявляется, может быть, она наследуется? Например, только ребенок мага может стать магом или что-то в этом духе. Мэт снова задумался, но в этот раз между его бровями мелькало гораздо больше настоящих раздумий, не продернутых какими-то прочими мыслями. — Хм… Из-за тебя, Аметист, я вспоминаю свои бородатые года… А! Ну, на втором курсе Семинарии на «Истории магии» нам что-то рассказывали общими словами. Да, магия наследуется. Если твой отец маг льда, то и ты будешь ледяным магом. Хотя бывает и так, что пасынок открывает в себе совершенно другую магию или вообще ее не имеет. Я не знаю, с чем это связано, но такие прецеденты случаются. А вообще! Ах! Вот-вот-вот! Вспомнил! «Магия – совершенно человеческое явление. Она откликается на истинные позывы человека и напрямую зависит от него». Преподаватель еще приводил пример. Магия как огонь – обязательно съест тебя, если ты будешь ее бояться, но если огонь понадобится, чтобы спасти любимых, он будет твоим союзником. Магия же обнаруживается где-то в двенадцать лет. У кого-то раньше, у кого-то позже, но где-то в этом возрасте. Ну, и сама магия исходит от Первых – трех самых сильных людей человечества. — Понятно, – кивнула я, думая, насколько все-таки здешняя «магия» романтична. Хотя, возможно, это и значит только то, что никто не знает, как она работает. — А... чисто гипотетически... существуют ли маги, которые могут управлять кровью? — Лучше бы их не было… – Мэт вздохнул и зачесал назад волосы. — Да, здесь есть такие люди. Я незнаком с ними лично, и слава Адонаю. Это очень страшные люди, все без исключений, какими бы безобидными ни казались. Суть их магии есть они сами – кровь. Но таких магов крайне мало. То ли тела требовательны, то ли какой-то неизвестный «закон природы»... Но еще реже встречаются хм... Так называемые «Жаждущие». Это разбойники и преступники, людоеды, но они не едят человечину, а… выпивают кровь. — Чтобы получить силу? — Именно. Маги крови расширяют объем своей крови и наследуют определенные физиологические черты своего донора. Хотя… до сих пор неясно, как именно. Но тебе все равно не надо иметь с ними никаких дел. А если… Мэт запнулся, но все-таки сказал, что думал. — Лучше беги, если встретишь «Жаждущего». В его голосе была искренность, которой было стыдно перечить, и я кивнула. — Мэттью… я не хочу вас обидеть, но… — Именно так начинают предложения, которые могут очень сильно оскорбить. Пф. Не бери близко к сердцу. Просто говори как есть. — Что такое «Дуэль»? Помните. До того, как Серафима Акаши отравили, он сразился с тем… роботом. «Данши». Адоним Мурель еще заметил, что, раз это была Дуэль, то убийства не было. Мэт снова пристально посмотрел на меня, возможно, чтобы выискать какие-то пятна. Как будто я в Италии четырнадцатого века, у меня вздулись лимфатические узлы в подмышках, а я стою перед чумным доктором в этой страшной, похожей на смерть больше, чем те же волдыри, маске. И от меня зависит даже больше, чем своя жизнь: жизнь всех людей моего квартала, ведь его закроют «на изоляцию» и оборвут все продовольственные поставки, если узнают, что я больна. — Тебе много чего интересно, Аметист. Много как хорошего, так и не очень. Знаешь… будь это был кто-то другой, я бы мог и заволноваться. Но раз это ты, то я не буду допытываться. Все равно для меня ты уже давно не «ребенок». Так, ладно. Не об этом речь. Дуэль, с точки зрения, законодательства это «внесудебная форма защиты своих интересов и достоинства». Эта система была создана очень давно, еще при Императоре Андрей и Марии. — Андрей и Мария? Это… не два человека? — Нет-нет. Один. У всех всегда ступор. Он правил почти четыреста лет назад. Мы мало что знаем о том, что у императоров на кухне было. Но очень много теорий есть. Что одна половинка мозга считала себя Андреем, а другая Марией. Или что это были близнецы, которые спали в разных комнатах дворца, не знали друг о друге и верили, что правят единолично. Или что это трюк приближенной элиты: правил один человек, но в случае смерти можно было поставить другого – Андрею или Марию. Официально Империя придерживается идеи, что Андрей и Мария олицетворяли единоначалие, ну, и мужчину, и женщину одновременно, что-то совершенное. — Ну, такое имя дает свободу фантазии. — А как же? – Мэт усмехнулся и подмигнул мне. — Верхушка играется, грызется, скандалы творит, а для нас простых смертных – повод похихикать. Так вот. С помощи Дуэли люди могут на месте решить какой-то личный конфликт. Обязательно только согласие обеих сторон. — А у Дуэли есть какие-то правила? – уточнила я. В нашем мире дуэли были плодом религиозности, ведь победителю, то есть «правому» должен был помочь Бог. Дуэли были очень важны для человека, ведь даже отказ оценивался как заочное поражение. Не принять дуэль было стыдно, пошло и почти богохульно. — Все-таки… людям нравится такое. Они могут «давить» на дуэлянтов. — Очень хорошая мысль, Аметист, очень. Но ее за тебя уже давно и подумали, и разрешили. Дуэли созданы так, чтобы общество не могло на них повлиять. Дуэлянты могут выбрать, будет ли их бой закрытым или открытым. В прямом смысле. Дуэль можно начать в любом месте. Я… не уверен, как это работает, но это работает. Люди соглашаются на Дуэль, говорят об этом вслух и оказываются в другом пространстве. Из него нельзя выбраться, пока одна сторона не победит. — Вы уже участвовали в Дуэли, Мэттью? — Слава Адонаю, нет. Я не доверяю магии. То, что написано на бумаге, и то, что