АД3. Мир, который не выбирают. Книга I

Глава 13

      Через окно кухни пробивался скромный утренний свет. Он тоже не выспался и временами позевывал, скрываясь за перистыми облаками. Этой ночью я не смогла заснуть – ворочалась и даже бродила по комнате, чтобы устать. Но роящиеся мысли не отступили, и я встретила восход, не собираясь спать.       — Аметист? – Дверь открылась, и сонный голос Мэта напомнил скрип несмазанных петель. — Ты уже проснулась?       — Да.       Чувство дежавю кольнуло меня. Вот уже который раз мы встречаемся здесь с Мэтом, уже который раз он что-то кашеварит.       — Будешь кашу, Аметист?       — Да, пожалуйста.       Уже по привычке я принялась за нарезку фруктов и сыра. Мы иногда перебрасывались словами и кухонной утварью.       — Жена адонима Мурель ведь была рабыней? – поинтересовалась я между делом, когда мы сели за стол.       — Да, была, – Но и Мэт ответил так же. Я видела только его пальцы, которые так же, как и всегда, спокойно поднимались и опускались, отламывали кусочки хлеба и брали с тарелки дольки яблок. — Она уже много лет свободна. Ник выкупил. Но, наверное, у каждого, кто какое-то время находился в неволи, остаются привычки и… ну… отпечатки этого времени. Невидимое клеймо. Хотя… (Он задумался, и масло случайно капнуло ему на штанину.) не знаю. Кто-то заметит, а кто-то и нет.       Я услышала в его интонации каплю бахвальства, и именно она заставила меня поднять голову. Мэт ел: опускал в рот ложку за ложкой, тщательно жевал и ухмылялся.       — Вы заметили?       — Я заметил, – Мэт усмехнулся и в этот раз посмотрел мне в глаза. Я не смогла сдержать смешка.       Может быть, это все были розыгрыши моей больной фантазии, которая находится в вечном поиске закономерностей, но этот мужчина ужасно напоминал Андрея. Надо будет вызнать, нравится ли Мэту «Сангрия». Почему-то почти в каждом баре официанту путали наши заказы, а потому мой «Сайдкар» попал именно к нему – конечно, если поменяемся, руки не отвалятся, но я лично ни в какой винной карте не видела «специализации» тех или иных напитков.       Я приоткрыла рот и вдруг пристально посмотрела на мужчину снизу вверх.       Меня до сих пор тревожили слова Эбед эль. Перспектива того, что я не первая в этом мире как обнадеживала, так и до холодного пота пугала. Мне хотелось расспросить Мэта, но деловое предчувствие говорило, что он вряд ли знает об этом хоть что-то. Мэттью был умен, но он все еще был средним классом. Он не был посвящен в ту кухню, о которой постоянно рассуждают, но не могут сказать ничего конкретного. Все, что он мне говорил, было доступной информацией – как у нас на Земле в XXI веке: на первых страницах Интернета без необходимости включать Tor. Но, может быть, мой случай действительно не уникален?       — Мэттью… вы слышали что-нибудь о «Земле»?       Мужчина остановился, чтобы проглотить еще одну ложку каши и собраться с мыслями.       — Земля…? Ну, это… грунт, почва.       — А о «Млечном пути»?       — Это… какой-то молочный напиток?       — Россия?       Мужчина промолчал, пытаясь найти в голове какую-нибудь ассоциацию. Не решая сдаваться, я продолжила бомбардировку:       — Москва? Санкт-Петербург? Матрешки? Петр I? Большой Театр? Третьяковская галерея? Собака Павлова? Блины? Гагарин? Эрмитаж? Пушкин? Достоевский?       Лицо Мэта нисколько не размякло, более того – оно не отзывалось даже прыгающими бровями или движением носа. Как будто все это было бессмысленным набором звуков.       — Подожди… вот это последнее слово, – пробормотал Мэт, и напряженная вена стала еще толще. Мое сердце екнуло. — Есть напиток такой. В хадарском баре как-то видел. Аметист, только не говори мне, что ты это все из какой-то винной карты вычитала.       — Кхем… – Я тяжело прокашлялась. Нужно было сворачивать кампанию, потому что я рисковала поймать кризис идентичности. — Нет-нет… так… натолкнулась в некоторых книгах, пока про магию читала.       — В герсинской библиотеке все еще есть книги по магии? – удивленно переспросил Мэт. — Я думал, их уже давно перепродали или отдали в Дом.       Возможно, во мне говорила инфантильная ревность – моему разуму, воспитанному героями мультиков со сверхспособностями и потом жившему в эпоху фэнтезийных мультиков для взрослых, было натурально больно свыкаться с мыслью о том, что к «магии» здесь относились снисходительно.       — Но как же маги-фонари. Вы говорили, что гости Герсина очень любят их.       — Именно. Гости. Они не имеют ни малейшего понятия, что такое магия. Если их спросить, где находится халева, они, скорее всего, покажут на свои миндалины или задницу.       — Вам тоже магия неинтересна?       — Мне неинтересно то, что не приносит денег, – Мэт пожал плечами и хорошенько промассировал мышцы шеи. — Сегодня магию продавать невыгодно, хотя в столицах до сих пор ее активно развивают. Да, Семинария все еще самое престижное учебное заведение Империи. Но это политический институт, магия для тех, кто там учится, – развлечение и имидж. Они сами торгуют ей между собой. А нам в этих сделках места нет.       — Но ведь как такое возможно? К магии нельзя относиться снисходительно. Хотя бы потому что существуют такие сильные маги как Серафимы. Они могут уничтожить мир.       — Могут. Наверное. Скорее всего, могут. Но нам говорят, что они служат Империи. А значит, несмотря на свою силу, они часть императорской псарни. Очевидно, у Империи есть свои рычаги давления на них. Но меня это не волнует. Сейчас, по крайней мере, – Мэт снова качнул головой и зубасто усмехнулся. Чем больше шло времени, тем сильнее закреплялось ощущение, что со мной общается не только Мэт. — Помню, как-то Сэм сказал. «То, что происходит в столицах, должно заботить только их и первые двадцать километров на юг». Если вспыхнет война, до нас долетят только повышенные пошлины и взлетевшие цены на цветные чернила.       — Цветные чернила?       — Да. Цветные чернила изготавливают только в Фомальгауте, потому что обычные чернила всегда становятся фиолетовыми спустя время. Высыхают, что бы ты ни делал. Не знаю, что там за иногалактические технологии, но если это их величайшее достижение, то я готов им стоя аплодировать.       — Но вы же понимаете, что не только?       — Понимаю. Но и сделать с этим ничего не могу. Да и я привык доверять Сэму. Так что доверяю и в этом.       Я услышала в его словах удивительную смесь горечи и гордости, самоуверенности, так несвойственной Мэту, и робости – еще больше несвойственной. Вероятно, Мэт и сам боялся своих слов – дерзких и заземленных, но верность лучшему другу защищало от любых катаклизмов.       — Вы просто очень любите Сэма, верно?       Мэт усмехнулся, и его глаза заблестели на утреннем свете:       — И Герсин.       — И Герсин.       Мы легонько засмеялись. Мэт дружелюбно потрепал меня по голове и всучил в руки несколько свежих купюр. Завлеченные или аппетитными ароматами, или запахом денег, в кухню выбрались заспавшиеся Айрат и Вася. Сначала Мэт не хотел их кормить, но, предвидя изувеченную кухню и тысячи жалоб от постояльцев, сжалился. Они выглядели как беспомощные, но очень громкие, наглые и голодные птенцы: толкались и ругались, пытаясь протиснуться в первый ряд, пока «мама-птица» накладывала им тарелки. Когда Вася получил свою, он открыл рот, чтобы возмутиться, ведь ему явно положили меньше, но острый взгляд Мэта заставил проглотить любые возмущения. Они с Айратом уходили из комнаты, бубня под нос: «Сэм в тюряжке, но как будто и не девался никуда…» Но отрезвляющее «Я все слышу» быстро смело их из кухни.       — Мне до сих пор интересно, как они вообще начали работать с вами, – усмехнулась я, когда мы с Мэтом в четыре руки убрали стол и теперь сидели на террасе и пили чай.       — Эти? – Мэт качнул головой так, как будто «эти» еще были в зоне видимости. — Да как-то Сэм приволок, как брошенных котят. Мелкого подобрал в лесу, когда его караван забыл. Там, как знаю, детей семь было… Ну, думаю, они до сих пор ничего не заметили. А Айрат… Он из маргинальной семьи, отец – одноногий наемник, а мать – дешевая проститутка. У обоих деньги были от раза к разу, а сам Айрат и непонятно, от кого вообще родился. Он им был не нужен, так что Сэму они его почти за бесценок продали. Сэм никогда не говорил, сколько заплатил, хотя там точно не больше двух бутылок пива. Они вообще мало какой пользы приносят, но… Сэм очень жалостливый. Его Маша хоть за загривок держит, а так бы таскал домой каждое полудохлое существо.       Мое сердце крепко сжалось, и я еле-еле смогла проглотить тот чай, который отхлебнула.       — А вы… как вы познакомились с Сэмом, Мэттью?       — Ах, ну когда же ты начнешь фамильярничать и перестанешь называть меня полным именем… Чувствую себя, как будто меня втиснули в парадную одежду на размер меньше, – Он усмехнулся и попытался перевести тему, но не смог. Его голос дернулся, а взгляд потемнел. — Да встретились как обычно. На рыбалке. У него – отвратительная техника, рыбачит непонятно на что. Так я и прокомментировал, что он только рыб смешит. Он меня обозвал, а я его. Так и поспорили, кто больше выловит.       — И кто победил?       Мэт слегка покраснел и отвернулся, его очень заинтересовали разводы на окнах третьего этажа гостиного двора.       — Вам обязательно нужно взять реванш, – усмехнулась я, и мужчина уязвленно, но с красной шеей, осторожно посмотрел на меня.       — Адоним Мэттью Голиц! Вам сообщение, – яркий, как вспышка молнии, голос разрезал воздух, и невысокий мальчишка в форме выпрыгнул перед нами. Я узнала его по белой кепке с декоративными крыльями по обеим сторонам. Ангел или гонец, самая низкая должность на государственной службе во всех органах. — Из Шедара.       Мэт нахмурился и забрал конверт из чужих рук.       — Да благоволит вам Адонай! – с улыбкой до ушей Ангел откланялся, спрятал купюру в карман (это было правило, которому меня научил Мэт, – всегда давать хоть один ишим чая, иначе следующее письмо точно получишь вскрытым и облитым соком) и ускакал.       — Что там?       Мэт ответил не сразу. Я видела, как сжалась его рука вокруг письма, как натянулась кожа перчаток. Мое сердце упало, когда он приоткрыл рот – губы побелели, а кожа показалась серой и потерявшей всякий блеск в этот самый момент.       Тудум. Тудум. Тудум.       Тудум-тудум.       — Сэм признан виновным. Завтра состоится суд.       Во мне что-то оборвалось.       Что-то, что до этого было очень важным, качнулось и упало: оно было тяжелым и холодным, из-за него я не могла сдвинуться с места. Как будто оно пригвоздило меня к этому самому стулу. В ушах стоял белый шум, но глаза… но глаза оставались сухими. Несмотря на ветер, который появился и начал поднимать со столов скатерти и кидать в лицо случайным прохожим салфетки и подолы собственных юбок. Несмотря на пыль и песок, несмотря на то, что было очень больно.       — Как… как это возможно? – спросила я, сражаясь с собственной грудной клеткой, которая ощущалась как бетонная плита. — Никакие ключевые данные расследования публике не разглашались. Нам были обязаны сообщить, если будут обнаружены вещественные улики.       