Секреты волшебников

Синева сумерек поглощала последние полосы заката над полем для квиддича. Воздух стал холодным, резким, пахнущим скошенной травой и предстоящей ночью. Седрик Диггори стоял у своей «Молнии», уже переодетый в лёгкую тёмную куртку поверх тренировочной майки. Его поза была безупречно прямой, руки скрещены на груди. Он не улыбался. Последние лучи солнца цеплялись за его высокие скулы и волосы, но не согревали выражения его лица. — Ты просила об экстремальном уроке. О «Слепом полёте», — начал он, без прелюдий, как будто зачитывал техническое задание перед строем. Его голос, обычно тёплый и бархатистый, был ровным и холодным, как отполированная сталь. — Это не игра. Это максимальная концентрация, полное доверие интуиции и метле, отказ от визуальных ориентиров. На высоте в двести футов твоими глазами становятся кожа, вестибулярный аппарат и малейшие изменения в потоке воздуха. Одна ошибка — и последствия будут серьёзнее, чем синяк от падения. Ты осознаёшь уровень ответственности? Готова ли ты к такому? — Он обращался к ней, как к подчинённому, стирая всякую личную близость. Она, поймав его тон, подавила лёгкую улыбку и кивнула, стараясь придать своему лицу такую же сосредоточенную строгость. «Готова, капитан». — Хорошо. — Он сделал короткий, кивок, его взгляд скользнул по её форме, оценивая, не думая о чём-то ином. — Положение стандартное. Я — сзади, для контроля и мгновенной коррекции. Твои руки — на рукоятках, мои — поверх. Для жёсткого управления. Запомни: первое и единственное правило на сегодня — фокус. Ты смотришь и думаешь только о том, на что я укажу. Всё остальное — шум, помеха, прямая угроза безопасности полёта. Малейшее отвлечение — и мы немедленно прекращаем. Понятно? — Понятно, — ответила она, и её собственный голос прозвучал чуть выше от внезапного нервного напряжения. — На метлу.

***

Они взмыли не плавно, а с резким, спортивным рывком, заставившим её инстинктивно вцепиться в рукоятки и втянуть воздух. Седрик вёл их по чёткой, почти чертёжной траектории: разгон по прямой к южной стене замка, резкий, почти под девяносто градусов, вираж у восточного контрфорса, затем сложная «восьмёрка» над тёмным, уже подёргивающимся вечерней рябью зеркалом озера. — Взгляд — на шпиль астрономической башни, — скомандовал он, его голос был ровным и громким, чтобы перекрыть шум ветра. Его грудь, твёрдая и неподвижная, была единственной опорой для её спины. — Жёлтый флюгер. Видишь его? Сконцентрируйся. Не отрывай ни на миг. Чувствуешь порыв с запада? Это боковой поток. Крен корпусом влево. Ровно на пять градусов. Делай. Она напряглась, стараясь совместить неподвижный взгляд на удалённой, колеблющейся от ветра цели и тонкий контроль над мышцами спины и бёдер. Ветер свистел в ушах, пробирался под куртку, заставляя ёжиться. И в этот самый момент, когда они выходили из виража, внизу, у самой кромки Запретного леса, вспыхнул и принялся причудливо раскачиваться яркий, слепящий шар света — кто-то из младшекурсников, наверное, от скуки или глупости, пытался приманить блуждающий огонёк или просто дурачился с заклинанием «Люмос Максима». Свет был ярок, движущ, совершенно неестественен в наступающих сумерках. Инстинктивно, на долю секунды, её зрачки дрогнули, потянулись вниз, к этому хаотичному движению. «Молния» тут же, резко и почти грубо, выровнялась в горизонтальном полёте, потеряв скорость и высоту. — Куда смотришь? — его голос ударил её по сознанию резче, чем внезапная перегрузка. В нём не было крика, только ледяное, режущее, абсолютное недовольство. — Я сказал: шпиль. Жёлтый флюгер. Ты видишь там внизу, в лесу, жёлтый флюгер? Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица. «Нет, я…» — Молчать, — это слово было отточенным, как клинок. — Ты только что, своим отвлечением, создала угрозу сноса в боковой воздушный поток. На этой скорости и высоте это означает неконтролируемую потерю высоты с последующим ударом о верхушки деревьев или водную поверхность. Это приемлемо? — Нет, капитан… — Взгляд. На. Шпиль. Сейчас. Закончить манёвр до конца. Без ошибок. Они завершили «восьмёрку» в гробовой, звенящей от напряжения тишине, нарушаемой только воем ветра. Приземлились чётко, без единой вибрации, как будто метла сама встала на невидимые рельсы. Седрик спрыгнул первым, его движения были отточенными, быстрыми и лишёнными всякой лишней энергии. Он даже не посмотрел на неё. Прошёл к стене с инвентарём, где в стойках покоились старые учебные метлы. Его рука без колебаний выхватила метлу, которую использовали для отработки баланса новички. Он повернулся и, наконец, встретился с ней взглядом. Его глаза, цвета вечернего неба, были тёмными и непроницаемыми. — Подойди. — Его тон не оставлял места для вопросов, дискуссий или оправданий. — Правило нарушено. Нарушение в небе, где цена ошибки — жизнь, наказывается немедленно и на земле. Чтобы физически запомнила. Руки на сиденье. Обопрись. Наклонись. И не оборачивайся. Сердце у неё бешено заколотилось, ударяя в рёбра, по щекам и шее разлился жар панического стыда. Она послушалась, ухватившись пальцами за холодную, потёртую кожаную обшивку сиденья. Чувствовала, как он подошёл сзади, нарушив её личное пространство. Слышала лёгкий свист воздуха, когда он занёс метлу. ШЛЁП! Звук был не оглушительным, но невероятно оскорбительным — сочный, хлёсткий, с лёгким дребезжанием древла. Плоская сторона пришлась точно по самой выпуклой части её ягодиц, прикрытой лишь тонкой тканью юбки. Боль была скорее шоковой, глубокой, согревающей, чем острой — удар волной расходился по мягким тканям, оставляя за собой жгучее, унизительное тепло. От неё по всему телу, от копчика до затылка, пробежала волна мелких мурашек, а в низу живота ёкнуло что-то тёплое, стыдное и предательски приятное. — Это за невнимательность, — произнёс он, его голос был спокоен, почти монотонен, будто он констатировал погоду. Он отбросил метлу в сторону, и та с глухим стуком упала на траву. — В небе она стоит дороже, чем ты можешь представить. Теперь ты знаешь цену ошибке. Пять минут. Приди в себя, успокой дыхание, приведи в порядок мысли. Потом повторяем упражнение с начала. И да поможет тебе Мерлин, — он сделал паузу, и в его голосе впервые прозвучала опасная, стальная нотка, — если ты отвлечёшься снова.

***

Следующий взлёт был ещё более жёстким, почти агрессивным. Он, казалось, выжимал из «Молнии» всё, проверяя и её, и свою ученицу на прочность. Задание усложнилось до предела. — Новый ориентир, — сказал он, и его палец указал куда-то в набирающую темноту высь. — Полярная звезда. Лети строго на север. Держи её строго по центру своего поля зрения, как прицел. Ветер будет меняться, пытаться снести тебя — ты корректируешь курс минимальными, плавными движениями бёдер. Не головой, не корпусом — бёдрами. Я буду считать каждое отклонение взгляда. Каждое. — Он замолчал, давая инструкции усвоиться. — Начинаем. Она впилась глазами в крошечную, холодную, мерцающую точку света, казавшуюся такой хрупкой в бездне темнеющего неба. Всё её существо свелось к этой точке: звезда, свист ветра, леденящий холод на высоте и его каменное, неумолимое присутствие за спиной. Его левая рука лежала на её талии для стабилизации, и она чувствовала каждый палец. Он нажал на низ её живота, чуть ниже пупка, там, где мышцы уже начали дрожать от напряжения. — Пресс расслаблен. Это недопустимо. В тонус. Сейчас же, — скомандовал он, и палец провёл вертикальную, давящую линию вниз, к самому краю её короткой, вздымаемой ветром юбки. — Концентрация пилота должна быть в каждой мышце. В каждом суставе. Расслабление — это слабость. Слабость ведёт к ошибке. Или ты хочешь, чтобы мы немедленно прервали полёт, — его голос приобрёл зловещую мягкость, — для ещё одного… детального наземного инструктажа? Она