говорят люди, для меня ценнее непонятной энергии, которая работает непонятно как. Я лично считаю, что Дуэли – такой же метод позабавить тех, кому нечего делать, как и бордели. Кхем. Не то чтобы я и бордели посещал… — Жестоко… но справедливо, – Я усмехнулась и вдруг посмотрела на него. — Вы такому тоже от Сэма научились? Кажется, мне не следовало это говорить. Лицо мужчины тут же посерело, развеселившиеся мышцы упали, а глаза потемнели и прикрылись пучками седых ресниц. — У Сэма много чему можно научиться. И хорошему, и плохому. И сейчас я бы очень хотел научиться у него, как правильно избегать тюрьмы и экзекуции. Я с радостью позаимствую его опыт и выучусь на его ошибках. Я услышала в его словах усмешку, такую крошечную, что успела только насладиться тем, что расслышала ее. Потом я увидела и глаза Мэта: полные уверенности и ехидства, что я больше не хотела говорить ни о чем серьезном. Я предложила пойти завтракать, и Мэт сказал, что сегодня готовят блины с сиропом из черной смородины.***
Слова Эбед эль не покидали меня, и я, жуя айву, сама не заметила, как забрела на гору. Хлипкая церквушка все еще стояла здесь и трепетала на ветру. Но Эбед эль видно не было, хотя и следы ее присутствия имелись: ровно подстриженная лужайка, чистое крыльцо, подвязанные деревья. Но отсутствующая Эбед эль принесла только облегчение – сейчас у меня не было ни причин, ни сил видеться с ней. Ее компания не была простой. Рядом с ней я не могла избавиться от напряжения, схожего с тем, которое испытывает дипломат или синхронный переводчик во время встречи лидеров двух сверхдержав. Да и… тот сон. Сон, в котором я убивала людей. Он не давал мне покоя гораздо больше любого из ее слов. Что это было? Предсказание? Чье-то прошлое? Но чье? И почему его увидела именно я? Высокий кудахчущий голос заставил меня резко обернуться. Гвирти Мурель говорила с таким энтузиазмом, что на нем одном могла работать местная водяная мельница. Поток слов начал удаляться. Тоненькую фигуру гвирти Мурель в инвалидном кресле увезла такая же немолодая, но здоровая женщина, а широкая спина его мужа мелькнула на склоне горы, откуда он спускался в город. В каждой руке он нес по паре больших черных мешков с растянутыми ручками. В таких обычно выносят мусор: то ли чтобы скрыть от других какие-нибудь непривлекательные отходы, то ли скрыть от крайне любопытных соседей свою личную жизнь. Из одного мешка наружу выглядывали неряшливые и свалявшиеся кроличьи уши. Я последовала за ним. Если кто и мог рассказать мне про Герсин и его историю (а место в моем сне было определенно Герсином), то это точно этот человек. Допрашивать Мэта мне не хотелось, ведь даже в утреннем разговоре я несколько раз поскользнулась – мне нельзя было позволить его мозгам и принципиальности помешать моему плану. А на Васю с Айратом в вопросе истории положиться было точно нельзя… Даже если я и не переносила адонима Мурель, он оставался единственным нормальным вариантом. … … … А то, чем он занимается в свободное время – не мое дело. Мужчина не заходил ни к кому, но вежливо, пусть и отстраненно здоровался с каждым на пути. Он не заглянул ни в одно из серых обезличенных сооружений, как будто даже боясь увидеть их боковым зрением. Только иногда адоним Мурель останавливался посреди дороги, легонько сутулился, но тут же распрямлял спину и шел дальше. Он еле заметно хромал. Наконец адоним Мурель свернул в один из переулков. Но мужчина не выложил на землю никаких кокаиновых закладок, и его не встретила ни одна выразительная проститутка. Вместо пышногрудых женщин с выжженными волосами и жизнями его встретила одна девушка – в длинном платье, на котором было много заплаток с детскими рисунками. Ее усталое, но счастливое лицо улыбалось и делало ее гораздо младше любого возраста, который ей могли бы предложить. — Да-да, здравствуйте, адоним Мурель. Девушка кивала и благодарила мужчину. Она попыталась взять мешки из его рук, но тот очень аккуратно отвел их в сторону, несмотря на подрагивающие мышцы, и они вдвоем скрылись за дверью. Чувствуя возрастающее раздражение, я подняла голову на здание, которое оказалось детским приютом. Несмотря на скучный фасад, в его окнах кипела жизнь. Дети играли, кто-то рисовал, кто-то задирался, кто-то защищался. И когда в главную комнату вошел адоним Мурель, кипяток стал выплескиваться из кастрюли: все девочки как одна побросали своих кукол и солдатиков и бросились к гостю. — Папаня! – залепетали хором дети. — Всем привет. Мужчина говорил так, как будто его держали под дулом пистолета. Его спина вытянулась как штык, и он напоминал медведя, пытающегося балансировать на бревне. Но даже так «ларчик» открылся, и из черных мешков были вытащены фетровые куклы, вязаные платья и плюшевые игрушки. Я угадала среди них те, с которыми играла Лили у гвирти Мурель. Дети тут же накинулись на подарки. Началась настоящая война за ресурсы. Самая успешная хунта во главе с пухлой девочкой с толстыми косами ухватила себе самого большого зайца и самую детализированную куклу. Не сумевшие побороть соперниц силовым путем девочки прибегли к хитрости: одна из них очень сильно ткнула в бок самую младшую, и они вдвоем протяжно зарыдали. Адоним Мурель клюнул: смутился, стал хаотично рыскать по пакетам, но все было вылизано подчистую. Пухлая девочка недовольно засопела, но все-таки потратила собственные запасы и отдала канючащим девочкам двое плюшевых кота. — Что нужно сказать доброму