Я говорила, заколачивая каждое слово гвоздем, ведь не было никаких оснований полагать, что Сэм по-настоящему был отравителем. Не было вообще никакого расследования! Театр абсурда, который не сдвинулся с мертвой точки. Декорации какого-то скучного кино. Да и официальные сроки еще не закончились, в запасе у следствия было еще три дня до раскрытия промежуточных результатов! Такая спешка имела место быть только в случае, если следствие пришло к неоспоримому выводу. Но я-то знала, что это не так. Я знала, как работал Власть, я знала, что на руках у него не было никаких карт, только одна чертова коробка из-под браслета.       — Подождите, но ведь досрочное обвинение вступает в силу только, когда Власть находится на месте преступления. Власти сейчас в городе нет, а значит, и суд должен минимум проводиться послезавтра. Такое поведение может быть расценено как попытка саботажа или некомпетентность работника слу…       — Прошу прощения, что прерываю вашу беседу. Но я нахожу профессиональным долгом поправить вашу ошибку. Многие документы тяжелы для восприятия, большое количество понятий очень похожи друг на друга. Тем не менее, не «Власть», а «доверенное лицо». И такое на территории города Герсин присутствует.       Я повернулась, чувствуя, как каждый миллиметр воздуха отражается на моем позвоночнике. Тяжесть, как будто мне повесили удавку и сейчас готовят к виселице.       — Доброе утро, адонимы. Я понимаю, что вам сложно поверить в происходящее. Но так и бывает в реальном мире. Самый близкий друг, которого, кажется, ты знаешь даже лучше себя, совершает что-то немыслимое.       Голос человека был тихим и спокойным, в словах не было ни злорадства, ни подчеркнутого сочувствия. Только деловое участие, слова поддержки, которые не успокоят, но которые нужно сказать, чтобы не показаться негуманным. Но этот человек не должен был так говорить, он вообще не должен был никак говорить.       — Гвирти, доброе утро, – Голос Мэта звучал как будто из другой реальности, но он все равно был холодным и строгим. — Мы не ожидали встретить вас так рано. Я уже попросил принести вам завтрак. Вы его не заметили?       — Я вкусно и хорошо позавтракала. Спасибо за беспокойство.       — Вам нужно что-нибудь? Наш сервис вас как-то не устроил?       — Не волнуйтесь. Я понимаю, что покидала комнату так редко, что сложилось впечатление, что меня не существует. Насколько мне известно, я уже объясняла причины.       — Прошу прощения, если мое беспокойство оказалось слишком явным. Я ни в коем случае не хотел вас оскорбить.       — Я знаю. Так же и я. Я ни в коем случае не преследовала цель принизить знаний молодого адони.       — Не сомневаемся в этом. Большое спасибо за вашу просветительскую работу.       Они прекратили обмениваться ледяными любезностями. Мэт извинился и ушел, и я осталась одна. Наедине с человеком, которого здесь не должно было быть. Помощница Власти стояла в метре от меня, рядом с главной дверью гостиного двора, и глухими, темными глазами смотрела на меня.       Она была именно такой, какой я ее помнила. По крайней мере, могла, ведь прошло так много времени. Она была одета в ту самую одежду, которую я прятала под матрасом в свое отсутствие, ее волосы были причесаны, насколько это позволял коротенький ежик, и даже стекла в очках были новыми, как будто я никогда их и не выдавливала.       — Что-то не так, адони? – поинтересовалась помощница, и холод снова одолел меня.       Что, черт возьми, происходит?       Что она спрашивает?       КАК ОНА ЖИВА?       