Кудри

      Майрон решает обрезать волосы. Вот прямо сейчас. Режет кинжалом огненные пряди, оставляя длину, не достающую даже до плеч. Влажные локоны, лишенные прежней тяжести, свиваются в кудри.       Мелькор наблюдает за этим невиданным действом с кровати позади майа. Тот оттягивает прядь перед лицом, подмигивает, ловя взгляд вала в зеркале, и взмахивает кинжалом — последние остатки рыжей роскоши падают к его ногам. Майа поводит плечом, скидывая с него зелёный шёлк…чего? Что это вообще надето на Майроне? Он иногда носит такое — не туника, не рубашка, какая-то провокация эльфийского пошива — годится только на то, чтобы Мелькор мучился похотливыми припадками, глядя, как полуголый его майа разгуливает вокруг. Вот и сейчас Мелькор опирается на локоть одной руки, а вторую просовывает в штаны, поправляя полувставший член. Майрон видит это в зеркале, он вообще всегда и всё видит, что надо и не надо. Теперь он тонко, сладко улыбается, наблюдая за вала в мутноватом отражении, встряхивает подсохшими волосами.       У Мелькора в голове вдруг всплывает похабная человеческая песенка: «Потяну тебя за кудри, открывай пошире рот…» Прилипчивая, незатейливая мелодия крутится и крутится в голове.       Майрон похож на… шлюху из человеческого борделя. Задорную, ласковую, красивую шлюху, которая берёт не слишком уж много и к которой очередь — чуть не на неделю вперёд. Вала таким Майрона ещё не видел, но в этой очереди он хотел бы быть первым. Мелькор лениво сползает с кровати, притирается к майа сзади, в обрезанные кудри зарывается лицом, а после шепчет Майрону на ухо и про бордель, и про очередь, и про то, что собирается с ним сделать. Но в этом нет ни грубости, ни попытки оскорбить, только признание за Майроном ещё одного таланта — быть соблазнительным в любых ипостасях. Самое недоступное существо из всех, что знает Мелькор, играет в лёгкость и доступность так виртуозно, что «шлюха» для них обоих превращается едва ли не в титул. Майрон выворачивается из рук, делано хмурится:       — Прежде, чем засунуть в меня член, пригласил бы хоть на ужин, — тон у Майрона такой же фальшивый, как и выражение лица.       Они ужинают вместе каждый вечер сотни лет подряд. Но это ведь про другое. Мелькор становится таким серьёзным, будто собрался к Майрону свататься. Интересно, Эру видит, чем занимаются друг с другом самые неудавшиеся из его детей? Если да, то мог бы уж и благословить наш трепетный союз. Мелькор почти готов хихикнуть, но вместо этого спрашивает:       — Поужинаешь со мной?       Майа тянет его к себе за плечо, целует звонко в щеку:       — Обязательно.       После Майрон выпархивает из спальни, оставляя после себя бардак и интригу. Всё это так нарочито, наиграно и так Мелькора возбуждает, что до самого вечера его мысли мечутся между майа и собственным постоянно тянущим пахом. Но самого майа он до ужина больше не видит.       Спустя несколько часов, слуги докладывают своему Повелителю, что комендант крепости ждёт его в маленькой, угловой столовой. Мелькор рвётся туда так, как не рвался в своё время рушить те дурацкие светильники валар. В столовой — только стол, два стула и Майрон на одном из них. Теперь Майрон выглядит, как блаженный девственник — сидит весь в белом шёлке, опустив глаза и сложив руки на коленях. Тёмный вала садится напротив:       — Я соскучился по тебе за эти несколько часов, — Мелькору даже не приходится лукавить.       Майрон как-то судорожно вздыхает, ерзает на стуле:       — Это так приятно слышать.       Мелькор разливает вино по бокалам и отпивает из своего разом половину. Майа аккуратно берёт свой, подносит к губам, поднимает взгляд на Мелькора. Нежное, невинное золото в его глазах заставляет Мелькора почти скрипнуть зубами:       — Люблю, когда тебе приятно, — Мелькор смотрит в упор.       Майрон краснеет. Попирая всё, что тёмный вала знает о своём майа, он по-настоящему заливается краской от скул до самой шеи и, кажется, ещё ниже, но этого не видно за белым воротом. Мелькору не лезет в горло еда. Он трахнул бы Майрона прямо сейчас на столе, но хочет увидеть, к чему приведёт их эта игра. Обычно все игры Майрона заканчиваются плохо. И это такое сладкое, острое, умопомрачительное плохо, что ничего лучше Мелькор не пробовал.       