Моя любовь – ты, наркомания

      Ключ провернулся в замке с неприятным, зазубренным звуком — за год он так и не научился смазывать механизм. Впрочем, как и всё остальное. Она толкнула дверь плечом, потому что руки были заняты: пакет с продуктами, сумка с ноутбуком, ворох отчетов под мышкой. Двадцать три сорок семь. Восемь часов сорок семь минут с того момента, как она вышла утром. Она считала. Она всегда считала.       Она провела сегодня восемь часов в мире, где люди улыбались, пили кофе из картонных стаканчиков и обсуждали квартальные отчеты. Там пахло духами и типографской краской, там был смысл и были деньги. А теперь она стояла в прихожей, где пахло им, и пыталась вспомнить, зачем вообще уходила.       Прошло чуть больше года после того, как Саки начал принимать. Сначала Момои срывалась на него, они очень сильно ссорились, но затем снова мирились, она всё ему прощала, оправдывая это тем, что возможно так ему будет лучше. Но примерно полгода спустя, Момои начала замечать неладное: дозы со временем увеличились, внешне Саки стал походить на серую человеческую тушу, а деньги в дом приносила только она. Парня выгнали с киберспортивной команды, когда его сокомандники узнали, что тот практически ежедневно, да употребляет. Поэтому он решил искать себя в другом: в музыке. Купил на последние деньги электрогитару, стащил из отчего дома барабаны и сочинял песни, которые не набирали особых оборотов из-за черствого посыла. Из дома выходил Саки достаточно редко: лишь за очередной дозой или в аптеку, сеть которых состроила Момои.       За этот год она удачно устроилась в жизни, распространив сеть аптек по Копенгагену и даже в парочке соседних городов. Её бизнес стремительно набирал обороты, но беспокоило её совсем не это. Она просыпается утром и первые две секунды не помнит, что она несчастна. Просто тепло, просто одеяло, просто новый день. А на третью секунду память тела включается раньше сознания: тяжесть в груди, вакуум под ложечкой, ощущение, что сейчас придётся поднимать со дна океана не его, а себя.       Она перестала думать о том, что делает. Она просто функционирует: чистит зубы, идёт на работу, отвечает на сообщения, покупает продукты и автоматически кладёт в корзину то, что любит он, даже если знает, что он не съест, возвращается домой и снова чистит зубы. Всё это как по рельсам. Мысли отключены. Чувства заморожены. Если разрешить себе почувствовать хоть что-то, её разорвёт на части. Поэтому она – робот. Эффективный, собранный, но мёртвый внутри.       Но внутри, под толстым слоем усталости и онемения, живёт крошечный, почти неслышный голос. Он не кричит, не требует, а просто шепчет: «А помнишь, ты хотела жить по-другому?»       Она затыкает его. Потому что если услышать, то придётся признать, что она предала себя. А признать это страшнее, чем его очередной срыв. Иногда внутри вскипает злость. Не на Саки, а на себя. «Дура. Ты же видела, чем кончается. Ты же знала. Ты же могла уйти год назад, два, три. Кто тебя держал? Только ты сама. Идиотка.»       Момои сняла туфли и повесила чёрный пиджак на крючок у двери. Два тяжёлых пакета выпали из её рук на пол, а оттуда высыпалось несколько апельсинов. Саки, он... Он безумно любил апельсины ещё до своей зависимости. Он любил апельсины, любил играть на геймпаде, любил сигареты, любил Момои. Сейчас его любовью было только одно: доза. Сейчас он сидел на диване и самокруткой в зубах и безжизненно смотрел куда-то сквозь стены. Девушка уже не различала приход от краша, поэтому последовал логичный вопрос: – Как ты? – С некой грустью спросила она и подошла ближе к Саки. – М-м-м, – едва выдохнул парень и закатил глаза, – бывало и хуже.       Он будто хотел её успокоить этими словами, но лишь в глубине души. Сейчас он понятия не имел, почему сказал эти слова, потому что он был в состоянии апатии, нежелания что-либо делать и разговаривать. Он хотел, чтобы все отстали от него. – Саки, может быть, ты покушаешь? Я купила апельсинов, – заботливо и будто робко спросила Момои. – Не, я не хочу, – резко ответил тот и сделал тягу, от чего глаза раскрылись, а зрачки увеличились.       