Хайль Геббельс!

1932 год. Воздух на побережье Вильгельмсхафена пах солью, водорослями и свободой — той самой, которой оставалось всё меньше в душных пивных Мюнхена и на митингах, где ораторы всё громче кричали о судьбах нации. Лени Рифеншталь, уже изрядно напуганная собственным импульсивным письмом, вышла из вагона. Её встретил человек в штатском, что уже было странно: она ожидала увидеть коричневые рубашки. Её повезли к морю. Тот, кто ждал её у полосы прибоя, был полной противоположностью истеричному трибуну, чьи речи она видела раньше. Это был просто чудной мужчина в немодном, но аккуратном тёмно-синем костюме, с биноклем в руках. Он с любопытством наблюдал за грузовыми судами, прогибаясь назад в движении, чтобы поймать нужный угол обзора. Это был Адольф Гитлер — член одной из многих партий, боровшихся за место в рейхстаге. Но в те дни, в этом месте, он казался скорее чудаковатым отдыхающим, помешанным лишь на двух вещах: архитектуре и искусстве. Море было спокойным, свинцово-серым, отливающим серебром в редких лучах апрельского солнца. Волны лениво лизали песок, оставляя кружево пены. Они шли вдоль кромки воды, а за ними, соблюдая почтительную дистанцию, топтались двое его сопровождающих — Хоффман, Брюкнер и Шауб, выглядевшие скорее скучающими няньками при эксцентричном художнике, чем грозной свитой будущего министра. Разговор сразу же соскользнул с политики. Гитлер — его глаза вдруг загорелись тем самым синим огнём, который позже будут старательно копировать операторы, — заговорил о «Голубом свете». — Вы совершили чудо, — сказал он, отрываясь от бинокля, и его руки взметнулись в характерном, широком жесте. — Вы отстояли видение перед всеми этими… коммерсантами! Художник должен быть тираном в своей мастерской, иначе выйдет ремесленная поделка! Он говорил о контрастах, о композиции кадра, о том, как свет из пещеры в её фильме символизирует недостижимую мечту. Политика упоминалась лишь вскользь — как досадная необходимость, отрывающая от мольберта и кинокамеры. Странно, но он не рвался в рейхсканцлеры. Его манила перспектива возродить культуру в каком-нибудь — желательно небольшом и послушном — городке, где он мог бы наконец разгромить «дегенеративное искусство» и построить музей, который затмил бы Лувр. Партийная пропаганда была для него лишь средством. Когда Лени, слегка опьяневшая от неожиданной лёгкости беседы и морского воздуха, с присущей ей прямотой спросила о расовой теории его начальника, он лишь махнул рукой, как отмахиваются от надоедливой мухи. — Ах, это… — он поморщился, словно вспомнив о невыученном уроке. — Конечно, я с ним согласен, фройляйн Рифеншталь. Но искусство… искусство стоит выше. Оно арийское — по духу и по крови. Закат разлился по небу акварельными разводами — розовыми, лиловыми, золотыми. — Знаете, если бы наша партия когда-нибудь… ну, добилась влияния… вы бы согласились снять что-нибудь? Не агитку, конечно. Нечто… грандиозное. Как ваша гора с кристаллами. Но масштабнее. Он произнёс это мечтательно, будто загадывал желание на звезду. — Я не снимаю на заказ, — автоматически ответила Лени, уже пожалев, что ввязалась в эту авантюру. Он не стал настаивать. Лишь улыбнулся своей странной, отстранённой улыбкой. — Когда-нибудь вы поймёте. Красота должна служить величию.

