Секреты волшебников

Маскарад в поместье Забини в Тоскане был событием, о котором говорили шёпотом за полгода до него. Не приглашение — повестка. Всё здесь дышало холодной красотой: чёрный мрамор, отражающий свечи в хрустальных люстрах, фрески с изящными демонами алхимии, тихие фонтаны с вином. И маски. Боже, маски. У каждой, казалось, была своя душа. Из полированной древесины с перламутровыми глазами, из тонкого треснувшего фарфора, металлические в форме голов хищных птиц. И среди этого калейдоскопа скрытых лиц была Она. Блейз Забини, хозяин вечера, стоял на балконе, нависающем над главным залом, и наблюдал. Он узнавал почти всех, несмотря на маски. Пока его взгляд не зацепился и не замер. Она стояла у камина из чёрного мрамора, в котором горели не дрова, а холодное синее пламя. Его свет играл на складках её платья — длинный рукав, высокий ворот, ниспадающий поток тёмно-зелёного бархата, почти чёрного в этом освещении. Ткань облегала её фигуру с таким знанием анатомии, что казалась отлитой по форме: узкая талия, округлые бёдра, мягкий изгиб спины. Её маска была самой простой на всём балу: гладкая, блестящая, из чёрного обсидиана, повторяющая овал лица. Ни страз, ни перьев. Просто полированный вулканический камень, поглощающий свет. И в этой простоте была смертоносная элегантность. Она не двигалась. Наблюдала. В её позе было ожидание. Блейз почувствовал, как в крови зашевелилось что-то острое. Охота. Любопытство. Кто осмелился быть настолько уверенным в его собственном доме? Он спустился в зал. Толпа расступалась перед ним в серебристой маске с узором, напоминающим застывшие молнии. Он приближался, и детали проступали: бледность кожи у разреза губ, тёмные волосы в строгой причёске, открывающей длинную линию шеи. За узкой прорезью в обсидиане глаза были невидны, но он чувствовал на себе её взгляд. Взвешивающий. Без страха. — Вы единственная, кого не согревает этот огонь, — произнёс он, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Он горит при минус двадцати градусах. Её губы — единственное, что он видел, — дрогнули в почти неуловимой улыбке. Полные, чётко очерченные губы естественного рубинового оттенка. — Меня согревают другие вещи, синьор Забини. Более редкие. Голос был тихим, но отчётливым. Спокойным. Уверенным. — Например? — сделал он шаг ближе. Запах её донёсся до него — не духи. Холодный камень, ночь, и под этим — тончайшая нота чего-то тёплого, живого, пряного. — Интересные вопросы. Красивые тайны. — Она слегка повернула голову, и синий свет пламени отразился в глянце её маски, скользнул по обнажённому декольте. — Ваш огонь красив, но предсказуем. Как все магические фокусы. — Вы считаете мою коллекцию алхимических диковинок «фокусами»? — в его голосе прозвучала лёгкая, преднамеренная обида. Никто в его доме не смел говорить так. — Я считаю, что истинная алхимия происходит не в тиглях, — ответила она, и уголок её губ приподнялся чуть выше, обнажив безупречно ровные, чуть влажные зубы. — А между людьми. Когда они превращают скуку в… нечто иное. Её слова были вызовом, завёрнутым в шёлк. Блейз почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — не гнев, а азарт. Его взгляд скользнул по её фигуре, отмечая, как ткань натягивается на бёдрах при малейшем движении. — Танец? — предложил он. Это был не вопрос, а проверка. Она молча положила руку в его. Пальцы были прохладными, гладкими. Без кольца. Они вышли на паркет. Музыка сменилась — медленный, томный ритм, похожий на биение огромного сердца. Он обнял её, его ладонь легла на её талию, пальцы ощутили под бархатом твёрдые мышцы спины. Её тело оказалось одновременно гибким и сопротивляющимся, податливым и сильным. Когда они повернулись, её бедро коснулось его, и волна тепла прокатилась сквозь все слои одежды. Она не прижималась, не отстранялась. Она просто была, и это осознание её физического присутствия сводило с ума. Они танцевали. Он пытался вести, но с каждым движением понимал, что она не следует — она предугадывает. Как будто знает его следующий шаг до того, как он его сделает. Это была не битва, а диалог. Безмолвный и безупречный. — Кто вы? — прошептал он наконец, наклоняясь к её уху. Его губы почти касались её кожи, его дыхание смешалось с ароматом её волос — дорогих пряностей и ночного воздуха. — Тень, которой стало скучно наблюдать, — был тихий ответ, её губы коснулись его мочки уха, посылая электрический разряд по всему его позвоночнику. — Или огонь, который ищет, что бы сжечь. Решайте сами. — Я предпочитаю решать на основе фактов. — Тогда догоните меня, — она внезапно выскользнула из его объятий на последнем аккорде, её бархат мелькнул в синем свете пламени, подчеркнув на мгновение все линии её тела, и растворился в толпе у