сглотнула ком, вставший в горле, отчаянно пытаясь втянуть живот и напрячь мышцы кора. Не удовлетворившись этим, он скользнул под подол юбки. Подушечки пальцев коснулись обнажённой кожи верхней части бедра. Контраст температур заставил её непроизвольно вздрогнуть, и метла слегка дрогнула. — Взгляд. На. Звезду, — прорычал он, и его пальцы впились ей в плоть не для ласки, а чтобы физически, грубо выровнять её осанку, зафиксировать в правильном положении. Но в этом действии не было заботы. Это был захват. Звук — приглушённый, влажный «хлюп» его руки о её потную кожу. И тогда его рука, словно получившая приказ на проникновение в самую защищённую зону, двинулась вперёд, внутрь узкого пространства между её сведённых от холода и напряжения бёдер. Его пальцы без всяких церемоний, одним резким движением нашли край её тонких хлопковых трусиков и отодвинули эластичную ткань в сторону, полностью открывая её. Резкий, леденящий, неумолимый ветер на высоте ударил прямо в оголённую, уже предательски увлажнённую от страха, стыда и возбуждения плоть. Контраст был шокирующим, почти болезненным: интимный жар внутреннего огня и острый, режущий холод разреженного ночного воздуха. Воздух обжигал, охлаждая выделившуюся смазку, отчего нежная кожа мгновенно покрылась мурашками, а все ощущения заострились до невыносимой, болезненной чёткости. Она издала короткий, сдавленный, почти животный звук — нечто среднее между стоном, всхлипом и криком. — Тише, — сипло приказал он. Его голос наконец-то приобрёл иной, густой, тёмный оттенок, сорвавшись с высот инструкторской беспристрастности. — Ты нарушаешь тишину полёта. И фокус. Сосредоточься. На курсе. На звезде. И он начал. Это не были ласки, не была прелюдия. Это была дисциплинарная процедура, проводимая на пределе высоты и человеческого терпения. Его средний палец уткнулся в её клитор не для удовольствия, а как щуп, холодный и твёрдый, проверяющий реакцию системы на внешнее воздействие. Он совершал короткие, выверенные до миллиметра движения — вверх-вниз, вверх-вниз, точно отрабатывая короткий, жёсткий бросок снизу вверх. Каждое его действие было синхронизировано с потоком команд, как если бы он вёл её через самую сложную полосу воздушных препятствий, где любая ошибка — падение: — Ветер меняется. Сильный порыв справа. Чувствуешь? Крен на три градуса влево. Компенсируй. Немедленно. Его палец совершил жёсткий, размашистый круговой нажим по всей площади её бугорка, с таким давлением, что она почувствовала, как её бёдра сами дёрнулись, пытаясь сбежать, и она едва не сбила заданный крен. — Теряешь высоту. Пять футов. Это критично. Подбородок выше. Дыши ровно. Вдох-выдох, — быстрая, отрывистая, как стук дятла, серия постукиваний кончиком пальца прямо по самому чувствительному, уже набухшему центру, заставив её захлебнуться воздухом и увидеть звёзды не на небе, а в глазах. — Неверная траектория. Ты отклоняешься от курса. Исправляй. Сейчас же, — глубокое, медленное, размазывающее растирание, при котором его палец будто вдавливал её в саму себя, растирая по кости, вызывая волну жгучего, унизительного тепла, растекающегося по всему тазу. Звуковая картина была невыносимо эротичной и унизительной одновременно: его непрерывный, низкий поток команд, настойчивый, воющий свист ветра, её собственное прерывистое дыхание и откровенное, влажное чмоканье, доносящееся из-под её юбки. Звук его работающих пальцев, скользящих в её обильно выделяющемся соку, казался громче рёва двигателя, оглушительнее ветра. Она пыталась! Боже, как она пыталась удержать взгляд на этой проклятой, мерцающей точке, единственном якоре в этом море телесного кошмара. Но её глаза застилала пелена из слёз — от физического напряжения, эмоционального унижения и нарастающей, чудовищной волны наслаждения, которую она отчаянно пыталась сдержать. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Она кусала нижнюю губу так сильно, что почувствовала привкус крови, лишь бы не издавать ни звука, не дать ему ещё одного повода для порицания. — Ты отвлекаешься, — констатировал он, и его голос наконец сорвался с ровной, инструкторской высоты, став низким, хриплым, простуженным от напряжения. — Полная потеря контроля над аппаратом. И, что важнее, над собой. Из-за чего? Из-за отсутствия элементарной дисциплины мышления. Из-за слабости. И в качестве финальной, карательной меры, его пальцы вошли в неё. Не один, с осторожностью, а два, сразу, без предупреждения, до самого упора, растягивая, заполняя с резкой, захлёстывающей полнотой. Она издала дикий, совершенно сорванный, крик, её тело выгнулось в дугообразной судороге, полностью разрушив стойку пилота. Метла дёрнулась, потеряв стабильность на секунду. — Видишь? — он крикнул прямо в её ухо, его собственная выдержка, его профессиональная маска окончательно рухнули, обнажив голый, тёмный гнев и неистовую страсть. — К чему это приводит? И он начал фингерить её с той же методичной, безжалостной эффективностью, с какой делал всё остальное. Глубокие, выворачивающие наизнанку толчки, которые задевали всё внутри, били по самым сокровенным стенкам. Его пальцы сгибались, находя и атакуя ту самую точку G не с нежностью любовника, а с хирургической точностью сапёра. — Смотреть… на… звезду… — она выдавила сквозь прерывистые, судорожные всхлипы, её голос был тонким, разбитым. — Слишком поздно для звёзд, — прошипел он в ответ, его дыхание стало тяжёлым, горячим, обжигающим её шею. Его бёдра прижались к её ягодицам, и она почувствовала твёрдый, огромный силуэт его возбуждения через слои одежды. — Теперь смотри в темноту. Внутри себя. Смотри, на что ты обрекаешь себя, когда правила нарушены. Он добавил последний, сокрушительный элемент — вибрацию: быстрые, мелкие, невероятно интенсивные подрагивания кончиками пальцев прямо внутри её, одновременно с сильным, размазывающим, почти болезненным нажимом его большого пальца снаружи, на её перевозбуждённый, пульсирующий клитор. И тогда это случилось. Совершенно, абсолютно неконтролируемо. Оргазм вырвался из-под контроля с физической, почти насильственной силой, переходящей в нечто иное. Волна спазмов, прокатившаяся по её животу и тазу, была такой сокрушительной мощи, что её тело затряслось. Под яростным, точным, неумолимым давлением его пальцев из неё хлынула мощная, горячая струя жидкости, брызнувшая на внутреннюю поверхность её же дрожащих бёдер, забрызгавшая подол её юбки и, преодолевая встречный поток ветра, капнувшая на полированное древко «Молнии». Физиологический ответ на абсолютный стресс, унижение, высоту и потерю всякой власти. Она кончила с хриплым, надорванным, абсолютно бесстыдным стоном, её внутренние мышцы судорожно, в серии мощных спазмов, сжали его пальцы, а всё тело обмякло, повиснув на его руках, как тряпичная кукла, в которой перерезали все нити. Влага была повсюду — жгучая, пульсирующая внутри, липкая, быстро остывающая и становящаяся холодной на коже снаружи, позоряще очевидная. Он вынул пальцы — медленно, с громким звуком. Седрик поднёс их к её лицу, заставив мельком увидеть в скупом лунном свете блеск её же соков на коже. — Видишь? — прошептал он, и в его шёпоте бушевала целая буря — дикий триумф, ярость, неутолённая похоть и что-то ещё, тёмное и одержимое. — Вот финальный результат потери фокуса. Полный разгром. Авария. Системный сбой. Теперь сама веди на посадку. Прямо по курсу, который был задан изначально. И если собьёшься хоть на градус… следующий урок начнётся для тебя немедленно, прямо здесь, на земле, и будет в десять раз жёстче. Она, дрожа как в малярийной лихорадке, каждым фибром своего существа ощущая последние конвульсии внизу живота, леденящую влажность между ног и жгучую пульсацию в точках, где были его пальцы, едва справилась с управлением. Её руки дрожали на