Исповедь спустя века

Последующие дни не отличались друг от друга. Подъём, дисциплина, задания, сон. Разницы между ними почти не осталось. В родительском доме у меня хотя бы была возможность распоряжаться редкими свободными часами. Я садился за пианино — занятие, которое моя семья называла «человеческой глупостью». Меня это не интересовало. Звук клавиш лишь помогал упорядочить мысли. Ничего больше. Здесь подобной роскоши не существовало. Мы были равны. Каким бы статусом ни обладали наши семьи, привилегий не предусматривалось. Пустота была привычной. Я вырос с ней и не считал её недостатком, но в последнее время начал замечать, что она нарушается. Слишком часто. Слишком громко. Это был Хёнджин. Он смеялся без причины, говорил больше, чем требовалось, и не понимал, когда нужно замолчать. Иногда я одёргивал его резче, чем следовало, но даже это не помогало. Мы стали проводить вместе больше времени. Не по моей инициативе. Он просто появлялся рядом — на занятиях, в коридорах, во дворе. Я не возражал. Убеждал себя, что это из практических соображений. Один он долго бы не продержался, а лишние проблемы нарушали порядок. Со мной его не трогали, а значит, этого было достаточно, чтобы терпеть его присутствие. Тогда я ещё не знал, что нарушу порядок сам. И что впервые сделаю это осознанно. В одну из ночей последовательность дала трещину. Моя рутина не задалась с самого начала. Я привык просыпаться после заката от глухого сигнала. Сегодня вместо него раздался шум у ворот. Моя комната выходила прямо на них, поэтому, едва открыв глаза, я пригляделся — но было слишком светло для взгляда, не привыкшего к такой обстановке. Это было странно. День. И кто-то бродит вне своей комнаты. Сначала это насторожило. Затем вызвало любопытство. Я мгновенно одёрнул себя. Я Ли Минхо — будущее клана Ли. Я здесь для дисциплины. Любопытство — слабость. В голове прозвучал строгий голос отца. Усилием воли я закрыл глаза и заставил себя игнорировать шум. Ночь началась как обычно. Сигнал, подъём, быстрая уборка, привести себя в порядок, дверь на замок, взгляд в затылок стоящего впереди. Спереди всегда стоял Хёнджин. Эта ночь не стала исключением, но прежде чем повернуться ко мне спиной, он улыбнулся и помахал. Я ответил холодным взглядом, однако непроизвольно кивнул. Это было лишним. Раздражение вспыхнуло сильнее обычного. Моё тело не должно реагировать прежде разума. Мысли отпустили меня только за ужином. Мы всё ещё сидели рядом. Я старался не обращать на него внимания, но внезапно поймал себя на том, что привык к его голосу. — Как тебе спалось, Хёнджин? — спросил я первым. Вопрос был бессмысленным. Вероятно, мне нужно было, чтобы он говорил, чтобы заглушить собственные мысли. Когда он с привычным энтузиазмом начал рассказывать, я отметил лишь одно: мне не хотелось, чтобы он замолчал. После ужина нас направили на задний двор и я насторожился, ведь занятия начались позже обычного. Наставник  ничего не объяснял. Мы выстроились на заднем дворе школы, спиной к зданию, лицом к воротам. Наставник стоял напротив — неподвижный, как статуя. Сегодня воздух ощущался тяжелее. Смешки, обычно сопровождавшие построение, не раздавались. Я первым понял причину. Кровь. Человеческая. Этот запах невозможно спутать ни с каким другим. Шум у ворот раздался внезапно. Стража вела мужчину — худощавого, по человеческим меркам не старше тридцати. И тут я понял, что именно он и послужил причиной дневного шума. Он спотыкался о камни, будто ноги отказывались подчиняться. Руки были связаны за спиной. На ладонях — следы земли и содранной кожи. Одежда разорвана ветками. Лицо бледное, губы пересохшие. Он не должен был пройти через лес. Для человека это невозможно. Лес отделял нас от мира людей. В нём жили не только звери. Были и те, кого избегали даже мы. Наставник не смотрел на пленника. Он смотрел на нас. — Иногда, — произнёс он спокойно, — знание требует практики. Во дворе стало тише. Человека поставили на колени. Один из стражников удерживал его за плечо. Он тяжело дышал