Я точно помню, как вкалывала ей транквилизатор, как прятала в шкаф, а позже не нашла ничего кроме груды металла. Я не хотела разбираться с этим, ведь тогда (да и сейчас) было слишком много более важных, требующих оперативности вещей. Я игнорировала ее существование и дальнейшее исчезновение до последней секунды, для меня ее пропажа была просто удачным стечением обстоятельств, подарком судьбы в этом неудобном деле. Я ослабила бдительность… я слишком расслабилась. Размякла, потеряла из виду, доверилась тому, как плавно и постепенно все шло, как мой на коленке придуманный план работал, а поезд спонтанности катился по удачно проложенным рельсам посреди пустыни.       Кто-то игрался со мной? Кто-то хотел, чтобы я делала все именно так, как делала, чтобы, в конечном счете, вырвать все мои достижения из рук и смять их как бесполезный мусор?       Или я сошла с ума?       «Человек не возвращается из мертвых».       Такого не бывает.       Человек не может воскреснуть. Если он убит – он убит, если он погиб – он погиб. Не бывает иной логики, никаких «вторых шансов» не бывает. Таковы законы, которые нельзя нарушать. Их и нарушить-то нельзя… Верно? Но ведь я жива. И не один раз. Я умерла и возродилась в другом мире, я умерла в этом мире и возродилась в этом мире. Тогда… почему так не может кто-то другой? Почему все это время я позволяла только себе иметь право пренебрегать вселенскими законами? Почему то, что я смогла победить смерть, я воспринимала как само собой разумеющееся, и даже ни на мгновение не подумала, что то же самое может кто-то еще?       Но мне не дали еще раз подумать над этим.       Помощница, не обращая на меня внимания, просто прошла мимо. Ее фантомное присутствие, не сильнее укуса ветра, заставило меня вздрогнуть.       Нет. Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет. Конечно.       Первым делом нужно понять, патова ли моя ситуация. Мне нужно понять, что она знает, что помнит и чем может мне навредить. И уже тогда разбираться с вытекающими проблемами.       Поэтому я набрала дистанцию и последовала за ней. Она шла по городу как тень, никуда не заглядывала, ни с кем не заводила разговор. Отсутствие интереса было взаимным, потому что на нее даже самые небрезгливые, готовые съесть любую рыбу торговцы не обращали внимания.       Ощущение безвредности нарастало с каждым шагом. Ведь какой смысл волноваться, если человек все равно ничего не сделает? Ее возвращение никак не сказалось на том, что она осталась такой же слабой и не могущей оказать сопротивление. Все-таки я зря переволновалась: транквилизатора в шкафу Мэта еще навалом.       Мысли оборвались, когда она, а затем и я свернули в переулок. Я сделала по инерции еще несколько шагов, но вдруг встала как вкопанная. Помощница сидела на корточках ко мне спиной и что-то перебирала руками. Я ничего не видела, но слышала. Слышала скрип, какой оставляют грабли о каменный тротуар.       Шурх. Шурх. Шурх. Шурх.       — Вам что-то нужно, адони? – подала она голос и поднялась в полный рост. В ее ногах лежала кучка металлических запчастей и деревянных шарниров. — Вы уже долго преследуете меня. Я скоро буду красной от смущения.       Она повернулась ко мне, и я увидела, что ее глаза горят мертвым голубым светом.       — Вам так хочется снова меня убить?       — Я вас убила в прошлый раз? Прошу заметить, я таких целей не преследовала.       — Может быть, и не преследовали, но причинение смерти по неосторожности – тоже преступление.       — Но вы живы.       — Я жива.       — Значит, вы не умерли.       — Нет, я умерла.       — Тогда как вы живы?       Я видела, как искажается ее линия челюсти, как спокойное, как море в штиль, лицо сменяется гримасой, как голубые глаза начинают пульсировать и красть весь тот небольшой свет, который оставался у нас. И смех. Тут был смех. Который поднимался из глубины ее горла, который першил как просыпающийся вулкан, готовящийся низвергнуть всю свою ярость на подумавших, что сильнее природной воли, людей.       — Вы очень наглая. Вам так не кажется? Кто в здравом уме будет вызнавать у трупа того, кого он убил, почему тот жив.       — Я, может быть, и наглая, – ответила я с нажимом так же быстро и твердо, — но нести ответственность за то, чего не совершала, не хочу. Я повторяю: почему вы живы? Кто вы такая?       Помощница снова усмехнулась, и в ее голосе мелькнула надменность. Как будто ей и ядерный удар нипочем, как будто нас разделяет невидимый барьер, как будто она уверена в своей неприкасаемости, своем в бессмертии.       — Это единственное, что вас волнует? Наверное, вы не просто наглая, но еще и очень глупая. Вы не можете что-то спросить и просто так получить ответ, – Она остановилась и отвела глаза в сторону на мгновение. — Даже если вам позволяли это все время. Вы не ребенок. И должны решать проблемы по-взрослому. Все-таки… обиженные люди очень разговорчивы. А если их обидели убийством… Ох. Думаю, тут и тянуть за язык не придется. Все слова сами изо рта выпрыгивают.       — Зачем вам это?       — Ох, не волнуйся, гибискус, у меня есть свои причины, – Я почувствовала, как что-то укололо меня на этом слове. «Гибискус». — Все-таки… у каждого есть причины молчать. И у каждого есть причины отказываться молчать.       Я знала, к чему она клонит, я знала, к чему она меня подталкивает, что хочет от меня. Она и не скрывалась, стоя в этой расслабленной позе, навалившись на одну ногу. Моя рука тяжело сжалась в кулак, прежде чем я решилась.       — Я вызываю вас на Дуэль.       Я почувствовала, как леденею. Или как мои слова повисают в воздухе – столько уверенности я в них вложила. И это почувствовала и она; помощница пристально смотрела на меня, проверяя мою выносливость и решительность. И, когда я ни на мгновение не отказалась от своей идеи, – она, кажется, поняла, что все серьезно.       — Что же… Я принимаю твой вызов.       Как только последний слог долетел до моих ушей, как только она вбила эти слова в каменную плитку переулка, это соглашение закрепилось, как кровная клятва. Я почувствовала, как что-то сковывает меня в груди, как что-то проворачивает ключи в замочной скважине кандалов, которые опустились на мои запястья, как что-то прижигает клеймо на мою шею. Это было фантомное ощущение клятвы – не устной, которую ты можешь разрушить простым эгоизмом, а священной, чья духовная сила трансформируется в физическую. Но тогда я увидела кое-что еще.       Темный переулок, его грязные, с разросшимся грибком стены и засохшие пятна тухлых фруктов, тусклые перебитые окна и горсть железа начали исчезать. Они потухали, как сгорает на пламени свечи бумага, и с каждым новом стуком сердца я видела все меньше и меньше. Только я, помощница и абсолютно голое белое пространство.       

«Дуэль. Этап регистрации. Прошу участников поочередно озвучить ожидаемое вознаграждение».

      Приятный, но равнодушный голос пронесся по пустому пространству. Он ни капли не смущал стоящую все так же в стороне помощницу – она не дернулась, не сдвинулась с места, продолжая безучастно, но пристально, как затаившийся хищник, глядеть на меня.       — Вознаграждение: добровольное признание за гражданином Аметист вины за убийство, отказ от работы под прикрытием и смерть во время шедарского самосуда, а также... Полное исчезновение из памяти любой информации о человеке по имени «А-Сю».       Я почувствовала, как что-то оборвалось во мне. Как былая уверенность пошатнулась, как под пуховые перины мне засунули не горошину, а целую гранату.       

«Прошу участников поочередно озвучить ожидаемое вознаграждение, – повторил все тот же безучастный голос. – Отказ от устного изложения требований без физиологических на то оснований будет расцениваться как капитуляция, а также заочная победа противоположной стороны».