адониму? – со скрытым упреком заметила работница приюта. Девочки подняли попеременный хор, пытаясь звучать громче или милее. — Спасибо, папаня! Одна девочка оказалась изобретательнее остальных: она подбежала к адониму Мурель и крепко обняла его за лодыжку. Чувствуя угрозу, все остальные тоже повисли на застывшем как статуя мужчине; одна из малышек запустила пальцы в его карманы, но, так и не найдя ничего ценного, надулась. Оклемавшись, адоним Мурель оставил девочек разбираться с распределением власти самостоятельно. В другой части комнаты сидели отделившиеся мальчики – старшие хмурились и бормотали что-то под нос, младшие им поддакивали и с осторожным любопытством посматривали на гостя. Один осторожно спросил: «А где адоним Сэммуэль?» но на него громко шикнули. Только самый маленький кроха восторженно улыбался и все пытался рвануть к мужчине или к мешку подарков. — Папаня! – вторил девчачьим голосам малыш, когда адоним Мурель подошел к ним. — Здравствуйте, – сурово поздоровался он и положил на пол мешок. Его толстые пальцы поспешно разорвали узел: на пол повалились снасти, удочки, две шахматные доски и три толстенные энциклопедии с гербом Империи. Малыш с огромными глазами, которые стали еще больше от шока, осторожно дотронулся до железной консервы, через боль и унижение открыл ее – но тут же почти грохнул ее на пол. Внутри копошились дождевые черви, опарыши и крупный мормыш. — Это лучший прикорм для крупной рыбы. Печенье и пряники добавляют приманке вязкости, поэтому даже в холодные времена рыба клюнет. Рыболовные секреты не совсем отразились в сознании детей. Один из мальчишек, который умел читать, нерешительно подошел к мешку и попытался поднять одну из книг: это суровое испытание поддалось ему на третью попытку, но тут же его настигла другая проблема. Он не мог прочитать ни одного слова с обложки. Мальчишка пристально вглядывался в каждую букву, перебирал губами, но так ничего внятного и не произнес. — Это лучший учебник по военной истории. Более детализированного учебника не найти. Я его получил на пятом курсе Семинарии прямо из рук моего преподавателя, когда мы проходили двухлетний курс военной истории, – одобрительно заметил мужчина, открывая одну из страниц и гордо показывая на какой-то сложный механизм. Рядом с и так огромным количеством подписей были написаны от руки размашистые комментарии. — Именно благодаря «Огню перемен» еще сто пятьдесят лет назад имперские люди смогли разгромить армию инсургентов под Лидвеей. Он принялся подобно рассказывать про методы ведения боя, про историю создания и улучшения технологии, про расстановки сил и численные и технологические диспропорции. Дети послушно кивали, но уже третий ребенок открыто зевал. — Я надеюсь, вы изучите материал и сможете рассказать мне об устройстве современных машин, которые работают на магической энергии Еа. Мужчина без подглядываний открыл новую страницу с какими-то огромными, похожими на песочные часы приборами: — Например, Машины Хасута. Приближаться к ним вам еще пока что рано, но изучить техническую часть можно. Дети почти хором нервно икнули и уставились на того самого умного товарища, который сам стоял ни жив ни мертв. — Что нужно сказать адониму? – подбежала запыхавшаяся держательница приюта и стала поспешно собирать насекомых. Дети очень тихо, пялясь в пол, пробормотали: — Спасибо… — Пожалуйста. Мне уже нужно идти. Надеюсь, мои подарки пригодятся детям. — Конечно, пригодятся, – поспешила успокоить адонима Мурель девушка. Но и кислые выражения лиц детей не были ей проигнорированы: — Не могли бы вы в следующий раз принести… что-то простенькое? Наши ребятки очень ценят ваши подарки, но им бы точно понравились какие-нибудь сладости. — Сладости, говорите, – задумчиво повторил мужчина, в его глазах мелькнуло осознание. — Да, конечно. Я понял. Я обязательно принесу в следующий раз несладкое печенье. Я рад, что ребята увлеклись рыбалкой. На этот раз в осадок выпали все, но никто не решился продолжать разъяснения – хотя бы потому что девочки снова устроили потасовку, и держательница приюта поспешила ее устранять. Когда адоним Мурель покидал учреждение, я увидела, как тот самый очаровательный малыш осторожно попросился к девочкам – и пухлая девочка его радушно приняла, всучив в руки плюшевого медведя. Выйдя из приюта, адоним Мурель никуда не пошел. Он долго и пристально смотрел на небо и не двигался с места, а потом – вдруг тяжело вздохнул, начав легонько массировать собственные виски. — Сэм… – выдохнул он так тихо, что я сначала ничего не поняла. — Наверное, у меня и правда все выходит из рук вон плохо. — Добрый день, – окликнула я, выглянув из-за двери. — А-Аметист, – выдохнул адоним Мурель, так резко поворачивая голову, что даже у меня в глазах заплясали звезды. — Добрый день. Не ожидал тебя здесь встретить. — Вы выглядите встревоженным. Что вы здесь делаете? — Я? Навещаю Дом. Это был очевидный ответ, правдивый. Всегда существует несколько категорий правдивых ответов: честный, потому что таков сам человек, и честный, потому что человек захотел быть честным на какое-то время. Такая правда всегда наполнена привкусом злорадства и довольства, потому что человек знает, что сейчас говорит правду, хотя ему это несвойственно. Голос адонима Мурель был лаконичен, поставлен, с хорошей дикцией и зазубренными правильными ударениями. Но без масла лжи. Хах? Он сказал «Дом?» Значит, Дом – это не место, куда забрали «бешеного» кролика и