Момои вздохнула, будто обидевшись, и пошла разбирать пакеты с продуктами. Обычный набор продуктов, без изысков и роскоши: овощи, некоторые фрукты, творог, куриная грудка, ржаной хлеб, ветчина и сыр. Этого хватало примерно на три-четыре дня, учитывая, что из двоих ел только один – Момои. Сегодня наступили вторые сутки, как Саки не положил в рот ни куска. – Может, всё-таки съешь хоть один апельсин? – Да не хочу я, сказал же, – уже грубее крикнул Саки.       Девушка скрылась на кухне и, едва ли сдержав слезы, почистила себе один и принялась за трапезу. Причиной голода Саки, а точнее, его отсутствия являлось чрезмерное злоупотребление травой, которая при малейшем упоминании еды вызывала рвоту. Наркотики поражают не только нервную систему, но также и лёгкие, сердце, весь желудочно-кишечный тракт и репродуктивную систему. Химия распространяется по всему телу.       «Если зайти сейчас, он взбесится. Скажет, что я лезу, что я контролирую, что я не даю ему побыть собой. А если не зайти, он не поест. Опять. Второй день. Он же свалится, у него сил нет, он же не железный. Хотя какой там железный... Он стеклянный. Весь стеклянный. И я хожу вокруг и боюсь дышать, чтобы не разбить... А если он поест сам? Если я просто оставлю еду здесь и уйду спать? Он же не подойдёт... Он будет лежать и смотреть в потолок, пока голод не станет такой же фоновой болью, как всё остальное. А утром я снова буду винить себя. Почему это вообще моя работа? Почему я должна уговаривать взрослого человека сделать самое базовое – просто взять и съесть?!»       Момои заглядывает в холодильник и находит там остатки вчерашней еды: жареная морская капуста с кальмаром и картофельное пюре. Она выкладывает еду на тарелку, греет и несёт в гостиную, где сидит Саки. – Ешь, – коротко и холодно говорит Момои. – Не хочу, – раздражённо, словно ребёнок, стонет Саки и закрывает лицо руками. – А я не спрашиваю тебя. Ешь! – Не хочешь, не смотри! Иди отсюда и не стой надо мной. – Я уйду, когда ты съешь хотя бы половину. – Ты достала меня! Думаешь, принесёшь мне еды и я стану человеком?! Я хочу, чтобы ты заткнулась и оставила меня в покое! – А я хочу, чтобы ты не сдох! Извини, что мои желания не совпадают с твоими. Ешь сейчас же.       Момои садится на стул напротив и пристально смотрит. Между ними вспыхнула война. Он ненавидит её в этот момент. Она ненавидит себя. Спустя минуту-две, он берет вилку и кладёт еду в рот, судорожно глотая и почти не жуя. Его тянет на рвоту, он хочет блевать от поступающих калорий в желудок. Момои не чувствует радости, от этого ей не легче. «Я вынудила тебя. Я снова стала надзирателем. Ты ненавидишь меня. Я ненавижу себя. Но ты ешь. Ты жив. Значит, завтра у меня будет ещё один шанс. Или ещё один день ада.»       Когда он доедает, Момои забирает тарелку и относит на кухню. Она упирается головой в холодную стену и просто стоит. Не плачет, не рвёт волосы, просто стоит. Спустя пару минут решает: «Я не хочу здесь находиться.»       Момои в спешке собирает вещи первой необходимости в спортивную сумку, завязывает волосы в тугой хвост и надевает черную толстовку с широкими рваными джинсами. В голове пусто, хочется лишь одного: исчезнуть, хотя бы на несколько дней. Выйдя в гостиную, она видит лежащего на диване Саки, тело которого то и дело бьётся в спазме. Девушка кидает на него взгляд, полный ненависти, но он просто смотрит, ничего не говоря. Ненависти не к нему, а к себе. Она снова заставила его, снова разозлилась, и в этом она чувствует свою вину.       Сев в красную Ауди, она включает двигатель и машина практически сразу трогается с места. На улице глубокая ночь, но это не мешает ей смотреть на дорогу, стараясь не думать о нём. Она достаёт телефон из заднего кармана джинс и набирает номер старой подруги. – Привет, – коротко и тихо говорит Момои, – не спишь? – Ох, привет, дорогая! Чего не звонишь, не пишешь? Неужели вся в работе? Ха-ха-ха! Конечно, я не сплю. Заполняю тут всякие бумажки папкины. Он подкинул мне работёнки, заполнить отчёты за прошедший месяц о тратах на развитие клубов. Да он словно помешан на деньгах! – Слушай, тут дело такое. В общем, ты не занята сейчас? – Дорогая, для тебя я всегда свободна! Мы не виделись с того момента, как ты переехала в этот городишко. Совсем рехнулась не звонить своей лучшей подруге! – У тебя тоже есть мой номер, – съязвила Момои, от чего на другом конце провода послышался глубокий вдох. – Ладно, что ты хочешь? – Я еду сейчас к тебе. – Что?! В смысле, как, что когда?! – Потом, все потом, Джанет, – не давая подруге воскликнуть ещё раз, она положила трубку и уставилась на дорогу.       