Майрон ест, пьёт, молчит, заправляет непослушные пряди за ухо. Мелькор пьёт, не ест, топит майа в чёрном взгляде:       — Ты такой молчаливый сегодня вечером… О чём думаешь?       Майрон поднимает глаза. Золото в них темнеет, маслянисто поблёскивает. Майа играет в святую блудницу. Он снова роняет взгляд вниз, мнёт белый шёлк на коленях. Возвышенно-страдальческое выражение его лица наталкивает на мысль, что он собрался перед Эру покаяться во всех грехах. То, что он говорит, в некотором роде про грехи, конечно, но на покаяние мало похоже:       — Я думаю о том, как сегодня утром, когда ты ушёл из спальни, я дышал твоим запахом, обнимая подушку и дрочил. Как мог я оттягивал оргазм. А когда кончил всё же, залил спермой твои чёрные простыни. Это было красиво.       Мелькор заворожен этим маленьким, жарким рассказом. Он чуть шире раздвигает ноги под столом, давая больше пространства бьющему в пах возбуждению. И больше всего вала возбуждает не то, что рассказ Майрона правдив (это совершенно точно), а то, что правдиво всё то, что скрывается за этим его рукоблудием на мелькоров запах:       — Нравится, значит, мой запах?       — До дрожи.       — Как я пахну?       — Как бунт, власть… смерть… Как любовь.       Мелькор облизывает пересохшие губы, шепчет:       — Иди ко мне.       Майрон медленно поднимается со стула, смахивает на пол свою тарелку и бокал. Он залезает на стол, встаёт на четвереньки. Правая рука его опрокидывает соусницу, и на белом рукаве расплывается сливовое пятно. Майа приближается к Мелькору с грохотом и звоном, роняя серебро и хрусталь, заляпывая своё белое одеяние маслом и соком раздавленных ягод. Вдруг он останавливается, медленно двигает блюдо, стоящее перед вала. Блюдо сдвигает тарелку, тарелка — бокал. Бокал опрокидывается, заливая Мелькора вином. Майрон подползает вплотную к краю:       — Разденься, — Майрон и просит, и приказывает.       Мелькор слушается, раздевается. Представляет, как стаскивает Майрона на пол и трахает, ссаживая колени и локти о каменный пол. Но он садится на своё место и аккуратно придвигается обратно к столу.       — Чуть дальше, — снова этот просяще-приказной тон.       Мелькор отодвигается немного назад и опускает глаза на свой стоящий член. Айнур не могут болеть, но вала ощущает всё тело сухим и горячим, он хочет Майрона так долго и сильно, что чувствует себя больным неведомой лихорадкой. Майрон прогибает поясницу, припадает на локти, приоткрывает рот, обводит губы языком. Член Мелькора дёргается, утыкаясь головкой в его же живот. Майрон ложится на стол, опускает лицо вниз, он сползает всё ниже и ниже, пока, наконец, Мелькор не начинает чувствовать его дыхание и лёгкую щекотку от коротких кудрей. Вала откидывается на спинку стула, напрягает непроизвольно бёдра. Вот бы Майрон остановился. Вот так — держа в плену фантомных касаний и мучительного предвкушения. А может, наоборот? Насадился бы ртом, втягивая в себя член так, что скулы его превратились бы в две режущие кромки.       Майрон, конечно, не делает ни того, ни другого. Он касается члена щекой, трётся слегка, мажет краешком губ. Вала вцепляется в стул, чтобы не вцепиться в его волосы. Не напрягая губ, майа опускается ртом на член Мелькора, он прижимает головку языком к нёбу, опускается ещё ниже. Вала чувствует, как нёбо закругляется в горло, как проскальзывает туда его плоть. Майрон берёт глубже, лопатки Мелькора отрываются от стула, бёдра съезжают вперёд. Майа приподнимается, сжимает наконец губы в тугое кольцо, обхватывает ими член под самой головкой. Пальцы Мелькора хватаются за рыжие волосы на затылке, тянут вверх, стул его со скрежетом отъезжает назад.       — Подожди… Я ещё даже не раздел тебя, — у Мелькора дрожит голос, руки, картинка перед глазами.       