дальнего выхода в сад. Он не побежал. Это было бы ниже его достоинства. Но его шаги по мрамору стали быстрыми и целенаправленными. Он вышел в ночной сад, залитый лунным светом и усеянный светящимися шарами, парящими среди кипарисов. Её нигде не было. Блейз остановился, его дыхание было ровным, но разум лихорадочно работал. Она знала поместье. Или угадала его планировку. Она ушла не к главным воротам — там стояли его люди. Она ушла вглубь. К лабиринту. Кипарисовый лабиринт Забини был не простой забавой. Это был живой артефакт, меняющий свои пути в зависимости от фазы луны и настроения хозяина. Сегодня его стены были особенно высоки и непроницаемы. Он вошёл, не раздумывая. Холодный лунный свет едва проникал сквозь густую хвою. Воздух пах влажной землёй, хвоей и… да, тонким шлейфом того самого запаха — камня и чего-то тёплого, пряного. Он шёл по запаху, как гончая. Повороты лабиринта подчинялись ему, расступаясь или смыкаясь по его воле, но он не упрощал путь. Охота должна была быть честной. Через двадцать минут блужданий он вышел на маленькую круглую площадку в самом сердце лабиринта. В центре бил небольшой фонтан со статуей — не нимфы или бога, а спящего сфинкса. И на краю бассейна, спиной к нему, сидела Она. Маска лежала рядом на камне. Обсидиан ловил лунный свет, превращаясь в кусок ночного неба. Её платье было расстёгнуто — бархат сполз с одного плеча, обнажая гладкую, бледную кожу, округлое плечо и начало изгиба спины. Корсет под платьем плотно облегал её торс, подчеркивая узкую талию и мягкие линии тела. Волосы были слегка растрёпаны, несколько тёмных прядей упали на шею. — Вы медлительны для хозяина дома, — сказала она, не оборачиваясь. Её голос звучал в тишине лабиринта чище, чем в шумном зале. — Я наслаждался процессом, — ответил Блейз, останавливаясь в трёх шагах. Теперь он видел её профиль — прямой нос, высокие скулы, губы, которые наконец были видны полностью. Они были такими, какими он их представлял — полными, чувственными, с лёгким естественным изгибом. — И теперь я получил свой факт. Вы бежите не от меня. Вы бежите ко мне. Сюда. Она наконец повернулась. Её лицо без маски было… не красивым в обычном смысле. Оно было интересным. Памятным. Серые глаза смотрели на него без страха, с тем же оценивающим спокойствием. Она сидела, слегка откинувшись назад, опираясь на руки, и эта поза растягивала ткань платья на её груди, обрисовывая полные, округлые формы. Он видел, как поднимается и опускается её грудная клетка с каждым дыханием. — Возможно. Или я просто хотела посмотреть, хватит ли у вас настойчивости, чтобы найти меня в собственном лабиринте. — Всё, что находится в этих стенах, уже моё, — он сделал шаг вперёд, его тень накрыла её. Его собственное тело отозвалось на её близость напряжением в мышцах, учащённым пульсом. — Просто иногда вещи не знают своего места. Их нужно… напомнить. — Вы считаете меня вещью? — в её голосе не было обиды, только любопытство. И вызов. — Я считаю вас нарушителем моего покоя. И это дорогого стоит, — его рука поднялась, указательный палец провёл по линии её челюсти, затем опустился ниже, к ключице. Кожа под его пальцем была удивительно мягкой. — Дороже, чем все алхимические фокусы в моей коллекции. Он закрыл расстояние между ними. Теперь они стояли так близко, что он видел, как её зрачки расширились в темноте, как поднялась и опустилась грудь при глубоком вдохе. Чувствовал тепло её тела, контрастирующее с холодным мрамором фонтана. Его собственная кровь стучала в висках, и он осознавал каждую точку соприкосновения их тел. — И что вы делаете с нарушителями, синьор Забини? — прошептала она, не отводя глаз. Её губы были так близко, что её дыхание смешивалось с его — тёплое, с лёгким привкусом красного вина. — Это зависит, — его рука скользнула с её ключицы на шею, большой палец прижался к пульсирующей вене. Другая рука легла на её талию, ощущая под тканью тёплое, живое тело. — От того, насколько интересным окажется нарушитель. От того, какую игру он предлагает… и насколько хорошо умеет проигрывать. — А если никакой игры? — её губы дрогнули, почти касаясь его. — Если это не бегство и не погоня? Если это просто… тишина в самом шумном месте? Самая громкая вещь на свете. Он не ответил. Ответом стал его поцелуй. Он не был нежным. Он был требовательным, властным, как и всё, что делал Блейз Забини. Его губы захватили её, его руки обвили её талию, притягивая так близко, что он почувствовал каждый изгиб её тела через слои ткани. И она… ответила. Не сдаваясь, не подчиняясь, а отвечая — с той же ясной, холодной страстью. Её пальцы впились в его волосы, срывая с него маску, её тело выгнулось навстречу, грудью прижимаясь к его камзолу, и в этом движении была не покорность, а