Момои переполняли смешанные чувства: вина, жалость, любовь, страх. Все мысли в её голове смешались, от чего на несколько минут она потерялась в пространстве, чуть не угодив в кювет. Чтобы более не отвлекаться на эти мысли, она включила музыку, что помогло ей немного остыть от этого наплыва чувств.       Подъезжая к приличному особняку, Момои ощутила себя бездомной: помятые джинсы и старая толстовка, сумка в руке, мешки под глазами. Во дворе на лавочке сидела Джанет. Старая знакомая, с которой Момои провела всё детство: натуральные длинные блондинистые волосы, чёрные, как смоль, глаза, веснушки, худые плечи, на шее висит золотое украшение, а одета она в длинный, сизый, шёлковый халат. В руке у неё мисочка, видимо с пломбиром, а рядом с её ногой трутся два кота: один рыжий, видимо дворняжка, а второй такой большой с белой длинной шерстью и смешной мордашкой. Девушка оборачивается и видит Момои. – Дорогая, ну наконец-то! Я уже заждалась.       Она вскакивает с лавочки и бежит ей навстречу, бросаясь на её дрожащие плечи. Момои обнимает её и мгновенно слезы сами начинают течь по её щекам и по шелковому халату Джанет. – Дорогая, что случилось?! – Взволнованно спрашивает блондинка, вкрадчиво смотря в карие глаза. – Д... Джанет... Прости меня... Я... Я, – всхлипывая, пытается выдавить слова Момои. – А ну-ка, пошли разберёмся!       Джанет хватает Момои за руку и берёт её сумку в руки, прилично удивляясь тому, как её подруга вообще несла такую тяжесть. Они проходят внутрь дома, где их встречает горничная. – Жанночка, налей нам по бокальчику красного полусладкого и организуй сырную тарелочку. Не забудь про виноград, – ловко командует Джанет, на что женщина средних лет молча кивает и убегает в сторону кухни.       Девушки проходят в приличную гостиную, окруженную колоннами и богатыми узорами на стенах. Момои садится напротив подруги и её единственным вопросом было: – Можно я тут покурю? – Э-э, – потупилась Джанет и неловко кивнула головой, – давно ты куришь? – С первого курса. Такова жизнь, Джанет, – вздыхая отвечает Момои и достаёт пачку сигарет. – Ну рассказывай, что у тебя случилось? – Спрашивает блондинка и усаживается на мягкий бархатный диван поудобнее.       И Момои рассказала ей всё с самого начала: про одноклассников, про спор, про то, как они начали встречаться с Саки, про смерть родителей, про университет и про то, как Саки начал принимать. Этот длинный монолог не раз проливал горькие слёзы и не раз заставлял Джанет нести салфетки. Она внимательно слушала и не перебивала подругу, пытаясь представить себя на её месте и подумать, что бы сделала она. – Почему ты не бросишь его? Пусть он сам выгребается из этого, – грозно и довольно эгоистично возмущалась Джанет. – Да как же ты не понимаешь?! Я люблю его, люблю! Не могу я его бросить, мне его жалко! Я боюсь за него, ведь он единственный, кто поддерживал меня все это время. Он самый классный парень, который только был в моей жизни. Это мои первые, но самые серьёзные отношения, понимаешь?! Я люблю его и слишком боюсь потерять! – М-да, я не могу понять, как ты смогла полюбить этого наркомана. – Да не был он наркоманом! В школе и вплоть до окончания моего университета он не был таким! Это все этот... Рэмбо. Он сидел в тюрьме за удержание наркотиков и из распространение. А тут вышел из тюрьмы, и Саки поехал к старому «другу» повидаться. Вот уже год, как он принимает. – Момои, это... Это ужасно. Я не могу представить, что бы я делала, будь я на твоём месте! Я действительно восхищаюсь тобой, ведь жить с наркоманом, да ещё и пытаться вытащить его из этого... Это настоящий подвиг! Только боюсь, это ему может не помочь... – Что ты имеешь ввиду? – Наконец подняла глаза Момои. – Знаешь же, что не бывает бывших наркоманов? Они либо умирают, либо уходят в ремиссию. Но бывшими они точно не станут. Это хроническое, если ты понимаешь, о чем я...       Момои было принято решение остаться здесь, с Джанет. Хотя бы на три дня, чтобы привести свои мысли в порядок и решить, что делать дальше. Подруга выделила ей комнату, в которой обычно спали гости. Эта комната больше напоминала маленькую студию, где была и спальня, и туалет, и дамская комната, и гардероб. Момои ласково поблагодарила подругу и они пожелали друг другу спокойной ночи.

