Хайль Геббельс!

Отель «Тиролер Хоф». Март 1938 года. Воздух в Тироле был пьянящим, и дело было не только в альпийском ветерке. Его насытили до отказа парами чистого, неразбавленного экстаза. Город ликовал. Цветы, слезы, хриплые крики «Хайль!», старики, рыдающие на обочинах, девушки, кидающиеся под колёса открытого «Мерседеса» – стандартный набор народной любви, который Йозеф Геббельс, рейхсканцлер Германии, наблюдал с высоты своего номера с холодноватым профессиональным интересом. Всё шло по плану. Аншлюс Австрии был не стихийным порывом, а блестяще инсценированной хирургической операцией. Он был доволен. Редкое, почти непривычное чувство. Всё работало — как шестеренки. Даже погода благоволила. Он только что закончил короткую, ёмкую речь с балкона ратуши и вернулся внутрь кабинета. Адольф Гитлер, разумеется, был тут как тут. И, разумеется, вёл себя соответственно. Геббельс видел его в толпе днём: тот стоял в другом кабриолете, сияя ясной, немного глуповатой улыбкой, ловя букеты и чуть не плача от умиления, когда какая-то старушка попыталась поцеловать ему рукав. Типично. Эмоциональная нестабильность, выставленная напоказ. Но сегодня Геббельс был склонен быть снисходительным. Пусть себе играет в народного любимца, пусть порадуется. Это же его родина, эта самая Австрия, которую он, Геббельс, только что ему подарил – аккуратно упакованной и со всеми необходимыми документами. Впрочем, где Гитлер был сейчас? Спустившись в вестибюль, Геббельс на мгновение застыл, впуская в себя эту картину триумфа. Штурмовики, адъютанты, местные чиновники в трепете. Муравейник. Гитлера в этой сутолоке не было видно – тот, вероятно, всё ещё купался в лучах народной любви где-то на балконе. Но, к сожалению, взгляд Геббельса тут же выхватил из толпы иную фигуру. Лени Рифеншталь в безупречном белом пальто, пробиравшуюся сквозь людское море с видом раннехристианской мученицы. Подбородок задран вверх и взгляд полон высокомерия. Уголок тонких губ Геббельса дрогнул в едва уловимой усмешке. «Явилась за лаврами», — констатировал он про себя. Ей, разумеется, оказалось было разрешено немало официальных съёмок аншлюса, на которые он дал добро под настойчивое нытьё Гитлера. Теперь пришла, видимо, с благодарностями. Сделав вид, что его куда больше интересует безвкусная гравюра с оленем на стене, Геббельс отвернулся, сделав напыщенный вид. Внутри же, в глубине, где пряталось всё, что он никогда не позволял себе проявлять, шевельнулось мелкое, язвительное ликование. Он представил, как она, томно опустив ресницы, будет сиять: «О, мой фюрер, спасибо вам за доверие, за терпение, за деньги…». Но очень скоро периферийным зрением Геббельс зафиксировал, как валет, кивнув Рифеншталь, повёл её по лестнице на второй этаж, даже не бросив взгляда в сторону рейхсканцлера. Прошли мимо. Совершенно его миновав. И это было уже интереснее, чем олень. Холодное, сугубо аналитическое любопытство — не более того — заставило его оторваться от гравюры. В конце концов, контроль над всеми процессами, включая визиты капризных кинорежиссёров к его министрам, входил в его прямые обязанности. Просто сбор данных. Ничего личного — говорил он себе. Йозеф двинулся за ними беззвучной тенью, пользуясь суматохой. Его чёрный костюм сливался с резными дубовыми панелями коридоров «Тиролер Хофа». Он знал, что Гитлеру выделили угловой номер на втором этаже — не лучший, но с балкончиком. Для министра вполне достаточно. Дверь в номер была прикрыта, но не до конца. Из щели лился свет, и доносились голоса. Геббельс прислонился к стене в тёмной нише, в трёх метрах от двери. Идеальная позиция для наблюдения. Просто наблюдения. Сначала он услышал голос Гитлера. — Лени! Какая радость, что мы вместе переживаем здесь великие часы! Вы и представить себе не можете, как я счастлив! Видеть эти лица… это единство! Это же чистейшее воплощение народной воли, не так ли? Геббельс едва не фыркнул. «Народная воля», оформленная его, Геббельса, указами и подкреплённая дивизиями вермахта. Но пусть тешится. В конце концов, если копнуть глубже под слой безупречных стратегических расчётов — необходимость ликвидировать «коридор», получить ресурсы, обезопасить южный фланг — там лежал и другой, куда более личный мотив. Стыдный, сентиментальный, слабый. Весь этот аншлюс, если быть до конца честным, был в первую очередь колоссальным, непозволительно дорогим подарком. Подарком ему. Адольфу. Чтобы вернуть ему эту провинциальную, оперную, смешную родину. Чтобы стереть с того насупленного, обидчивого лица