      — Вознаграждение: смерть оппонента без возможности возрождения, а также раскрытие ее происхождения.       Помощница удивленно наклонила голову.       — Это все? Ты же знаешь, что можешь попросить практически что угодно?       — Знаю, – твердо, чувствуя, как мои зубы скрипят о сталь, ответила я. — Но мне больше ничего не надо. Я только хочу, чтобы мертвое оставалось мертвым.       

«Условия приняты. Этап подготовки. Настоятельно рекомендуем вам в оставшееся время тщательно подготовиться к предстоящему состязанию. Акции саботажа, такие как попытки выбраться с территории Ринга, целенаправленное нанесение ущерба Рингу (за исключением ситуаций, которые повлекли за собой слом оборудования в процессе сражения), отказ от состязания (за исключением, если это поведение трактуется как часть стратегии), будут расценены как нарушение правил, что в свою очередь автоматически присвоит победу противоположной стороне.

      

Напоминаем: Дуэлянты оставляют за собой право отказаться от поединка во время Этапа подготовки. В таком случае, Дуэль будет прекращена в одностороннем порядке, а вся информация, сказанная на территории Ринга, потеряет статус конфиденциальной и будет передана в Центр земли для рассмотрения Властями.

      

Повторяем: настоятельно рекомендуем вам в оставшееся время тщательно подготовиться к предстоящему состязанию. Предлагаем вам ряд действий: разминку, продумывание стратегии, молитву».

      Равнодушный голос продолжал скандировать. Но он быстро растворился в подсознании, пока мой мозг бешено думал обо всем и ни о чем. Мыслей было так много, что я не могла воспроизвести ни одну из них. А единственное, что крепко впечаталось в память, это:       Тик. Тик. Тик. Тик. Тик.       Огромные часы висели над нами и отчитывали время. Я видела, как стрелки часов медленно и грузно передвигаются. В какой-то момент тиканье сравнялось с моим пульсом, и я уже отсчитывала время по нему.       Тик. Тудум. Тик. Тудум.       Три. Тик.       Два. Тудум.       Один. Тик.       

«Этап подготовки окончен. Благодарим вас за соблюдение правил. Также выражаем отдельную благодарность за поддержку и долгосрочное сотрудничество нашим спонсорам К, А, Д, У, Б и всем другим. За более расширенным списком прошу обращаться в…»

      Больше я ничего не слышала, потому что никто из нас не терял времени. Воздух скрипнул, когда помощница сорвалась с места. Свистнул металл, и я увидела, как пространство «Ринга» – и то разъезжается под отполированным до боли в глазах лезвием.       Визг. Взмах.       Адреналин и тяга жить отбросили меня на миллиметр в сторону, и лезвие пронеслось совсем рядом – так, что я перестала видеть что-либо правым глазом.       Мои ноги подкосились, и я силой воли удержала себя на месте – наверное, еще и силой своих сухожилий, потому что невыносимая боль тут же пронзила мою поясницу. Из глаз брызнули слезы, и боль завыла, как волк, привлекая внимание. Но боль – не так страшно, когда на кону – жизнь.       Металл сверкнул снова. В этот раз – перед моими глазами. Я не видела ничего, кроме этого смертоносного блеска, мне казалось: именно так люди слепнут. А визг железа резал уши: брызнула кровь, а вместе с ней бешеный стук, который остался единственным, что я слышала.       — Аргх!       Стон паники и страха вырвался из моего горла, когда я зацепилась за нее туловищем. Меня откинуло, как теннисный мячик о ракетку. Плечо саднило, спина хрустнула, правый глаз заплыл и больше не открывался, а челюсть повисла почти мертвым грузом – я боялась даже подумать о ней, чтобы не потерять сознания от боли.       