***

День первый

      00:30. Он слышит, как закрывается дверь. Сначала облегчение. Такое острое, что даже дышать легче. Она ушла. Нет этого взгляда, нет контроля, нет её правильного голоса и правильных слов. Саки лежит на кровати, смотрит в потолок. В желудке тяжесть от той еды, которую Момои заставила съесть. Злость ещё кипит: «Принесла жрачку, как собаке. Сидела, смотрела, пока не дожую. Стерва.» Но где-то глубоко, под злостью, уже шевелится страх. Потому что она ушла. А он остался один. А завтра... Саки знает, что будет завтра.       01:30. Он встаёт, ходит по квартире. Включает музыку громко, как любит, как при ней нельзя. Открывает холодильник, достаёт пиво, хотя сам не хочет. Просто потому что может. «Вот так. Я сам. Никто не указывает.» Парень садится в кресло, листает телефон. Старые контакты. Номера, которые лучше бы удалить. Он смотрит на них и чувствует, как в груди разгорается знакомый зуд.       03:00. Сон не идёт. Организм, привыкший к химии, не понимает, что можно просто уснуть. Он ворочается, сбивает одеяло, встаёт пить воду. Вода кажется пресной, противной. Мысли начинают крутиться вокруг одного: «У неё есть заначка? Нет, она всё выкидывает, дура. А у меня? Я же где-то прятал...» Саки начинает шарить по углам. Проверяет старые куртки, карманы джинсов, коробки на антресолях. Пусто. Только пыль, старая жвачка и пачка сигарет.       05:00. Саки лежит, уставившись в стену. Тело начинает ныть. Пока слабо, как предчувствие. Он знает этот сигнал: скоро начнётся. «Я справлюсь. Я сильный. Ради Момои.» Но имя «Момои» сейчас раздражает. Потому что это она ушла. Это она бросила его одного с этим.       08:00. Солнце лезет в окно. Он не спал ни минуты. Тело уже явно даёт о себе знать: поясницу ломит, суставы крутит, как перед гриппом, из носа течёт. Парень идёт в душ. Горячая вода помогает минуту, две. Потом снова. В голове торг: «Можно позвонить Рэмбо. Он даст в долг. Всего один раз. Я потом завяжу. Честно. Она даже не узнает.» Он смотрит на телефон. Там её сообщение, отправленное ночью: «Я у Джанет на три дня. Не пиши мне сегодня». Он не пишет. Он зол.       10:00. Теперь это не просто «неприятно». Это боль. Кости выкручивает, будто их вынимают и вставляют обратно криво, живот скручивает спазмами, тошнота подкатывает к горлу, холодный пот, хотя в комнате жарко. Он сидит на полу в ванной, обхватив унитаз. Его рвёт желчью, потому что больше нечем. Между приступами он смотрит на свои руки. Они трясутся. В голове паника. «Я не выдержу. Это только первый день. А их будет три. Три!» Саки выползает из ванной, ползком добирается до кровати. Зарывается лицом в подушку. Она пахнет ею. Он ненавидит этот запах сейчас. Потому что Момои нет.       12:00. Саки решает позвонить Рэмбо. Он долго решается, но все же берет дрожащими руками телефон и судорожно набирает номер друга, но, дождавшись ответа, молчит. – Че молчишь? – голос Рэмбо бодрый на том конце, видимо, уже под чем-то. – Ломает, – выдавливает Саки. – Оу... Приезжай. Есть тема. Не бесплатно, но отработаешь, – с усмешкой отвечает он. – Я не могу. Я... Она уехала. Я обещал. – Кому? Себе? Ха-ха, ты слышишь себя? Ты там сдохнешь скоро. А она приедет, а тут труп. Ей легче будет? — Я не поеду, — после длинной паузы говорит он и отключается.       Он кладёт телефон на тумбочку и смотрит на него, как на змею. «Я не поеду. Я не пойду. Я не буду.» Но внутри уже всё кричит: «Будешь. Будешь. Ты же знаешь, что будешь.» И тут он смотрит на батарею.       13:00. Он не помнит, как эта мысль пришла. Может, читал где-то. Может, слышал. Может, просто родилась из отчаяния. «Если я привяжу себя, я не смогу уйти. Я не смогу открыть дверь. Я не смогу найти заначку, даже если вспомню, где она. Я буду здесь. Я буду в аду. Но я буду чистым.» Он ищет верёвку. Ремень слишком короткий. Провод скользит. Старая футболка, разорванная на полосы слишком мягкая, он её порвёт. Спустя время Саки находит удлинитель: толстый, прочный, с оплёткой и отрезает розетку ножом. Садится рядом с батареей. Смотрит на своё запястье. Кожа бледная, в синяках от старых уколов. «Если я сделаю это, то обратной дороги не будет. На трое суток. Она вернётся и увидит.» Мысль о том, что Момои увидит, почему-то успокаивает. Потому что тогда она поймёт. Тогда она увидит, что он правда пытался. Что он не просто обещал. Он приматывает запястье к трубе. Туго. Слишком туго. Пару раз оборачивает, завязывает узлом, который не развязать дрожащими пальцами. Пробует дёрнуться – провод держит. «Готово.» Он ложится на пол и тяжело дышит. В голове пустота и странный, почти болезненный покой. «Я в клетке. Я в безопасности. Я не уйду.» Тело продолжает выть. Но где-то глубоко, под воем, появляется гордость. Крошечная, жалкая, но гордость. «Я сделал это. Я сам. Я борюсь.»