Майа на столе садится на колени, разводит их в стороны. Там, где к тонкому шёлку прижимался его член, пока он лежал, на ткани темнеет небольшое, но явственное влажное пятно. Он прикрывает глаза, встряхивает кудрями:       — Ну так раздень.       В хаосе разгромленного стола Мелькор находит нож и распарывает им белый шёлк от горла до самой талии. Майрон отводит плечи, выскальзывает из обрезков ткани, которая мягкими складками опадает вниз. Взгляду Мелькора открывается гибкий, тонкий золотой пояс, обхватывающий талию майа.       — Что это?       Он ведёт пальцем вдоль металлической линии. Золото тёплое, гладкое, будто живое.       — Посмотри…       Майрон и сам опускает глаза, оглядывает своё наполовину обнажённое тело. Он прикусывает губу, поводит бёдрами — он возбуждает сам себя и не скрывает этого. Мелькор срывает с майа остатки одежды. Пояс оказывается лишь частью украшения. Тонкими цепочками он замысловато соединён с металлическими лентами на бёдрах. Золотая вязь расчерчивает тело мягко поблёскивающими в полумраке линиями, выделяет член майа, притягивает к нему взгляд. Вид Майрона уверенный, даже нахальный, он ждёт, что вот сейчас Мелькор не выдержит, вцепится, вопьётся в него. Но тёмный вала никогда не был предсказуем. Он толкает майа на спину, одним рывком подтаскивает к себе, склоняется к правому его бедру и прослеживает языком одну из золотых линий. Он повторяет металлический узор, не касаясь толком тела под ним, кружит возле паха, выстраивает геометрию похоти, заставляя Майрона вздрагивать, постанывать, то жмуриться, то распахивать глаза и приподниматься, жадно оглядывая Мелькора, занятого истязанием и себя, и майа разом. Наконец, вала сгребает золотое плетение в кулак, тонкие цепочки натягиваются, впиваясь в белое бедро, потом рвутся, не выдержав хватки. Ещё одним рывком Мелькор подтаскивает Майрона ближе, второй рукой обхватывает его член, плотно, тесно. Майрон мечется, шарит руками бессмысленно по столу. Ладонь Мелькора движется вверх и вниз всего несколько раз, но этого достаточно, чтобы майа захлебнулся воздухом, выгнулся, замер на грани. Подушечкой большого пальца Мелькор скользит по головке члена, покрывая её словно слюдой, тягучим глянцем выступившего предэякулянта. Спина Майрона совсем отрывается от стола, он бьёт Мелькора наотмашь ясным, чистым стоном в голос, вала снова сжимает его член, чувствует первый, короткий спазм. Он склоняется ближе к майа, упиваясь ощущением того, как его тёплая сперма забрызгивает живот.       Майрон, ещё подрагивая после оргазма, сползает ногами на пол, поворачивается и ложится грудью на стол. Он прижимается щекой к обрывкам своей одежды, спрашивает Мелькора:       — Я всё ещё похож на бордельную шлюху?       В его лице и голосе какая-то странная покорность, отрешённость. У Мелькора сладко и горько внутри:       — Нет. Ты ни на кого не похож на самом деле. Ты же знаешь.       — Я снова тебя хочу, — просто говорит Майрон и закрывает глаза.       Мелькор льёт себе на член и Майрону между ягодиц остатки масла из опрокинутой ими до этого склянки. Майа любит или насухую, или когда течёт так, что можно затопить весь Ангбанд до самого последнего подземелья. Член вала проскальзывает внутрь Майрона предсказуемо легко. Майа слегка напрягается, упираясь ногами в пол и ожидая, что после всех мытарств и откладываний Мелькор вытрахает из него фэа быстро и жёстко. А Мелькор вжимается в него бёдрами, он так глубоко, но хочется ещё немного глубже, всегда хочется. Он целует Майрона под лопатку, прижимается к нему лбом, одной рукой перехватывая под животом, а вторую запуская в обстриженные волосы. Ровный ритм, неспешный темп и короткие поцелуи в тёплую, шёлковую спину — надо так мало, чтобы Майрон начал тихо всхлипывать и подаваться навстречу, а Мелькор вздрагивать и судорожно выдыхать, снова и снова погружаясь в размякшее, жаркое тело под ним.       Короткие, растрёпанные пряди скользят между пальцами Мелькора, ласкают ладонь. Его мысли замыкаются вдруг на одном: эти рыжие, рыжие, рыжие кудри…       — Майрон… — шепчет Мелькор и кончает в майа, не выпуская из пальцев непослушный огонь его волос.