где его замучили до полусмерти? Дом – это приют, в который меня и собирались изначально привести? — Не хочешь прогуляться, Аметист? – вдруг предложил мужчина, и я не увидела в этом никакого злого умысла или закулисных планов. Только смущение, которое он не стряхнул с себя окончательно. — Если у тебя будет время, конечно же. — Давайте. Мы снова погрузились в атмосферу полусонного города. … … … — Я уже говорил тебе, что ты странный ребенок? — Да. Почему вы так думаете? Мне не было интересно, но настроить мужчину на диалог было нужно. — Ты никогда не ведешь себя как ребенок. И не ведешь себя, как быстро повзрослевший ребенок. Я знаю, как ведут себя люди, которые прошли рабство. Они подлы и недоверчивы, им с трудом дается понимание семейных отношений. Но ты, Аметист… ты как будто взрослый, который находится в теле маленького ребенка. — Вас это смущает? Мужчина ответил не сразу, его взгляд безынтересно скользил по фасадам просыпающихся зданий. — Наоборот, – тихо ответил он и неожиданно перевел тему: — Тебе нравится здесь? — В городе? Да, хорошо. — Это хорошо, – кивнул мужчина, никак не разбавляя воздух необычным словарным запасом. Мы проходили мимо палатки со сладостями – десятками засахаренных яблок, карамельных петушков, печенья и сухофруктов в шоколаде. — Доброе утро, адоним Мурель, – тут же подскочила бившая баклуши девочка-подросток, а потом уже и ее мамаша. Они наперебой стали верещать. — Курага и орехи – самые свежие! Только вчера завезли. И конфеты – с популярной в Фомальгауте соленой карамелью. Обязательно попробуйте! И обязательно возьмите миндальное печенье! Сами еще с дочуркой сегодня утром тесто замешивали. Да и вы же знаете нас, адоним Мурель. Никогда гадости не подсунем. Если быть совсем откровенной, то иссохшие орехи и курага явно видали свои лучшие дни, твердый, как цемент, шоколад отвалился кусками, а карамельные петушки и вовсе расплавились от стыда. Но адоним Мурель почему-то не видел этой проблемы – он внимательно смотрел на сладости, прислушивался к каждому лживому слову и легонько кивал. Его рука потянулась к кошельку, одинаково глупые лица матери и дочки сально заулыбались. — Что думаешь, Аметист? – неожиданно спросил он. Я опешила, но ответила. — Сладости здесь явно не лучшего качества. Видимо, кто-то забыл их укрыть с вечера. Такое можно брать максимум на прикорм рыбе, но и та, я думаю, на такое соблазнится только во время голодомора. Я заметила, как суровое лицо мужчины совсем чуть-чуть потеплело. — Верно. Я попрошу вас, уважаемые гвирти, тщательнее следить за качеством своего товара. Я не хочу, чтобы ваша неосторожность привела к неприятным впечатлениям наших гостей. Адоним Мурель был поразительно деликатен и разборчив в словах, чтобы не только пристыдить недобросовестных торгашек, но и заставить их покрыться седьмым потом: «неприятные впечатления наших гостей» даже ограниченным умом переводились как «тюремный срок». Удивительно, как их не перепугало само известие об отравлении Серафима. Впрочем, таких людей только могила и нары исправляют. — Мы вас поняли, адоним Мурель. Мы обязательно исправимся. — Я верю в это, – кивнул мужчина и предложил мне идти дальше. — Нам обязательно нужно собрать корзинку фруктов. Его голос звучал намного увереннее, в нем мелькало скромное облегчение. Когда мы отошли от прилавка, я заметила, как мамаша таскает свою дочь за уши: «Тупица! Что, сложно было прикрыть их салфетками? Или по-быстрому всучить?!» «Я хотела!» – закричала тем же шепотом дочка. «Это ты меня перебила! Да и это все равно все на выброс идет, но нет! Заставила меня сидеть на солнцепеке в воскресенье!» – «Неблагодарная!» – «Истеричка!» — Вы правда хотели купить те сладости? — Нет, не хотел, – адоним Мурель покачал головой, не спуская взгляда с дороги. В его словах была обезоруживающая искренность. Когда мы подошли к фруктовой лавке, курящий мужчина в расстегнутой рубашке с вываливающимися наружу сосками поспешно застегнулся в неправильной последовательности и бросил окурок на паллет. — Доброе утро, адоним Мурель, – Мужчина улыбался широченной улыбкой с белыми, как кварц, зубами. — Решили купить женушке фруктов? Правильно! Витамины всем нужны, особенно осенью. Возьмите зеленые яблоки: на одном соке омолодитесь! И вишню обязательно – в этом году преуспела, все деревья обсыпные. Яблоки действительно выглядели хорошо: большие, блестящие, без синяков и гангрен, все как один отличный претендент на аппетитный натюрморт. Адоним Мурель вежливо кивнул, но его глаза все равно оглаживали лежащие рядом инжиры и абрикосы. Они выглядели такими же переспелыми, красивыми, – каждый абрикос был почти красным, как будто смущенным от чужого внимания. — Абрикосы тоже хороши, – заметил продавец, но без схожего энтузиазма. — Но в этом году неурожай, говорят, в центре землю приморозило, только одна волна и вызрела. Так поставщики наценку подняли: как будто не абрикосы, а рубины у них выросли. Берите яблоки и вишню – не пожалеете. — Моя жена очень любит абрикосы. — Ах, да, конечно, – без всякого раздражения, но с негодованием на самого себя, что запамятовал, вдохнул продавец и прикинул. — Есть хороший рецепт: яблоки с корицей и сахаром. Они карамелизируются и становятся очень-очень сладкими. У меня как раз корицу сегодня привезли – представляете, думал, что меня кинули, а пацаны в овраг свалились, три дня вылезть не могли. Но товар доставили, очень принципиальные ребята оказались. Я вам корицу