***

      Всё утро Момои проспала беспробудным сном. К ней заходила пару раз горничная Жанна по приказу Джанет, лишь бы убедиться, что она с собой ничего не сделала. Но Момои спала. Блондинка вчера вечером дала ей свой халатик, в котором она и улеглась. В комнате было жарко, жарко настолько, что стекал пот со лба. Наконец, в нос ударяет запах нашатырного спирта и девушка дёргается, разлепляя глаза. Над ней стоит та самая Жанна, которая вчера вечером приносила бокал за бокалом. А сзади неё, опираясь на тумбочку, стоит Джанет. – Наконец то ты проснулась! – Че... Где я? – Будто ещё находясь во сне, недоумевает Момои. – Как это где?! Забыла что-ли совсем?!       И она вспомнила: ночь, колесящая машина, вино, слёзы, виноград, Саки... Это будто образумило её. Джанет посмотрела на Момои жалостливыми глазами и присела на край кровати, предварительно ласково выгнав Жанночку из комнаты. – Момои, нам с тобой нужно развеяться. Пошли сегодня по магазинам, а? Я плачу за всё! – Не делай из меня бомжа, Джанет, – впервые за сутки улыбнувшись, сказала Момои, – у меня есть деньги на шмотки. – Это ты где таким словам научилась? – Съязвила блондинка. – У жизни научилась, Джанет.       Момои не писала и не звонила Саки. Она лишь хотела забыться на время и вновь окунуться в счастливую, беззаботную жизнь. Она давно не смотрела на роскошный район, где раньше жила. Здесь особо ничего не поменялось: дорогие коттеджи, шикарные особняки, ухоженный район... Все слишком вылизано, почти до тошноты. В этот момент Момои поняла, что ей даже немного противно от настолько яркой и приличной картинки. Ей уже в детстве осточертела эта прилизанность, она хотела жить насыщенной жизнью со своими проблемами и своими радостями. Собственно говоря, она это и получила.       Девушка наконец привела себя в порядок, проведя несколько часов в душе, а затем за дамским столиком. Она позаимствовала косметичку у Джанет, после чего та ей принесла целый чемодан косметики. Да, несомненно, эти две были чем-то похожи друг на друга: обе любили краситься, красивую одежду и прочие девчачьи штучки. Блондинка бы одолжила своей подруге парочку вещичек, но, к сожалению, обхват груди и бёдер Момои дал о себе знать, поэтому она отложила эту идею, оставив выбор одежды за Момои.       Уже за чашкой глинтвейна подруги проговорили обо всем по части жизни Джанет. Сегодня настала её очередь делиться произошедшими событиями. Тот парень, про которого она рассказывала несколько лет назад, оказался тем ещё мудаком, в планах которого было сесть на её шею. Сама Джанет пошла по стопам отца и почти переняла его бизнес. Момои наконец отвлеклась от своих проблем, будто отложив их на задний план. Уже вечером подруги вернулись домой уставшие, но такие счастливые. За их спинами тащился мужчина, который был кем-то вроде дворецкого и нес десяток пакетов с разным содержимым: одежда, косметика, разные дорогие пирожные и конфеты...

***

      16:00–21:00. Дальше время теряет форму. Он то проваливается в забытьё, то выныривает обратно. Сознание рвётся на куски: батарея, пол, его рука, которая уже онемела и начала синеть. Он разговаривает с ней. Просит прощения. Орёт на неё. Умоляет вернуться. Потом понимает, что её нет, и замолкает. Тени ползут по стенам, голоса шепчут из углов, кто-то смотрит в окно. Рвота возвращается. Его выворачивает прямо на пол, рядом с собой. Он даже не может отодвинуться, рука привязана. Он лежит в этом, и это уже неважно. Жажда самая, что ни на есть, страшная. Саки дотягивается до бутылки с водой, стоящей в метре. Еле-еле, кончиками пальцев, цепляет, подтягивает к себе. Пьёт жадно, давится, половина выливается на грудь. Мышцы сводит. Икры, спина, шея. Он кричит, но звук выходит сиплым, чужим. И главное: мысли о ней: «Она не вернётся. Она ушла. Бросила. Я умру здесь, и она даже не узнает. Или узнает и ей будет всё равно.» Он плачет. Впервые за много лет. Слёзы мешаются с потом и слюной. Он не вытирает их, рука занята.       22:00. За окном темнеет. Он смотрит на отражение в стекле, а там чужой, страшный человек с ввалившимися глазами. Он зажмуривается. Пытается представить её лицо. Не получается: только размытое пятно. «Зачем я это делаю? Ради неё? Или чтобы доказать себе, что я ещё человек?» Ответа нет. Есть только боль, темнота и тугой шнур на запястье.       Саки сам запер себя в клетку, чтобы не сбежать на волю к смерти. И в этой клетке не было света, не было воды, не было надежды. Только он, его боль и батарея, которая стала единственным, что держало его в этом мире. Если бы не она, то он бы уже давно растворился в темноте за окном. Но она держала. Железная, ржавая, равнодушная. Как и всё, что его окружало.