рукоятках, взгляд затуманен. Посадка получилась жёсткой, с неприятным подскоком, но он не вмешался, позволив ей до конца вкусить последствия своей «аварии». Как только «Молния» окончательно остановилась, её ноги, подкошенные и слабые, полностью отказали. Она начала оседать на холодную, утоптанную траву поля. Седрик был рядом в мгновение ока и подхватил её на руки — её руки бессильно обвисли вдоль тела, голова упала ему на плечо, веки сомкнулись от стыда и истощения — и пронёс быстрыми, решительными шагами через всё поле, мимо тёмных трибун, к их старой, склонившейся над водой иве. Его дыхание было ровным, но учащённым, его собственное тело излучало напряжённое, сдерживаемое тепло. Он опустил её не на траву, а на мягкий, прохладный, чуть влажный ковёр из мха под сенью плакучих, скрывающих от мира ветвей. Здесь пахло сырой землёй, гниющими листьями, озерной водой и тайной. Он опустился рядом на колени, и его руки, эти самые руки, что только что управляли метлой и ею, взялись за застёжки её куртки. Но теперь в его движениях не было и тени методичной строгости инструктора. В них была голая, ненасытная жадность. Нетерпение дикого зверя, которого выпустили из клетки после долгого, мучительного воздержания. Однако, когда ткань её блузки расступилась, обнажив бледную, покрытую мурашками кожу, его дыхание перехватило. Всё его яростное напряжение внезапно дрогнуло. Он видел её — настоящую, без защиты. Дрожащую. Покорную. Его. — Урок усвоен? — спросил он, его голос был густым, хриплым, но теперь в нём пробивалась хрупкая, сломанная нота. — А всех ли своих учениц… — её голос сорвался, и она сглотнула, — …ты так тренируешь, капитан? Так… наказываешь за невнимательность? Вопрос повис в сыром ночном воздухе. Седрик замер на мгновение, его пальцы, уже готовые сорвать с неё последний лоскут ткани, остановились. Затем медленная, опасная улыбка тронула его губы, но не добралась до глаз. Его глаза оставались тёмными, бездонными. — Нет, — ответил он тихо, но так, что каждое слово прозвучало отчётливо, как удар гонга. — Остальным я просто снижаю оценку или отстраняю от полётов. — Он наклонился ниже, так что его губы почти касались её. — Но у них нет того, что есть у тебя. У них нет этих глаз, которые смотрят на меня так, будто я — их личный вызов. У них нет этой наглости отвлекаться, когда я рядом, — его рука грубо легла между её ног, пальцы впились в ещё влажную, чувствительную плоть, заставляя её вскрикнуть, — ты — особый случай. И твоё обучение требует… особых методов. Но затем его выражение смягчилось. Жесткость, с которой его пальцы коснулись её, внезапно растворилась. Вместо захвата — ладонь, мягко легшая на её лобок, согревая холодную кожу. Вместо впившихся пальцев — нежные, почти робкие поглаживания её внутренней поверхности бедра, где ещё пульсировали отголоски её судорог. Его поцелуй, последовавший за этими словами, был не наказанием. Это было признание. Губы коснулись её сначала с почтительной нежностью, как будто прикасаясь к чему-то хрупкому и драгоценному. Его язык не требовал, а просил разрешения, и когда она ответила, открыв рот, он вошёл медленно, сладко, с той же неторопливой тщательностью, с какой исследовал каждую реакцию её тела в небе. Это был поцелуй, который не брал, а давал — утешение, прощение, обещание. Его руки, знающие теперь каждую её судорожную реакцию, двинулись по её телу, но теперь не как инструменты пытки или контроля. Его пальцы скользили по её рёбрам, лаская каждую косточку, как будто пересчитывая драгоценности. Его ладони согревали её холодные плечи. Он освободил её от остатков одежды, но не рвал ткань. Он снимал её медленно, с благоговением, открывая каждый новый участок кожи, тут же покрывая его поцелуями. Его губы спускались по её шее, задерживались в ямочке ключицы, находили каждую родинку, каждый шрам — и освящали их своим дыханием. Он опустился ниже, и