бесплатно отдам. Адоним Мурель не спешил принимать решение. Он снова посмотрел на меня, как ребенок. — Все фрукты хороши. И адоним явно вам не врет. Вам стоит отталкиваться от того, что нужно вам, – Я подумала, как более деликатно соединить все мысли. Нахмурившееся лицо продавца выдавало искреннюю обиду человека, который считал себя твоим другом, но чей совет пропустили мимо ушей. — Но вы не должны отказываться от альтернативы. Вы можете знать нюансы со своей части, а другой человек – со своей. Я снова посмотрела на взрывающиеся от желания кинуться в чей-нибудь рот фрукты. — Прислушиваться к окружающим важно, особенно, если они разбираются в своей теме, но финальное решение всегда за вами. Внимательно выслушав меня, как примерный студент, мужчина повернулся обратно к продавцу. — Я возьму полкило абрикосов и яблок, пожалуйста. С корицей. Моя жена не очень любит вишню. Продавец сменил гнев на милость, его лицо засияло, но он тут же с сомнением уточнил: — Полкило? Вы же всегда не меньше килограмма берете. Что-то не так? Вас не устраивает качество товара, адоним Мурель? Мужчина не сразу ответил, на паутине легких морщин залегла тень растерянности. — Прошу прощения, у меня сегодня достаточно ограниченный бюджет. Ревностное подозрение продавца моментально улетучилось и сменилось сначала смущением, а потом пониманием и даже сожалением. — Ох, простите, пожалуйста. То есть… все прекрасно понимаю, адоним Мурель! Не стоит извиняться. Это я уж как-то… привык, что ли. Вы всегда очень любезны и непривередливы, что я… Ах да! Яблоки и абрикосы! Яблоки и абрикосы! Продавец – качок с небритой щетиной – засуетился, принялся собирать фрукты, выбирая самые спелые и самые красивые. Я четко видела, что на весах получилось почти по килограмму на каждый мешок, но мужчине это знать было необязательно. Как и то, что в каждый мешок ему положили по инжиру. Когда мы отошли от прилавка, я видела, как продавец снова закурил и ворчливо пробормотал с тоненькой улыбкой: «Идиот… такой идиот». Этот самый «идиот» выудил из мешка яблоко, вымыл его в одном из рукомойников, которые здесь стояли на каждом шагу, и протянул мне. Оно оказалось в меру сладким и кислым. — У вас действительно хороший город. Вы делаете отличную работу. — Ты так думаешь? – Мужчина поднял голову, снова засматриваясь на небо. — Иногда мне кажется, что я не подхожу на эту роль. Роль главы, я имею в виду. — Почему? Стоит признаться, мне до сих пор не было дела до маленькой трагедии этого маленького человека, но мое внимание было вполне равноценно куплено яблоком. Адоним Мурель остановился перед пенящимся фонтаном со статуей воинственного человека, поднявшего вверх плотно сжатый кулак, достал из кармана монеты и кинул одну: она завертелась, утягиваясь то в одну, то в другую сторону, и угодила куда-то в угол. — Мне кажется, что я принимаю неправильные решения. Те, которые не нравятся моим людям. — Любое решение будет кому-то не нравиться. Всегда будут недовольные. — Я понимаю, – сказал мужчина, как всегда искренне. — Тем не менее, мои решения… не одобряет практически никто. И я начинаю думать, стоит ли мне действительно продолжать. Может быть, стоит прислушаться к большинству? Большинство не должно ошибаться. Может быть, это я вижу что-то не то? — Мне казалось, что вы наоборот берете на себя слишком много, – я отвела взгляд в сторону, но вдруг решила сказать, как есть. — Что считаете себя умнее других. Мужчина вздрогнул и с совершенно опешившими глазами посмотрел на меня. Мне даже стало немного стыдно. — Я… Ты… ты не совсем не права, Аметист, – Мужчина положил широкую ладонь на лицо и тяжело вздохнул. — Это… это такой парадокс, с которым я живу всю жизнь. Несмотря на то, что я вечно сомневаюсь в правильности своих решений, я так же постоянно беру на себя чужую работу. Это все происходит так стихийно, что я сам не понимаю, почему впадаю то в одну, то в другую крайность… И всегда результат неутешительный. Из-за промедлений рушится один договор, а другие проекты не проводятся в срок, и в итоге парализуются целые денежные потоки и системы. — Вы не пробовали поговорить об этом с друзьями? – Я отвела взгляд. Поднимать имя Сэма в этом разговоре было опасно, поэтому я пошла с синонимов. — С Мэттью, например? — Пробовал, – адоним Мурель вздохнул, и по его дернувшейся линии бровей я поняла, что Сэма он все-таки вспомнил, но был благодарен, что я его не упомянула. — И Мэттью, увы, один из тех, кто и настаивает на том решении, в котором я сомневаюсь. (Я знала, что Мэт редко настаивает на чем-то – значит, это было что-то действительно серьезное.) Иногда мне кажется, что ему гораздо больше подошла бы моя роль. Все-таки он настоящий герсинец, а не такой… искусственный как я. Молчание и разлившийся между нами океан смущения не привел бы ни к чему, поэтому я взяла инициативу в свои руки. — Расскажите, пожалуйста, о вашем городе. Возможно, так я смогу лучше вас понять. Адоним Мурель кивнул, приглашая меня сесть на лавочку рядом. Он помог мне забраться и сам сел почти на самый край. — Ну, начнем… Наш город очень молодой по сравнению со всей остальной Империей, будет счастьем, если наберется хоть тройка столетий. О том, кто были наши предки, мало что известно, документацию вели в те времена неохотно, а о деревне нашего типа даже не думали. Самые страстные патриоты любят говорить, что «герсинское племя» еще в годы Первых отличалось хара́ктерностью, здесь уже существовал «протогород», но