***

      Следующие два дня у обеих прошли гладко. С утра, пока Момои спала, Джанет сбегала несколько раз на работу к отцу и сделала все рабочие дела. Момои много спала, так как часто недосыпала дома: работа, видите ли. На второй день блондинка показала подруге место её работы: один из клубов её папки в этом городе. Следующий вечер они провели именно там. Громкое техно, самбука, дискошар, кожаные диванчики, стриптизерши: все как обычно и бывает в клубах, где к молоденьким девочкам пристают богатенькие дядьки.

***

День второй

      Саки просыпается (если это можно назвать сном) от собственного крика. Тело его – сплошная мышечная судорога. Каждый сантиметр кожи горит или леденеет. Рука, привязанная к батарее, будто чужая, огромная, синяя, он её не чувствует, но когда случайно дёргает, боль простреливает до плеча. Животная паника. Организм требует дозы так сильно, что затмевает всё. Он уже не думает о ней, о любви, об обещаниях. Только об одном: как освободиться и найти.       Саки пытается развязать узел здоровой рукой, но пальцы не слушаются, трясутся. Пытается перегрызть провод: зубы скользят, дёсны кровоточат. Бьётся спиной об батарею, воет, орёт матом, просит кого-то невидимого помочь. Потом накатывает волна апатии: он затихает, смотрит в одну точку, слёзы текут сами. «Я умру. Я здесь умру. Она не придёт. Никто не придёт.»       Обезвоживание усиливается. Губы потрескались в кровь, язык распух, во рту вкус ржавчины и собственной желчи. Он перестаёт хотеть пить, а просто инстинктивно тянется к бутылке, когда сознание проясняется на минуту.       Галлюцинации становятся плотными. Вот Момои приходит, садится рядом, гладит по голове, говорит: «Потерпи, я здесь». Он тянется к ней и обнимает пустоту. Плачет, зовёт, снова ненавидит, а затем снова зовёт. Засыпает на полчаса, но просыпается от того, что кажется, будто по нему ползают насекомые. Орёт, бьётся головой об пол, чтобы отогнать.

День третий

      Судороги отпустили. Вместо них полное физическое истощение. Саки не может поднять голову. Лежит в луже собственной мочи и рвоты, и ему всё равно. Мыслей почти нет. Только фоновая, тягу чая и бесящая: «Холодно... жарко... пить...» Он уже не помнит, зачем привязан. Не помнит её имени. Не помнит, кто он. Только иногда выныривает и смотрит на синюю, мёртвую руку, думая: «Чья это рука?»       Кратковременные проблески сознания. В один из таких Саки понимает, что, кажется, умирает. И ему всё равно. Даже страха нет. Только усталость: такая огромная, что заполняет всю вселенную. «Пусть заканчивается. Пожалуйста, пусть заканчивается.» Он пытается расшатать батарею, но нет сил. Пытается позвать на помощь, но голос пропал, только сиплый шёпот.       Приходит странное, почти мистическое спокойствие. Боль ушла на дальний план. Тело стало лёгким, невесомым. Саки кажется, что он плывёт над собой, видит себя со стороны: жалкое, грязное, полумёртвое существо, привязанное к трубе. «Так вот как это — умирать...» Он не знает, сколько прошло времени. Может, час. Может, вечность.       Последний проблеск сознания. Он вдруг отчётливо видит её лицо. Не галлюцинации – воспоминание. Как Момои смотрела на него, когда заставляла есть. С усталостью, с болью, с любовью. «Она придёт.» И он засыпает. Проваливается в чёрную пустоту без снов, без мыслей, без боли. Последнее, что чувствует Саки – это рука, кажется, уже совсем не его.