вечное выражение «человека без почвы». Чтобы он, наконец, перестал вздыхать о своих альпийских лугах и венских пирожных и сосредоточился на великом германском будущем... или хотя бы просто перестал грустить... Он подарил ему чувство завершённости. Чувство дома. И теперь наблюдал, как тот, сияя, принимает этот дар, даже не подозревая, чьей тонкой, циничной волей он был приготовлен и подан. «Пусть тешится», — повторил он про себя, уже почти меланхолично, пытаясь заткнуть эту щель в броне собственного превосходства. Главное — результат. Главное — эта глупая, ослепительная улыбка, которая, будь он совершенно откровенен, стоила затраченных дивизий и тонн дипломатической лжи. И от этой мысли, одновременно раздражающей и щемяще тёплой, он поспешно отвёл внутренний взгляд, как от слишком яркого света, вернувшись в привычную, уютную тень своего цинизма. Голос Рифеншталь ответил. Мелодичный, поставленный, с лёгкой придыхательной дрожью, которую она, несомненно, отрабатывала перед зеркалом. — О, герр министр… Адольф. Это нечто большее. Вы помните того актера из труппы «Фольксбюне», которого мы с вами выбирали на роль античного героя в прологе? У него эти невероятные, глубокие глаза… идеальные для крупного плана в финале. Я три дня гоняла его по павильону, но погода, свет — всё предавало. Сегодня, в этой всеобщей эйфории, я надеялась поймать на его лице это настоящее, одухотворённое выражение. Но нет — толпа, суета… Всё испорчено. А без этого кадра вся концепция финала рушится. Фильм буксует. Я пыталась поймать этот взгляд на плёнку, но свет был ужасен. Абсолютно плоский. — Да? — в голосе Гитлера зазвучал неподдельный, профессиональный интерес. — А ведь я говорил Шираху, что нужно ставить осветительные прожекторы вдоль всего маршрута! Но меня, как всегда, не послушали… «Потому что это идиотская идея, — мысленно парировал Геббельс, стоя в темноте. — Прожекторы днём. Конечно». — Неважно, — продолжила Рифеншталь. — Главное — что мы запечатлели дух. И теперь, Адольф, мы должны думать о будущем. Об «Олимпии». Геббельс насторожился. Его пальцы непроизвольно сжались. — О, да! — восторженно воскликнул Гитлер. — Монтаж идёт? Я не сплю ночами, представляя эти кадры! Тело Джесси Оуэнса в замедленной съёмке… это же чистая скульптура! А наши девушки на гимнастических коврах… живой орнамент! — Монтаж идёт, но есть вопросы, — голос Рифеншталь стал заговорщицким, интимным. Геббельс мысленно представил, как она наклоняется к Гитлеру слишком уж близко. — Ваш рейхсканцлер… он продолжает чинить препятствия. Каждая плёнка, каждый лишний метр, каждая сверхурочная работа оператора — это бесконечные недели сражения. Он душит искусство бюрократией! В груди у Геббельса что-то ёкнуло — холодное и острое. Он душил? Он следил за тем, чтобы бюджет этой кино-вакханалии не превысил бюджет небольшого города. Это называлось «ответственностью». — ...Это была бы сцена мечты, — вздыхала Лени, и в её голосе звенела настоящая, не наигранная усталость. — Но нет. Я даже не могу получить разрешение на съёмку в Новой Рейхсканцелярии для натурных кадров! Мне пишут, что «график фюрера не позволяет», что «архитектурная ценность здания может пострадать». Архитектурная ценность! Будто я собираюсь там динамит закладывать, а не свет отражатели ставить! — О, я знаю! — живо откликнулся Гитлер, и в его тоне послышалось искреннее сочувствие. — Он иногда слишком заигрывается. Таким образом немецкое искусство долго не протянет. — Именно! — подхватила Лени, и её голос стал резче. — И это ещё цветочки. Каждый мой монтажный лист должен пройти через трёх его референтов. Они вычёркивают кадры, которые считают «идеологически невыверенными». Один идиот напротив сцены с нашими гимнастками написал: «Акцент на физиологии отвлекает от духовного содержания». Какой духовности, прости господи, в опорном прыжке? Это же тело, движение, чистая форма! А им подавай лобовые, плоские кадры с флагами. Геббельс в темноте сжал кулаки. Его референты делали свою работу — отсекали субъективный, опасный бред. «Чистая форма». Вот она, ересь в чистом виде. — Йозеф… он просто очень занят, — неуверенно промямлил Гитлер, и в его голосе прозвучала та самая, слабая, оправдывающая нота, которая всегда заставляла Геббельса внутренне сжиматься. В этот момент, стоя в темноте коридора, он почувствовал нечто вроде горькой благодарности. Эта робкая попытка прикрыть своего фюрера, от критики этой женщины была абсолютно трогательна. Ведь всё, что он делал в каком-то извращённом, глубоко запрятанном