мне мало в это верится. Тем не менее, наш небольшой город сложился именно здесь – на самом юго-востоке земли Шедар. В те годы мы еще были зависимым населением, да и сейчас далеки от свободы. Но именно в те годы начали появляться «герсицы». Хотя, я думаю, не случились Сингулярности, герсицы не осознали себя и остались бы «странными шедарцами». В те годы было страшно всем. Не потому что что-то произошло, а потому, что ощущение катастрофы было неотвратимым. Люди постоянно жаловались на духоту и вечный неулов – казалось, что в наших спокойных водах проснулись черные курильщики, рыба все время всплывала брюхом вверх. Да то не только с нами было: поставки хлеба тоже сократились, нам его давали неохотно, почти с боем. Все пребывали в страхе, грызли друг друга, чужаков боялись. Поэтому-то когда этот человек переступил через наши ворота, его и хотели выставить-то сразу: все-таки и на себя с детьми еды хватало через раз, еще один рот содержать никому не хотелось. Понимаете, ни за какие деньги – пока нечего за эти самые деньги купить. Но тому человеку повезло, его приютила сердобольная бездетная старушка, в семье которой были только две старые кошки и еще более старые мыши. Никто не знал, платит ли человек хоть малахим за ночлег: старушка была глухонемой и глупой, поверит всему, что скажешь. И кто знает, почему, но решили люди вытребовать деньги. Вроде как, после скандала какого-то. Девица, которая старушку по доброте душевной навещала, слегла с ужасной горячкой после визита, вся в синяках и гематомах, и слова вымолвить не могла. Вытащили человека силком на улицу и обрушились на него праведным гневом. Так его и забили бы, от отчаяния, понимаете, но мой прадед вовремя вмешался. Самые недовольные запросили в город Светлость – все прекрасно понимали, что судьи не дождаться. К нам и в обычные-то годы высокопоставленные люди не приезжали, гонцов-Архангелов разворачивали на полдороге. Тогда-то мой прадед и решил взять на себя роль Светлости: ему повезло, ведь в те годы он был одним из немногих образованных у нас, в свои годы смог проучиться в Семинарии. Тогда еще Светлости не использовали Кинжал Правосудия – по крайней мере, не в наших кругах, до нас всегда цивилизация доходит позже всех. Адоним Мурель остановился на мгновение: — У меня он есть, по праву должности выдали, но я им почти не пользуюсь. У нас редко судятся. Мужчина вздрогнул, и я не нашла в себе сил его поторопить. Возможно, из-за жалости. А возможно, из-за ледяного дыхания на своей шее. Мой прадед взялся за это дело – судить чужеземца. Он был уважаем среди герсинцев, но безумцы отвергали здравый смысл, были готовы сцепиться с любым. Они не были плохими – в те годы все от отчаяния свирепели. От голода, от страха. И раз одного из-под гильотины вытащили, то и справедливо требовали души «общественного заступника». Тем не менее, все получилось: и доброе имя человека было оправдано. Это было первое чудо, которое произошло в Герсине. — А как зовут этого человека? – резко спросила я. — Что еще про него известно? Это точно тот, чьи воспоминания мне приснились! — Не знаю. Тогда тоже никто не знал. В те годы не до имен было, да и побаивались человека, чего уж греха таить. Понимали только, что с севера пришел, ведь был белым как первый снег. Черт… абсолютно никакой важной информации. Только зря время потратила… — Знаете, а мне надо… – я уже поднималась с места, когда мужчина снова заговорил. — Аметист, знаешь, почему я сказал «первое чудо Герсина»? Его взгляд был задумчивым, но нежным, полных каких-то теплых чувств, которых он стеснялся, но все равно продолжал ценить. Мое сердце екнуло – именно так выглядел мой отец, когда рассказывал про фетровых кукол в виде героев советских мультиков. Он шил их сам, и его пальцы всегда были покрыты пластырями. Больше всего он любил своего Чебурашку, которому придумывал и шил костюмы на каждый сезон и на каждый праздник. Пап… прости меня, пожалуйста. — В Герсине было несколько чудес? — Верно. И второе чудо сотворил именно этот человек, – Я услышала, как мужчина с тяжестью вздохнул. — Вы заметили, что герсинцы не очень хорошо отзываются о Шедаре? — Да, заметила. У вас какой-то исторический конфликт? — Именно, он идет далеко в прошлое. У нас всегда были некоторые недомолвки, но это были просто какие-то небольшие конфликты интересов. Шедарцы всегда были высокомерными и заносчивыми. Я говорю об этом как обычный человек, у которого есть глаза. Не считайте меня предвзятым, Аметист. Просто Шедар за все время своего существования был достаточно жирным городом: в его каньонах добывают редкие руды, а век назад и вовсе образовали один из крупнейших центров обработки магической энергии категории P. Его жители никогда не бедствовали, там всегда есть полные составы гарнизона с небольшими группами в запасе. А отстраненные или вышедшие на пенсию в свои тридцать пять Силы и вовсе сидят на государственной службе. Они – самые неприятные переговорщики из всех. Они никогда не ставили нас всерьез. Устраивали переполохи, насиловали рабынь шифха и домогались обычных женщин. Я видела, что он не готов продолжать свой рассказ, поэтому перевела тему: — В Герсине есть же какая-то особенная любовь к воде. Чистота тела определяет чистоту помыслов, что-то такое? Мужчина почти никак не отреагировал, но его мышцы расслабились, кулак разжался, и в смягчившемся голосе мелькнула признательность. — Да, есть. Вы, простите, что тогда так набросился. Я