***

Берлин, август 1936 года. Казалось, даже солнце над столицей Третьего рейха светило с одобрения Министерства народного просвещения и пропаганды, даруя ровно столько лучей, сколько было необходимо для идеальных фотографий. Берлин был не городом, а гигантской, безупречно работающей декорацией. С улиц исчезли все намёки на нищету, антисемитские лозунги были временно убраны, а полиция оттачивала до автоматизма улыбки для иностранных гостей. Это был апогей системы, созданной Йозефом Геббельсом. Сам рейхсканцлер, стоя у окна своей новой канцелярии на Вильгельмштрассе, наблюдал за финальными приготовлениями. Олимпийский стадион — громада из камня и стали — сверкал вдали, словно языческий храм, посвящённый новым богам: Силе, Воле, Дисциплине. Всё было просчитано до мелочей — от маршрутов факелоносцев, проложенных так, чтобы максимально эффектно пройти перед камерами, до меню в олимпийской деревне, демонстрировавшего немецкое изобилие без излишней роскоши. Это был его триумф. Gesamtkunstwerk не абстрактного художника, а гениального инженера социальной реальности. И, как всякий триумф, он был отравлен. — Премьера американского фильма «Время свинга» пройдёт в «Уфа-Паласт ам Зоо» завтра вечером, — монотонно докладывал один из помощников, листая бумаги. — Все билеты распределены среди членов Имперской палаты. Цветы для делегаций уже доставлены. Анализ прессы из двадцати стран показывает рост симпатий к Германии на семьдесят три процента по сравнению с прошлым кварталом. Погода — гарантированно ясная все шестнадцать дней Игр. Метеорологическая служба получила дополнительные фонды. Геббельс не оборачивался. Его внимание было приковано не к отчётам, а к едва заметной точке у края поля стадиона. Там, среди идеальных рядов флагов и безупречно подстриженной травы, копошилось пятно хаоса. Небольшая группа людей с громоздкими камерами на треногах, ящиками с плёнкой и… женщиной в белых брюках — что само по себе было вызовом условностям. Она энергично размахивала руками, указывая куда-то на верхние трибуны. Лени Рифеншталь. Имя, произнесённое мысленно, вызвало у него почти физическую горечь. Он терпеть её не мог. Видел в ней не гения, а высокомерную, истеричную выскочку, чей «художественный взгляд» был лишь прикрытием для бесконечных расточительств из бюджета. Её «Триумф воли», снятый на партийном съезде, был технически безупречен, до неприличия пафосен, перегружен псевдоязыческой мистикой. Он, Геббельс, был уверен: эти деньги могли бы пойти на нечто куда более практичное. А вот его министр пропаганды, Адольф Гитлер, находил в её творчестве нечто большее, чем лучик солнца немецкого кинематографа. Он, казалось, считал себя её крёстным отцом, личным пророком и главным фанатом. Гитлер методично преследовал его на совещаниях, вооружённый кипами плохо отпечатанных фотокадров, восторженно хватая Геббельса под локоть: — Взгляните, господин рейхсканцлер! Этот нижний ракурс! Она снимала, лёжа в грязи! Это же чистая пластика! Это тот самый дух! Фильмы-то Йозефу, если быть честным, нравились. В «Триумфе воли» был гипнотизирующий размах, а «Победа веры» обладала мрачной мощью. Он ценил качество. Но он также видел за каждым эпическим кадром астрономический счёт за плёнку, требования разобрать пол трибуны ради «идеального плана» и истерики по поводу облаков, неправильно плывущих по небу в день съёмок. Рифеншталь была не режиссёром, а чёрной дырой, поглощавшей бюджет его безупречного государства. Её искусство было великолепно, но сметы выглядели как выкуп за заложника. Гитлер же, с его упрямо горящими глазами, не унимался. — Для мирового сообщества мы должны предъявить не только мощь, но и красоту! Эстетическое превосходство! — вещал он на планёрках, перебивая доклады других. — Лени — гений. Ей нужно снять Игры. Это будет шедевр на все времена. И он смотрел на Геббельса тем самым взглядом — упрямым, фанатичным, но одновременно почти собачьим. Именно поэтому, несмотря на то что от каждой новой расточительной заявки Рифеншталь у Геббельса брови лезли на лоб, он в конце концов ставил резолюцию «Утверждаю». Не потому, что верил в её шедевр, а потому, что не мог вынести мысли разочаровать это выражение на лице своего министра пропаганды, искренне считавшего, что «классные кадры» важнее установленного бюджета. Это была его тихая, абсурдная капитуляция. Он подписал распоряжение, предоставив Рифеншталь беспрецедентный чек, команду и доступ куда угодно. И за несколько месяцев подготовки к Олимпиаде она разъедала его каждый раз, когда он получал счёт за очередные десятки тысяч метров плёнки или читал отчёт о том, как Рифеншталь потребовала выкопать ямы на поле для установки камеры. «Классные кадры…» — мысленно передразнил он с ледяной яростью. Гул толпы, доносившийся со стадиона, нарастал. Он резко повернулся от окна. — Все выходите. Проверьте маршрут и протокол в последний раз. Кабинет мгновенно опустел. Геббельс подошёл к зеркалу. Его отражение было безупречно: простой тёмно-серый, почти гражданский костюм, лишённый позолоченных побрякушек. Ничего лишнего. Только холодный аналитический взгляд и тонкие, плотно сжатые губы.