***

      Вечер. Тёмная, едва видная дорога, освещаемая только дальним светом фар красной Ауди. Машина мчала сто двадцать километров в час по трассе, а за рулём сидела уже не такая весёлая Момои. Как только она покинула дом Джанет, то снова погрузилась в свои мысли. Саки, как он там? Этот вопрос беспокоил её всю дорогу и даже музыка была не в состоянии помочь, хотя всегда отпускала. Заезжая в город, ладони вспотели, в ногах образовался шум, как после нескольких стаканов ликёра, а тело стало тяжёлым. Момои оставила сумку и пакеты с покупками в машине и сразу бросилась к дому. Внутри пустота и страх пополам. Она вставляет холодный ключ в замок и резко проворачивает. «А если его нет? Если ушел? Если сорвался и где-то там, на чужой хате, с чужой дозой в вене? Если я открою дверь, а там просто пустая квартира и запах его отсутствия?»       Войдя внутрь в нос ударил тошнотворный запах застарелого пота, рвоты и чего-то ещё сладковато-химического. Ей хотелось тут же развернуться и уйти, но сознание дало понять, что нужно двигаться дальше. Она проходит дальше и видит на полу его порванную футболку, разбитую кружку, следы на полу, будто кто-то по нему ползал. В комнате адски душно и Момои хочет подбежать к окну, чтобы открыть его, но в этот миг видит страшную картину: Саки лежит на боку, скрючившись. Одна рука вытянута вдоль тела, а вторая привязана к стояку батареи чем то, похожим на провод. Он впился в запястье так сильно, что кожа вокруг вздулась и стала синевато-черного оттенка. Он не шевелится.       Момои не помнит, как оказалась рядом с ним. Она бросилась к нему и упала на колени, чувствуя что-то мокрое и липкое. Она трогает его лицо: холодное и влажное. «Это я... Я виновата, я уехала и бросила его! Я его убила...» – Саки, – голос не слушается, выходит сиплым и глухим, – Саки!       Она трясёт его за плечо, но он не отвечает. Внутри поселилась паника, которая вот вот вырвется наружу противной желчью. – Саки, ну же, открой, блять, глаза!       Это не те глаза. Не злые, не стеклянные, не пустые. Это глаза животного, которые уже смирились со смертью, которое не понимает, зачем его тревожат. Он широко распахивает глаза и смотрит на неё будто испуганно. Медленно, очень медленно, как включается старый компьютер, его зрачки чуть сужаются. Взгляд фокусируется на её лице, секунда, две, и тут ужас. Самый настоящий животный ужас, который не сыграть. Он дёргается, пытается отползти, но провод держит. Он орёт хрипло и страшно: – Не трогай! Не подходи! Это не ты, я вижу! – Саки, это я! Вот, смотри, мои руки, моё лицо, это я – Момои! – Момои? – Спустя несколько секунд спрашивает он и в этом голосе столько боли, что сердце её почти останавливается.       Она переводит взгляд на его запястье. Синева уходит выше, почти до локтя. Пальцы чёрные, распухшие, не двигаются. Провод впился в тело так, что краёв раны не видно, только бордовое месиво вокруг. Момои начинает развязывать. Пальцы не слушаются, узел затянут намертво, мокрый от всего, что тут было. Она рвёт ногтями, чуть не плачет, матерится сквозь зубы. Саки смотрит на неё. Молчит. Только иногда вздрагивает, когда она задевает больное место. Наконец провод поддаётся. Рука падает на пол: безжизненная, чужая, как будто не его. Она подхватывает её, держит в своих ладонях. Пальцы не слушаются, висят плетьями. Кожа ледяная. – Ты чувствуешь руку?       Саки молчит, но еле заметно мотает головой. Момои не плакала три дня, а тут слезы сами потекли ручьем. – Идиот, зачем ты привязал себя..? – Я думал что... Ты уехала, я не... А я не пойду, не куплю... – Я вызываю скорую. – Нет! Меня увезут... Упекут... В дурку, в мусарню, я не хочу, блять...       Но рука сама потянулась за телефоном. Он дёргается, пытается остановить её здоровой рукой, но гудки уже идут. – Алло, скорая? Мужчина, двадцать пять лет, без сознания был около суток. Привязан был, да. Три дня не ел, не пил. Наркотики? Да, наркотики принимал, – последние слова прозвучали будто с грустью. – Меня заберут... – И пусть. Главное, что ты жив.       Кто бы что не говорил, но выносливости Саки можно было позавидовать. Обычный человек при таком раскладе бы умер на месте, но у этого парня имунная система поражала. И вдруг, впервые за долгое время он берет её за руку здоровой конечностью и сжимает. Сжимает несильно, слабо, но ощутимо для Момои. Её горькие слезы капают на его щёки и стекают по шее. Он смотрит на неё уставшими тусклыми глазами, в который читалась благодарность. – Момои, я... – Молчи. Все потом, – она перебивает его и целует в холодный грязный лоб.       Спустя двадцать минут подоспела скорая и в дом вошли двое мужчин в синих костюмах и глубокими мешками под глазами, которые видели больше кого либо. Один глянул на Саки, на шнур, на руку и даже бровью не повёл. – Долго был привязан? – Три дня, – Момои посмотрела на Саки и тот подтвердил её слова. – Понятно, – мужчина обернулся к напарнику, – звоним в полицию? – Зачем? – Зевнул второй, – Труп? Нет. Буйный? Сидит тихо. Сами дотащим, поехали.       