Девушка стояла надо мной, крепко сжимая в руке меч. Ее голубые глаза безотрывно смотрели на меня – пристально, как два таракана, которые норовят въесться в рану и разрыхлить ее до неузнаваемости.       Боль снова пробила меня – новой волной, как будто боль переносилась по венам, – и она на мгновение привела меня в чувства. Как холодный душ после непроветриваемого салона машины, как рассол после ужасного похмелья. Я сжала кулак, сжала зубы так, что скрипело все: и челюсти, и кости, и сухожилия, и сам «Ринг». Кровь стучала так, как будто с меня сорвали каску посреди цеха.       Нет… Я не хотела забывать А-Сю. Кто бы это ни был, как бы мало я про него ни помнила… Я знала, что это очень важный для меня человек. Мой муж. Любимый. Которого я несправедливо забыла. Это было просто пиком безнравственности – забыть того, с кем прожил долгие годы. Хах. Я даже не знала, сколько прожила с ним… Я не знала ни его полного имени, ни как он выглядит, ни как звучит его голос. Тут и забывать-то было нечего, все и так было потеряно в забвении. Но…       Сама идея отказа от А-Сю, отказа помнить хоть крупицу, отказа даже попытаться вспомнить. Эта идея вгоняла меня в ужас.       — А-а-а-а-а-а-а!       Я закричала, как будто меня кесарили без наркоза. Новый удар обрушился как демонтированное здание, и в этот раз помощница полоснула меня мечом поперек живота. Я почти вывернулась наизнанку и завалилась на сломанное плечо: даже в заплывшем глазу блистали звезды.       Но помощнице этого было недостаточно: она безжалостно обрушивала на меня удар за ударом, полосуя мое тело вдоль и поперек.       Я пыталась увернуться хоть от одного из них, прикрывала лицо руками, но она не прекращала. В какой-то момент я перестала ощущать свое тело – оно превратилось в тупое ощущение боли, синяк, над которым измываются, не переставая ни на секунду.       Я знала, что не умру. Точнее – надеялась, ведь я не могла знать наверняка. Будучи куском мяса, которое отбивали с бо́льшим зверством, чем любой стейк, я могла только это. И сейчас я понимала: я совершила ошибку. Ужасную, дилетантскую ошибку.       Черт возьми… Я поспешила быстрее не только паровоза, но и ракетной установки. Я поспешила с идеей «Дуэли», наивно доверяя тому, что мои глаза видели какое-то время назад.       Я не должна была этого делать… Я не должна была поддаваться на ее провокацию. Я не должна была. Не должна была. Не должна была. Не должна была. Я не должна была поддаваться своим эмоциям… ПОТОМУ ЧТО ВСЕ ШЛО СЛИШКОМ ХОРОШО, ЧТОБЫ ВСЕ МОИ СТАРАНИЯ КАНУЛИ В ЛЕТУ ЗА ПАРУ СЕКУНД.       Если бы у меня был шанс все исправить, если бы я только могла поменять решение…       Новый всплеск боли обрушился на мою грудь. Я распахнула рот, бешено хватаясь за воздух, чувствуя, как он скрипит, ведь он тихонько вытекает через дыру в груди.       Лезвие клинка распирало меня насквозь. Я не могла пошевелиться, а бешеная тряска, которую я не могла остановить, чувствовалась, как удары по струнам виолончели – и вместо волн звука я чувствовала боль.       — Тебе не следует недооценивать людей вокруг себя, – услышала я ледяной голос, и голубые тараканы стали расползаться, расплываться, закручиваться в спирали. Я слышала, как они копошатся (или же это хлюпала моя кровь), я видела красные и зеленые пятна по краям своих глаз, я чувствовала удушающий, тошнотворный запах крови.       Лезвие резко рвануло вниз моей грудной клетки, разрывая ткани, мясо и даже кости. Плевки крови полетели на землю из всех ран одновременно, а из моего рта рванула еще и пена. Но меня тут же пнули ногой в голову, и я впечаталась в стену. Мир начал блекнуть, а от реальности здесь осталась лишь малая доля смысла. Над своей головой я услышала обратный отсчет.