***

Под августовским солнцем, поставленным на службу рейху, белоснежные каменные террасы и беговая дорожка цвета кровавого кирпича сияли неестественной, почти театральной чистотой. Чашу амфитеатра заполняла живая толпа: делегаты в экзотических костюмах, шведские блондинки, итальянцы, финны, русские, греки, американцы. Всё это пестрело под лесом флагов — картина интернационального признания. Над этим великолепием медленно плыл дирижабль «Гинденбург». Воздух гудел десятками тысяч голосов, запахами жареных сосисок, лака для обуви и тревожным, электрическим ожиданием. Когда Фюрер появился на центральной трибуне, этот гул стих, сменившись гробовой, напряжённой тишиной, а затем взорвался шквалом, который даже его циничное сердце признало с приятной лестью. Десятки тысяч рук взметнулись в едином, чётком жесте приветствия. — Хайль Геббельс! — покатилось по чаше стадиона. Он стоял неподвижно, лишь слегка наклонив голову, принимая эту дань, сдерживая улыбку. Его взгляд скользнул по рядам атлетов, по блистающим на солнце штандартам, по безукоризненным шеренгам зрителей — и почти сразу же наткнулся на него. В первом ряду стоял Адольф Гитлер. В парадной форме министра, но, как всегда, выглядевший так, будто только что в неё вскочил. Его лицо было обращено не к трибуне Фюрера, а куда-то вверх — на кран, с которого, подобно пауку, свешивалась маленькая фигурка оператора Рифеншталь. Геббельсу с абсолютной, кристальной ясностью пришло в голову, что Гитлер сейчас волнуется не за успех церемонии, а за то, хватит ли оператору света для этого дурацкого верхнего ракурса. Он отвёл взгляд. Наступил его момент. Он подошёл к микрофонам. Тишина воцарилась мгновенная, абсолютная. Он не кричал, не жестикулировал. Его голос, усиленный динамиками, был ровным и металлическим. — Народы мира! — начал он, и даже эти пафосные слова в его устах звучали как констатация факта. — Вы собрались здесь, на земле Германии, чтобы в честной борьбе помериться силами. Это воплощение воли. Воли, которая превращает мечту в реальность из стали, бетона и человеческого духа. Он говорил о спорте, но каждый понимал: речь идёт о большем. О дисциплине, о жертве личным во имя общего, о торжестве разума над инстинктом. И пока он говорил, краем глаза видел, как по краю поля, нарушая все мыслимые протоколы, двигалась группа Рифеншталь. Они снимали его. На мгновение это даже льстило. Речь была закончена. Грянул гимн. Церемония продолжилась. Парад наций. Зажжение огня. Рифеншталь, пользуясь беспрецедентным доступом, проникала повсюду. А Гитлер не только покрывал это безобразие, но, судя по всему, активно ей помогал, решая «наверху» вопросы доступа и ресурсов, вместо того чтобы сидеть рядом и пафосно смотреть Игры. Несколько дней спустя, на закрытом совещании по ходу Олимпиады, конфликт вырвался наружу. — Объём неотснятой плёнки уже в три раза превышает плановый, — доложил один из чиновников, бросая опасливый взгляд на Гитлера. — Команда фрау Рифеншталь требует установить дополнительные камеры, что нарушает правила безопасности и мешает спортсменам. — Это необходимо для съёмки сцен снизу, — немедленно вскочил Гитлер. — Это помешает спортсменам готовиться к соревнованиям, — холодно прервал Геббельс, даже не глядя на него. — Мы демонстрируем миру немецкую эффективность, а не художественную самодеятельность. Просьба отклонена. — Но, Йозеф… — начал Гитлер, и в его голосе послышались знакомые нотки обиды. — Решение окончательное, — отрезал Геббельс, переводя взгляд на следующего докладчика. Позже, уже в своём кабинете, он получил записку. Корявый, размашистый почерк: «Мой Фюрер, я всё продумал. Можно поставить камеры НОЧЬЮ, когда стадион не используется. Спортсмены не пострадают. Давайте попробуем? А.» Геббельс долго смотрел на эту записку. Через час он отправил сухую резолюцию: «Разрешаю. Только в ночное время. Й. Г.» Олимпиада шла своим чередом, устанавливая рекорды и рождая легенды. Каждая победа немецкого атлета тут же обрастала пропагандистским нарративом, каждая неудача мягко выводилась из фокуса. Всё было под контролем. Кроме одного — навязчивого жужжания кинокамер. Геббельс видел, как Гитлер, забыв о своих министерских обязанностях, пропадал среди съёмочной группы. Фюрер Германии был вынужден терпеть это безобразие, потому что не находил в себе сил произнести окончательное «нет» тому, кто смотрел на него наивными, восторженными голубыми глазами и говорил: — Подождите, вы увидите, каким будет шедевр! В последний день Игр, во время церемонии закрытия, когда небо над Берлином озарил грандиозный фейерверк, Геббельс стоял на трибуне. Овации гремели уже в его честь. Мир аплодировал его Германии — чистой, сильной, организованной. Он победил. Почти.