Парни взяли его на носилки и один из них посмотрел на Момои, мол, поедешь или нет? Она кивнула головой и мигом оказалась рядом с микроавтобусом скорой помощи. Ребята погрузили Саки назад и сами уселись рядом с ним. Момои последовала за ними, поскольку не хотела спускать с него ни глазу. Один из врачей принялся ставить капельницу, а когда увидел мелкие синяки в области предплечья, то громко вздохнул и покачал головой. – Что принимает? – Героин, метадон, трамадол, – начала перечислять Момои, – экстази, кетамин, феназепам... – Достаточно. Я понял.       Он ловко схватил Саки за руку и принялся измерять давление. Организм его сейчас работал в аварийном режиме, все показатели танцевали адский танец. У него было крайне низкое давление и тахикардия, поэтому врач в срочном порядке внутривенно ввёл физраствор, после чего состояние немного стабилизировалось. Температура низкая, дыхание медленное, судорожное. Оно могло сбиться на десять-пятнадцать секунд, а затем непроизвольно он делал глубокий вдох. Он в отключке. Иногда просыпался, показывал расширенные зрачки, а затем снова засыпал.       Скорая летела сквозь ночь, и Саки казалось, что это не машина, а ракета. Сирена выла. Рядом кто-то держал его за руку. Ту, что ещё чувствовала. Момои. Он узнавал её по теплу. И держался за это тепло, как утопающий за щепку, хотя вокруг была только тьма, тряска и голоса врачей, считающие удары его умирающего сердца. Посмотри на Саки сейчас кто-то из бывших одноклассников, вроде Теркеля, его бы не узнали. Будто вся его хулиганистость пропала без вести на пару с рассудком после того, как он начал принимать. Наркомания – это будто яма, с которой далеко не каждый сможет выбраться. Кто знает, станет ли Саки исключением или закончит также, как и остальные подобные ему люди? «Пожалуйста, Саки, только не умирай!»       Противный, яркий, голубоватый свет реанимации слепил его опухшие веки, пробираясь через сетчатку в каждую извилину мозга. Он хотел отвернуться, но тупая боль разливалась по всему телу. С трудом раскрыв глаза, Саки осмотрелся: куча проводков, один из которых стянулся к здоровой левой руке и уходил в вену. Ампулы с неизвестным содержимым окружали его, странная ярко-голубая одежда, перемотанная толстым слоем бинтов рука, которой он по прежнему не чувствовал... Когда он оглянулся, то увидел её. Момои сидела на стуле у окна, свесив голову набок и приоткрыв рот. Она спала. На плечах её висел серый плед, который, видимо, принесла медсестра. Саки смотрит на неё минуты две и пытается позвать, но изо рта выходит только хрип. Девушка резко подскакивает и сонными глазами смотрит на него. – Живой! – Крикнула Момои, а затем резко прикрыла рукой рот. – Ты... Здесь, – хрипло шепчет парень. В горле будто наждак.       Она кивает и улыбается впервые за несколько дней. Улыбка кривая, уставшая, но настоящая. Саки закрывает глаза и наконец дышит ровно. В палату врывается главврач на пару с румяной медсестричкой. – Салли, записывай: состояние стабильное, пульс в норме, дышит ровно, – командует главврач медсестре, которая уже активно черкала в блокнот, – кхм, девушка. – Да, что? – Резко откликнулась Момои. – Значит, часы посещения указаны на входе в отделение, прошу вас покинуть больного. Он пришёл в норму, но сейчас ему нужен покой. – Конечно! Я уже ухожу, – послушалась она.       Выходя из отделения, она сфотографировала часы посещения. Ежедневно с одиннадцати до часу дня. Не очень удобный график, с её то работой. Уже на улице она сидела около больницы и покуривала сигарету. Внезапно, на ум ей пришла идея, которая даже показалась ей гениальной. Момои взяла телефон в руки и набрала старую школьную подругу. – Джо, привет, как поживаешь? – Момо, ничего себе! Как давно ты не звонила! Рассказывай, как дела? Хотя погоди, давай сначала я! Представляешь, на днях мне Джейсон звонил! Говорил, что ему выдали отгул на целый месяц с фронта! Скоро он приедет! – Так вы же расстались? – Удивлённо спросила Момои. – Ну да! Но он хочет поговорить! Знаешь, что это значит?! – Что ты его до сих пор любишь, да-да, я уже слышала... – Момо, да ты не понимаешь! – Джо, я по делу звоню. – Да, что у тебя там? – Короче, ты же у нас на юридическом училась? – Да, а что? – Значит так. Хочешь деньги зарабатывать? – Момо, что за вопросы? Конечно хочу! – Тогда устройся ко мне на работу. Будешь моей правой рукой, мне как раз сейчас нужен... Кхм.. Помощник. – О, Момо, это нужно обсудить за чашечкой кофе или чего покрепче. Может встретимся? – Давай. Завтра, ммм... После двух. – По рукам!       На часах было около часа дня и Момои решила посвятить этот день уборке. По пути она заехала в хозяйственный магазин и купила всяких чистящих средств, а по приезде домой сразу же принялась за чистку семейного очага. В ход шли все губки, тряпки, перчатки и химические средства. К концу дня дом преобразился и будто стал светлее, в гостиной пахло уже не трупчиной, а эфирным маслом, пар которого исходил из аромадиффузера. Момои выкинула все остатки ужаса, который творился предыдущие несколько дней и устало плюхнулась на диван. «Надеюсь, это последний раз, Саки...»