его язык проложил тёплую, влажную дорожку от её пупка до самой линии лобковых волос, обходя самую чувствительную часть, но его дыхание обжигало её там. — Ты вся дрожишь, — прошептал он, и его голос был полон нежности и изумления. Он смотрел на неё, разложенную на мху, как на самый прекрасный пейзаж, который он когда-либо видел с высоты. — Ты так красива. Особенно сейчас. Вся открытая. Вся моя. И только когда её тело перестало дрожать от холода и страха, когда оно ответило на его ласки мягким, томным выгибанием, он вернулся к её лицу. — Доверяешь мне? — спросил он тихо, его лоб прижался к её. — Всегда, — выдохнула она, и это была правда, выстраданная и выкристаллизовавшаяся в этом аду и раю одного вечера. Тогда он, наконец, раздвинул её ноги, но не резко, а плавно, давая ей время привыкнуть. Его собственное тело было напряжённым, его возбуждение — твёрдым и горячим у её бедра. Но он не торопился. Он приподнялся, смотря ей в глаза, и его рука потянулась вниз, чтобы направить себя. Вхождение было медленным, бесконечно медленным. Он давал каждому сантиметру её плоти время принять его, обхватить. Она чувствовала каждую пульсацию, каждый нерв, каждое растяжение. Он замер, полностью внутри, его лицо было искажено не яростью, а мукой сдерживаемого наслаждения и предельной концентрации на ней. — Боже… — он выдохнул её имя, и в этом одном слове была вся его мольба, вся его зависимость. И он начал двигаться. Каждый толчок был не ударом, а волной, которая накатывала из глубины его тела в глубину её. Он не доминировал — он соединялся. Его губы шептали ей на ухо не команды, а бессвязные, прерывистые слова: «так хорошо… ты не представляешь…» Он ловил каждый её вздох, каждый стон, каждое микродвижение её бёдер. Он подстраивался под неё, под её ритм, читая её тело. Когда её дыхание участилось, он замедлился. Когда она застонала глубже, он вошёл глубже. Это был танец, где он был не ведущим, а партнёром, полностью отдавшимся музыке их тел. А когда её влагалище начало сжиматься вокруг него, когда её ноги обвили его спину, а пальцы впились в его плечи, он не ускорился, не стал грубее. Он лишь прижал её к себе ещё сильнее, слившись с ней в одном порыве, и прошептал: — Просто лети. Я с тобой. Её оргазм нахлынул не взрывом, а разливом — тёплым, золотистым, всеохватным. И только тогда, чувствуя, как её внутренние мускулы ещё мягко пульсируют вокруг него, он позволил себе отпустить контроль. Его собственный финал был тихим, глубоким вздохом, больше похожим на облегчение, чем на триумф. Он обрушился на неё всем весом, но тут же перекатился на бок, не выпуская её из объятий, прижимая к своему потному, горячему телу. Они лежали так долго, слушая, как их сердца замедляют бешеный ритм, как ветер шелестит листьями ивы, как где-то далеко кричит ночная птица. Он гладил её волосы, его пальцы медленно расчёсывали спутанные пряди. — Я не должен был быть таким… жестоким, — наконец проговорил он, его голос был приглушённым в темноте. — Ты был тем, кто был мне нужен, — ответила она, прижимаясь к его груди. — И тем, кто нужен мне сейчас. Он вздохнул, и этот вздох, казалось, вынес из него последние остатки той тёмной ревности и одержимости. — Завтра… — начал он. — «Слепой полёт». С завязанными глазами. Я знаю, — закончила она за него. — Но, Седрик? — Мм? — Можно… чтобы завтра не было наказания? — её голос был маленьким, но не испуганным. — Просто… полёт. Просто ты и я. И небо. Он замолчал, и она почувствовала, как его губы коснулись её макушки в долгом, нежном поцелуе. — Можно, — прошептал он. — Только небо. Только ты и я. Обещаю. И в этой тишине, под сенью ивы, где пахло их любовью, землёй и прощением, она наконец поняла. Его строгость и эта нежность — всё это были части одного целого. Части его. И она принимала их все. Потому что он был её небом. И самой опасной, и самой прекрасной высотой из всех возможных.