утверждение. Когда они наконец разъединились, дыхание у обоих было сбившимся. Её губы слегка распухли, глаза блестели в темноте. Грудь заметно поднималась и опускалась под расстёгнутым бархатом. — Тишина, — прошептал он, его губы скользнули по её челюсти к уху, целуя чувствительную кожу под мочкой, — бывает оглушительной. Он не стал спрашивать, не стал вести её обратно в дом. Он опустился с ней на каменные плиты у фонтана, не отпуская из объятий. Его пальцы нашли шнуровку на её платье, развязали её одним точным движением. Бархат с шелестом упал с её плеч, открывая тело, затянутое в сложный кружевной корсет, который подчёркивал линию талии и округлость бёдер. Она не помогала и не мешала. Она смотрела на него, и в её глазах читалось то же пытливое внимание — как будто она изучала его реакцию на каждое открытие. Он был опытным любовником, но эта холодная, аналитическая близость была для него в новинку. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый сброшенный предмет одежды — шаг в эксперименте. Она отвечала на его действия не стонами, а сдвигом бровей, лёгким вздохом, целенаправленным движением, которое показывало, что ей нравится, а что — нет. И это сводило его с ума больше любой страсти. Когда он расстегнул корсет, и он упал с лёгким стуком на камень, он на мгновение замер, глядя на её обнажённое тело в лунном свете. Она была такой, какой он представлял — с мягкими, женственными линиями, но без излишней мягкости. Мускулы на её животе напряглись, когда она слегка приподнялась, помогая ему снять последние преграды. Его собственное тело отвечало с животной прямотой, кровь прилила к паху, когда он сбросил камзол и рубашку, обнажив свой торс. Когда он вошёл в неё, стоя на коленях на холодном камне, она закинула голову, обнажив горло, но её глаза оставались открытыми, смотрящими на него. Это было невыносимо интимно — быть настолько обнажённым под этим взглядом. Он двинулся, и её тело ответило ему, идеально подстраиваясь под его ритм, но не уступая контроля. Мышцы её бёдер напряглись, когда она подняла их, изменив угол, и он застонал, потеряв на миг свою обычную сдержанность. Это не был быстрый, яростный секс. Это был медленный, неумолимый танец. Он чувствовал, как нарастает напряжение в её теле, как её ногти впиваются ему в спину, и это подстегнуло его. Он ускорился, его движения стали резче, глубже, и наконец её холодное спокойствие дало трещину — её глаза закатились, губы приоткрылись в беззвучном крике, и она кончила, содрогаясь под ним с такой силой, что ему показалось, содрогнулись и стены лабиринта. Её внутренние мышцы сжали его с невероятной силой, и это стало его разрешением. Он погрузился в неё в последний раз, и его собственное удовольствие накрыло его чёрной, бархатной волной, вырвав из груди низкий, сдавленный звук, которого он сам от себя не ожидал. Они лежали на камне, дыша в унисон, её спина прижата к его груди. Лунный свет лился на них сквозь кипарисы. Он обвил её рукой, и его пальцы наткнулись на её маску, всё ещё лежащую рядом. Он взял её. — Обсидиан, — прошептал он ей в волосы. — Вулканическое стекло. Рождается в огне и становится холодным, как лёд. Как вы. Она не ответила. Просто прижалась к нему сильнее, её рука нашла его руку и сжала. Их тела, всё ещё влажные от пота и близости, сливались в одно целое в прохладном ночном воздухе. Он понял, что не спросил её имени. И что, возможно, это и не нужно. Она была маской, снятой в самом сердце лабиринта. Тайной, которую он раскрыл, но которая от этого не стала менее таинственной. Когда первые лучи солнца начали золотить верхушки кипарисов, он почувствовал, как её дыхание изменилось — стало глубже, ровнее. Сон. Он не стал её будить, просто лежал, чувствуя вес её тела на своём, тепло кожи к коже, и слушал, как мир вокруг них просыпается. А когда он наконец открыл глаза от короткой дремоты, её уже не было. На камне лежала только чёрная обсидиановая маска. И маленькая, аккуратная записка, написанная чётким, почти мужским почерком: «Спасибо за танец. И за тишину. Возможно, я позволю вам нарушить её снова. Когда решу, что вы снова начали скучать. — Тень у синего огня» Блейз Забини сидел на краю фонтана, вращая в пальцах гладкий обсидиан. На его лице, обычно бесстрастном, играла странная, почти невидимая улыбка. Не триумфальная. Заинтересованная. Его тело всё ещё помнило вес её тела, её тепло, её содрогания. Маскарад закончился. Но игра, как он теперь понимал, только начиналась. Он поднёс маску к лицу, почувствовал её прохладу. В отражении полированного камня мелькнуло его собственное лицо — без маски, без притворства, каким оно было лишь несколько часов назад, когда он терял контроль. И впервые за долгие годы он с нетерпением ждал следующего хода.