испугался… за вас. Герсин – такое место, как бы сказать, где пересекается огромное число людей. Я понимаю, что это звучит очень резко, но мы правда считаем себя «столичным подмастерьем». О нас вряд ли слышали в Хадаре или в Фомальгауте, но для самих себя мы центр мира. И раз здесь встречается так много людей, с самыми разными установками, мнениями, мыслями, неизбежно возникают конфликты. Мы делаем все, чтобы их избегать, конечно же. Но… ни одна эмоция, ни один брошенный в сердцах комментарий не растворяется в воздухе. Многие часто забывают, что каждое решение имеет последствия. Люди, которые поддаются негативным эмоциям, поражаются Тоэвой. Она проявляется не сразу, но невидимой пылью оседает на коже – сначала лишает терпения, а потом рассудка. Прошу прощения за неприятные подробности. Люди начинают выблевывать темно-фиолетовые массы, которая и называется Тоэвой. Если состояние запущено, то Тоэва начинает натурально пожирать человека. Но такое уже не допускается в больших городах. Все-таки на ранних стадиях ее можно просто смыть водой. Тоэва… Значит, вот как называется тот темно-фиолетовый паразит, который поедал людей заживо. И та же гадость, из-за которого гнил «бешеный». И которой плевались люди на аукционе. — Вы моетесь после каждой негативной эмоции? — Ах, нет-нет. Конечно, нет, – адоним Мурель с самой крошечной на моей памяти улыбкой покачал головой. — Но мы обязательно моемся не меньше двух раз в день. — Это полезно для гигиены. Хорошая привычка. — Да, – согласился мужчина и вдруг добавил с каплей удовольствия: — В Шедаре таких практик нет. — Ваш конфликт с Шедаром как-то связан с «Тоэвой»? – я помедлила и осторожно ступила на тонкий лед. — Тот человек… спас Герсин от нее? Адоним Мурель кивнул, на его лице проступило еще больше облегчения, искреннего, детского счастья. — Именно так. Вы извините, что начинаю танцевать от печки. Я слишком много думал об этом, поэтому и картина в моей голове цельная. В годы Сингулярности Тоэва стала одолевать нас слишком сильно. Это больше не была фантомная угроза, которую можно смахнуть с плеча, это был настоящий катаклизм. Тоэвой отравляла людей, уничтожала их рассудки и тела: это больше не были человеческие оболочки, но мешки гнилого мяса. Из-за нее города превращались в места кровавых побоищ, повторюсь, – люди натурально зверели. Но одного изгнания было мало для решения проблемы. Мы всегда были окружены густым, непроглядным лесом, в который человек до сих пор не ходит по доброй воле. А с другой стороны находится Шедар – город-поставщик проблем. И те годы были самыми страшными в нашей истории. Мужчина снова прервался для ремарки: — Да, сейчас на границах стоят Машины Хасута, но в те годы даже имени «Хасут» никто не слышал. Ловя мой непонимающий взгляд, адоним Мурель указал прямо за дома, где у леса стояли высокие железные механизмы. На расстоянии их было невозможно разглядеть, но я точно видела трубы, которые как змеи обвивали механизм и перекатывали фиолетовую жидкость. — Машины Хасута – изобретение уроженца Третьей семьи. Они погружены в землю на уровень грунтовых вод, где постоянно отслеживают активность магической энергии. Они уничтожают Тоэву, которая приходит извне, на примитивном уровне, а при аномальных значениях включают магическое поле и передают в центр земли запрос о помощи. На самом деле Машины устарели и неэффективны – барьер слаб, а сигналы часто оказываются ложными. Но дешевых альтернатив пока нет, да и держать у себя гарнизон мы позволить не можем, оружие дефицитное и дорогое. Но это хоть что-то. Мужчина снова прочистил горло. — Понимаете, Тоэва – это явление, которое безопасно, пока разум холоден. Когда же общество взбудоражено, Тоэва будет возникать как очаги чумы: так получилось и с Шедаром. Местным полицейским и гарнизону приходилось бороться не только с местными, но и с внешней агрессией. Я прекрасно осознаю, что для Шедара это тоже страшная трагедия, которая оставила гигантские шрамы. Но… я не могу принять их поступка. Никто не может. Понимаете, в годы Сингулярности Шедар вывозил из города десятки тысяч трупов – и вез их прямо к нам. Мы стали для них не более чем свалкой – свалкой трупов. Мы ничего не могли с этим поделать, все-таки мы были деревней без своих даже партизанских групп, никто из жителей ничего тяжелее удочки в руках не держал, а на торговлю нанимал наемников из Олеха – крохотного городка рядом. Сначала люди возили тела в лес, пусть и было страшно. Закапывали кое-как, да только благодаря Пожирателям Грехов не погибли в первые же недели. Но с течением времени трупов становилось все больше, и твари уже наступали из леса: не в глубине чащоб, а совсем рядом, на опушке. Я поясню. «Твари» – так называемые «Оэвы» – порождения Тоэвы, которые развили примитивный интеллект из-за огромной концентрации этой негативной энергии. Оэвы гораздо агрессивнее и опаснее – простая Тоэва нападает вразнобой, ориентируется по следу крови, но в свою очередь Оэва может ощущать реальный мир с помощью органов чувств. Значит, я была права. Мне приснились воспоминания именно этого страшного периода. И именно этого странного человека. Нам очень повезло, что нас всегда окружала река – глубокий ров, где отлично водится рыба. И мы начали совершать откровенное богохульство: сбрасывать все привозимые караваны мертвых тел в ров. Просто наваливали тела в одну кучу, никого не рассматривали, никаких оплакиваний не совершали. И всё уже почти без