уголке души было и гигантской, сложной попыткой понравиться. Увидеть в этих голубых глазах не восторг перед чужими кинокадрами, а признательность за возвращённую родину, за предоставленную власть, за саму возможность быть рядом. Впрочем, эта надежда горела не слишком долго. — Он не всегда понимает… Вот оно, слово-приговор. Оно значило: «Йозеф не понимает Искусства, Красоты, Души». Он понимал логику, силу, контроль. Но не понимал главного. И никогда не поймёт. Все его титанические усилия, вся его власть — были в этой парадигме бесполезны. Можно завоевать для человека целую страну, но нельзя завоевать его восхищение, если ты по определению лишён «понимания». Горькая благодарность испарилась, оставив после себя лишь знакомую, тошнотворную пустоту. — Он не хочет понимать! — парировала Рифеншталь. — Он видит в моём фильме лишь затраты. Но мы-то с вами знаем, Адольф, правда? Мы знаем, что это будет не фильм, а памятник — красоте, силе, новой Германии. Вашей Германии. Той, которую вы чувствуете. Льстица. Ядовитая, хитрая змея! Она играла на его слабостях, на его тщеславии, на его ребяческом желании быть не бюрократом, а «художником у власти». — Вы правы, вы правы, конечно, — затараторил он. — Но что мы можем сделать? Он фюрер… — Он фюрер, но вы — его глаза и уши для мира! — настаивала она. — Без вашего министерства его мощь останется немой. Ладно, к сути. Я больше не могу тянуть. Фильм в любом случае скоро будет готов, хочет он этого или нет. Остается один вопрос. Сейчас, после такого успеха в Австрии, весь сыр-бор уйдет на эту новую кампанию. «Олимпия» утонет в этих репортажах о парадах и цветах. Её отодвинут, забудут. Мне нужна конкретная дата выхода. В нише стало тихо. Геббельс затаил дыхание. — Когда ты хочешь? — спросил Гитлер. — Я не знаю! — вырвалось у неё с искренним раздражением. — Всё расписано на месяцы вперёд. Партсъезд, потом чехословацкая история… Всё не то. Нужен нормальный день для премьеры. Яркий. — Так сделаем его ярким! — оживился Гитлер. Геббельс уже мог представить, как его глаза загораются. — Нужна символическая дата… О! День рождения Геббельса! Двадцать девятого октября. Это же идеально! Великий фильм о силе и красоте. Обещаю вам, все газеты будут писать об этом. Ох, а какая будет премьера огромная! В груди у Геббельса словно лопнул последний крошечный пузырёк с ядом. Холодная волна прошла от висков к кончикам пальцев. Это было гениально. И совершенно невыносимо. Весь день, весь его день, его единственный день в году, который мог быть хоть как-то его — затопчут, затмят, украдут! Вместо всех его планов — громыхающая премьера в Уфа-Паласте. Вместо тостов в его честь — бесконечные обсуждения ракурсов и монтажа. Вместо его лица на первых полосах — кадры Джесси Оуэнса. Все пойдут смотреть фильм. Все будут обсуждать Лени. И даже Адольф, особенно Адольф, будет сиять не потому, что это день рождения Йозефа, а потому, что наконец-то весь мир увидит их шедевр. Его день станет просто удачным поводом, удобной датой в календаре. Как в детстве... когда никто не приходил на его дни рождения, потому что он был хромым мальчиком без друзей... Теперь он был фюрером. И снова оказывался неинтересен. Недостаточно ярок. Недостаточно хорош даже для того, чтобы один-единственный день в году принадлежал только ему. Даже для Адольфа. Нет, конечно, он этого не позволит! Никогда! — Это… это будет лучшая премьера, — прошептал Гитлер после паузы, и в его шёпоте сквозь восхищение пробивалось облегчение. — Просто гениально. Как я такой умный? Он не сможет отказать. Я поговорю с ним. — Поговори, — сказала она уже мягче, и послышался звук, похожий на то, что она положила руку ему на предплечье. — Скажи, что это будет наш общий подарок ему. От искусства и от тебя. Диалог продолжился уже отстраненно. Геббельс не двигался. В его голове было пусто. И в этой пустоте кристаллизовалось холодное, неоспоримое знание. Он построил им всё! А они, в благодарность, выбрали его день рождения, чтобы всем показать, что на самом деле важно. И важным было не он! В груди у него кольнуло знакомое, ядовитое раздражение. Не ревность — нет, что за глупости! Просто... досада на непорядок. Он только что достал целую страну, провёл безупречную операцию, а его министр пропаганды, вместо того чтобы в благодарность читать серенады, сидит в номере и хихикает с этой Рифеншталь над шампанским, или что они там пьют. За казённый счёт, между прочим. Вот он, вечный источник хаоса — Адольф со своей непредсказуемостью и неподконтрольными художественными