и оглядывал нас, будто надеялся встретить сочувствие. Не встретил. — Современные правила делают вас осторожными, — продолжил наставник. — Но осторожность не должна превращаться в слабость. Несколько учеников оживились. Кто-то рядом едва заметно улыбнулся. Хотя такие методы уже не практиковались, нам предоставили возможность испытать на практике то, что мы читали в учебниках. Я перевёл взгляд. Хёнджин стоял слишком прямо. Пальцы сцеплены так сильно, что побелели костяшки. Губы сжаты. Он тоже почувствовал запах. Наставник медленно прошёл вдоль строя. — Старые методы забывать нельзя, — добавил он. — Благодаря им вы стоите здесь. Если бы ваших родителей учили мягкости, их уничтожили бы такие, как он. — Он кивнул в сторону человека. Пауза. Короткая, но достаточная. Я уже знал, что сейчас прозвучит имя. И когда это произошло, строй словно выдохнул. — Хван Хёнджин. Он едва заметно вздрогнул, но нашел в себе силы сделать шаг вперёд. И я понял, что не останусь в стороне. Хёнджин остановился в нескольких шагах от наставника и, закусив губу, едва не поранил её клыками, которые обычно предпочитал прятать. Когда он нервничал, они выдавали его. Человек всё ещё стоял на коленях. Его дыхание было слышно даже с того места, где стоял я. — Подойди ближе, — спокойно сказал наставник. Хёнджин сделал шаг. Слишком медленный. Он понимал, что за промедление последует наказание, но сейчас даже карцер в старой церкви казался бы ему облегчением. Я видел, как напряглись его плечи. Спина выпрямлена до предела — будто он пытался удержать себя в равновесии. — Покажи им, — продолжил наставник. — Старые методы не должны забываться. Продемонстрируй технику. Ты показал хороший результат на теории вскрытия артерии. Теперь покажи, как берут кровь. Во дворе стало тихо. Никто не двигался. Хёнджин замер. Секунда, вторая … Лишь спустя мгновение он медленно покачал головой. Почти незаметно, но достаточно. Лицо наставника исказилось — не гневом. Разочарованием. Сначала раздался один смешок. Потом второй. Кто-то тихо усмехнулся. Напряжение переломилось в насмешку. Наставник не повысил голоса. — Ты отказываешься? Хёнджин молчал. Пальцы дрожали. Он с трудом выдавил: — Я… не могу. Смех стал громче. Кто-то позади меня произнёс что-то о «мягкости». Ещё один — о «позоре рода». Я не оборачивался. Наставник смотрел на него долго. Без злости. Это было хуже. — Тогда ты не готов. Когда Хёнджин отказался, человек замер. В его глазах мелькнуло нечто похожее на надежду. Она погасла почти сразу. — Ли Минхо. — ровным голосом произнёс наставник.  Я вышел вперёд без колебаний. Человек поднял на меня взгляд. Он смотрел так, будто всё ещё надеялся, что это ошибка. Я всем своим видом показывал, что сделать это было просто. И всё же я позволил себе секунду промедления. Это было ошибкой, потому что взгляд жёг спину сильнее, чем страх человека передо мной. Я опустился перед человеком на колено, глядя ему в глаза. В моих не было ничего, кроме холода. Мужчина попытался отстраниться, но стражник крепко удержал его за плечо. Пульс под кожей бился слишком быстро. Паника ощущалась почти физически. Я не колебался. Действовал так, как учили: большой палец лёг под линию челюсти, фиксируя шею, чтобы он не дёрнулся. Во дворе стояла тишина. Я в последний раз посмотрел на него и прижался клыками к коже. Она поддалась легко. Я не торопился, но и не медлил. Вкус был знакомым, почти привычным. Человек издал сдавленный звук — не крик, а короткий выдох. Его тело напряглось на мгновение, затем обмякло. Я пил ровно столько, сколько требовалось для демонстрации. Взгляд за спиной не исчезал. Я чувствовал его острее, чем страх человека перед собой. Когда стало достаточно, я отстранился. Рана была аккуратной, без лишних повреждений. Я поднялся и сразу отвернулся. Судьба человека меня не интересовала. — Вот так, — наставник кивнул. — Отлично. По строю прошёл одобрительный гул. Кто-то даже хлопнул. Я вернулся на своё место и только тогда позволил себе посмотреть. Хёнджин стоял неподвижно. И всё