Пожирателей Грехов, их просто численно не хватало. Они сторожили лесные окрестности, оттуда отгоняли Ложь и Оэву. Но и их сил было недостаточно – в какой-то момент четверо из пяти пропали, один за другим, и только страшный вой доносился из леса. Они совсем сошли с ума, в них было слишком много Тоэвы, которую они съедали с других. И именно тогда, когда атмосфера докалилась докрасна, когда мы были стеснены со всех сторон, когда мы понимали, что неоткуда ждать помощи, этот человек оказался рядом. Он сотворил «Второе герсинское чудо». В тот день над нами блеснула звезда, которая затмила весь небосвод. Это событие вряд ли попало в историю, но для нас стало началом новой жизни. В силе того человека было столько света, что Тоэва сгорала без остатка. Его клинок размером с весь город взмахнул от силы дважды, но этого хватило, чтобы полегли все живые трупы, чтобы отравленные деревья сгорели и сложились в исполинские стены, чтобы ров стал глубже в два раза. Все трупы, которые не были правильно упокоены, испустили дух, потому что умерли, как и должны были. С того самого дня ни одна Тоэва не могла задержаться в нашем городе, мы словно были окружены священным куполом: и только те, кто все-таки поражался этой «болезнью», страдал. Недолго, конечно, благословение этого человека уничтожало Тоэва, даже в зачаточном состоянии, – конечно, вместе с лоскутами кожи и органами. Но люди сами предпочитали остаться калеками, чем превратиться в неживое нечто. Конечно, с течением времени сила священного купола начала иссякать, все-таки этот человек исчез из города в тот же день. Но мы до сих пор ему благодарны, он вернул нам рассудок, помог осознать, что наша жизнь – ценна, что она не закончится под кучей гниющих трупов на руинах цивилизации. С того самого дня мы начали свою борьбу – за независимость, за свое Я, за право быть. Этот человек помог случиться Первому чуду, сотворил Второе и, мы очень надеемся, поможет совершить Третье и прочие. — Это… очень вдохновляющая история, – сказала я, чувствуя, как мой левый глаз пробивает мигрень, а ледяное присутствие, мелькнув, тотчас исчезло. — Ваши отношения с Шедаром поменялись с того момента? — Поменялись? Безусловно. Обиды имеют свойство притупляться, когда погружаешься в бытовые проблемы. Нет больше ядовитой ненависти, которая была у наших дедов и прадедов, все-таки мы не можем ощутить ее полностью. Тем не менее, никто не забыл об этом, герсинцы не желают иметь ничего общего с этим городом. Особенно – после обретения частичной независимости, когда Шедар был ослаблен после Сингулярности. Мужчина прикрыл глаза, кладя обе руки на лицо, что стало знаком его абсолютного отчаяния. — Понимаешь… Аметист. Может, я сошел с ума, но… Но я вижу, что мир поменялся, и нам нужна помощь Шедара. Мы не можем отсиживаться как пацифисты, которые не приняли ничьей стороны в конфликте и отказались от военной помощи – что, право, и принесло Герсину годы покоя. Действительно, Герсин отвоевал независимость и пронес ее сквозь десятки лет не просто так. Мы стали абсолютно нейтральной стороной в том столкновении, это привлекло южан, которые были слишком запуганы, и центральных жителей, которые были слишком мнительны. Через нас проходят огромные торговые линии, сюда приезжают успешные торговцы, которые не хотят видеть никого из современной элиты и императорской «псарни». Это тоже посттравматический синдром. Мужчина замолчал, сам неуверенный, стоит ли ему вообще продолжить. — Почему вы уверены, что вам стоит отказываться от политики пацифизма? Я знала ответ и так: идеология «ненасилия» красива, она заряжает умы, ее ставят в пример «расхитителям нравственности». Но она так же встраивается в реальность, как и предложение «жить дружно» или «отказаться от ядерного оружия» – она становится синонимом сказки для гражданского населения. Ведь когда-то и индийская «великая душа» Ганди, посчитавшая гражданское неповиновение лучшим оружием, была убита – во время молитвы. Пацифизм рождается и существует тогда, когда страны истощены прошедшей по их земле войной, во время тайм-аута. В остальное время дипломатия работает, только если в твоем дипломанте лежит (или не лежит, как кот-Канаани) ядерная боеголовка. В этой дилемме заключенного не победит никто. Но и не проиграет. — Ты умный ребенок, Аметист. Очень умный, – сказал адоним Мурель, смотря на меня с каким-то смущением. — Знаешь, из-за тебя мне очень стыдно: я был уверен, что девочки взрослеют медленнее мальчиков. Да и такими вещами не интересуются. — Я думаю, с детьми в принципе на такие темы общаться не стоит. Мужчина не решился переспрашивать, но его потерянный взгляд говорил мне о том, что, если я все оставлю, как есть, его принципы не шелохнутся. — Адоним Мурель, я искренне хочу, чтобы вы прислушались к моим словам, чтобы наш разговор хоть немного отразился на вашей жизни. Но еще… пожалуйста, адоним Мурель, не считайте меня примером обычного ребенка своего возраста. Думайте, что я такая же, как тот безымянный человек, которому вы благодарны. И, когда я покину Герсин, обращайтесь за помощью к обычным людям, хорошо? Вас окружают знающие, умные друзья – и я говорю так про всех герсинцев. Я уверена, они точно помогут вам. Или, по крайней мере, направят мысли в нужное русло. — Тот человек… – повторил адоним Мурель и вдруг посмотрел на меня чистыми, светлыми глазами. — Хорошо, Аметист. Спасибо. Может быть, именно благодаря тебе в моей жизни произойдет первое чудо.