порывами. Казалось бы, всё просто: есть план, есть приказы, есть иерархия. Но нет, Гитлеру обязательно надо завести свою музу, слушать её советы и строить из себя соавтора великих замыслов. Слепой щенок, который радостно виляет хвостом, пока его используют в чужих играх! Вот как он это видел. Геббельс устал это терпеть. Рифеншталь явно перестала знать своё место, а Гитлер, как всегда, не видел дальше красивого кадра. Пора было наводить порядок. Холодное, деловое спокойствие сменило гнев. Он знал, что делать. Он не будет врываться. Не будет кричать. Не будет даже показывать виду. Это было бы признанием её значимости. Это был бы скандал, который только подогрел бы её славу. Нет. Он поступит иначе. Он тихо отступил от ниши и пошёл назад по коридору. Его лицо было спокойной, бесстрастной маской. Внутри же кипела работа. Чёткая, беспристрастная, как всегда. Пункт первый: Фильм «Олимпия». Дата премьеры — двадцать девятое октября? Интересно. Как раз время, когда все внимание должно быть приковано к фюреру. Выпуск громоздкой, двухсерийной кинооды атлетам будет выглядеть как минимум неуместно, как максимум — расточительной блажью. Нет, двадцать девятое октября не подходит. Совсем. Премьера откладывается. На неопределённый срок. В связи с необходимостью дополнительной… идеологической проверки содержания. Особенно тех самых «богов со стадиона». В стране культа личности может быть только один бог. И он не прыгает с шестом как дурак. Его оружие — ум. А что если, цензура вообще не позволит показать фильм? Может это слишком либеральное шоу для Германии которую мы тут пытаемся строить, Лени? Может, его прийдется запретить совсем, а? Пункт второй: Лени Рифеншталь. Талантлива? Возможно. Но более не управляема. Более не лояльна. Она решила, что может играть в свои игры. Ошибка. Её доступ ко всем ресурсам прекращается немедленно. Все текущие проекты замораживаются. Все счета блокируются до аудита. А аудит будет тщательным, медленным и унизительным. Каждый потраченный пфенниг будет исследован под микроскопом. У неё есть покровитель в лице министра пропаганды? Посмотрим, насколько весомо это покровительство, когда на кону будет стоять вопрос о растрате государственных средств и возможной идеологической неблагонадёжности. Геббельс давил куда более крупные фигуры за куда меньшие провинности. Пункт третий: Адольф. Он будет зол. Обижен. Будет ходить с этим щенячьим, несчастным взглядом. Будет пытаться возражать. И здесь Геббельс не станет уступать. Это будет урок. Жестокий, но необходимый. Урок о том, кто здесь на самом деле рисует картины, кто на самом деле ПОНИМАЕТ! Гитлер должен знать, что его «классные фильмы» и «поэзия кадра» — это милостивая прихоть хозяина, а не право. Что его ценность — в его харизме для толпы, а не в умении выбирать даты премьер с хитрой режиссёршей. Геббельс вышел в вестибюль. Шум, цветы, ликование — всё это теперь казалось ему фальшивым фоном, шумом за окном. Он поймал взгляд одного из своих адъютантов. — Ко мне, — кивнул он едва заметно. Через минуту они были в небольшом служебном кабинете. — Директива номер один, — сказал Геббельс, не садясь. Его голос был тихим и ровным. — Всем отделам, связанным с кинопроизводством фрау Рифеншталь. Все работы по фильму «Олимпия» приостановить до особого распоряжения. Финансирование заморозить. Весь отснятый материал опечатать и передать в архив министерства под грифом «Для служебного пользования». Никакого доступа без моего личного письменного разрешения. Адъютант, бледнея, записывал. — Директива номер два. Запросить у Имперской палаты кинематографии все финансовые и производственные отчёты по всем проектам фрау Рифеншталь. Сформировать специальную комиссию по их проверке. Срок — две недели. — Слушаюсь, мой фюрер. А… министр Гитлер? Его офис наверняка… — Министр Гитлер будет проинформирован в установленном порядке, — отрезал Геббельс. — После того как директивы вступят в силу. Это всё. Он не стал возвращаться к тому коридору, не стал искать их. Пусть празднуют свою маленькую, глупую победу сейчас. Она будет для них последней. Он, Йозеф Геббельс, только что аннексировал целую страну без единого выстрела. Справиться с одной режиссёршей и своим же влюблённым в неё министром было для него задачей уровня утренней гимнастики. Он позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку. Двадцать девятое октября. Как мило. К этому дню у него будут готовы совсем другие новости для мира. И в них не будет места ни олимпийским богам, ни капризным музам.