ещё смотрел на меня. Гул постепенно стих. Наставник прошёлся вдоль строя, оценивающе скользнув взглядом по нам обоим. — Вот так, — произнёс он спокойно. — Без колебаний и лишних мыслей. Он повернулся к Хёнджину — что делал крайне редко. Обычно он не смотрел на нас прямо, а просто молча оценивал. — Запомните: либо вы, либо вас. В реальном мире никто не будет ждать. Нападут первыми. Несколько учеников усмехнулись. Наставник не сделал им замечания — и это стало для них разрешением. — Разницу вы увидели, — добавил он. — Одни становятся сильнее. Другие… остаются обузой. Тишина продлилась секунду. Потом кто-то хмыкнул. — Обуза, — повторил чей-то голос. Смех вспыхнул быстрее, чем я ожидал. Наставник не вмешивался. Хёнджин стоял неподвижно, глядя в землю. Его плечи были напряжены, пальцы сжаты в кулаки. Клыки больше не показывались — он спрятал их. — Тебя бы в лес одного отправить, — бросил кто-то сбоку. — Думаешь, люди тебя примут, узнав, кто ты по своей природе? — Готов поспорить, что да, — добавили с другой стороны. — Ещё и в дружбу поверит. Смех стал громче. Я видел, как дрогнули его губы. Он поднял голову и посмотрел на них. В его глазах не было злости. Было что-то хуже — живая, настоящая обида. Та, которой в этих стенах не позволяли существовать. — Не все люди плохие, — сказал он быстрее, чем успел себя остановить. Во дворе стало тише. Это было признание. Не оправдание, не спор. Он действительно верил. Наставник чуть склонил голову. — Конечно, — произнёс он мягко. И в этой мягкости не было ни тени сочувствия — только холодное презрение. — Некоторые из них даже улыбаются, прежде чем вонзить нож или подмешать что-то в чашу. Несколько учеников рассмеялись. — С таким сердцем, Хван, — добавил кто-то, — тебя однажды угостят чем-нибудь… а ты ещё и спасибо скажешь. Смех ударил громче прежнего. Я увидел, как его лицо побледнело. Не от страха. От унижения. Он оглянулся — будто впервые заметил, сколько вокруг глаз, сколько клыков, сколько чужих едких слов. Никто не собирался его защищать. Наставник молчал. — Хватит, — тихо произнёс Хёнджин, но никто не остановился. Кто-то толкнул его в плечо, спросив: — Или что? Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Его дыхание сбилось, и тогда я заметил, как в его глазах блеснуло что-то похожее на влагу. Он едва держался. В следующий момент он развернулся и  быстро побежал. Так, что для остальных это выглядело жалко. Я впервые не испытал раздражения, увидев чужую слабость. С каждым шагом он ускорялся, пока не сорвался окончательно. Ворота хлопнули. Где-то вдали каркнула птица. Смех за моей спиной стал тише, но не исчез. Они казались мне жалкими. Но не он. После его ухода наставник продолжал говорить, пока я неотрывно смотрел на закрытые ворота. Кажется, он читал нам лекцию, указывая на пример Хёнджина как на наглядное определение слабости. Мне следовало остаться, дождаться приказа и молча стоять. Но я сделал шаг. И только потом понял, что уже иду. — Ли, — окликнул кто-то. Я не остановился. Наоборот — ускорился. Если это и было нарушением порядка, то я позволил ему случиться во второй раз. Я догнал его уже у кромки леса. Там, где воздух не сгущался, как в училище. Здесь каждый шаг ощущался иначе — будто за мной больше не следили стены, не слушал пол, не фиксировали взгляды наставников. Было тихо. Слишком тихо. — Хёнджин, — я заметил его тонкую фигуру у самых дверей часовни. Сейчас я не думал о запрете покидать территорию. Я думал о нём. Тропинка вела к старой часовне — заброшенной, с потемневшими стенами и перекошенной дверью. Сюда редко заходили. Здесь не было строя. Не было наставников. Не было смеха. Он не оборачивался. Плечи поднимались и опускались слишком быстро. Он толкнул дверь и она скрипнула, я вошёл следом. Внутри пахло сыростью и пылью. Лунный свет проходил сквозь треснувший витраж и ложился бледной полосой на каменный пол. Хёнджин стоял у алтаря, спиной ко мне. — Ты не должен был убегать, — произнёс я. Голос предательски дрогнул и меня это разозлило. Он тихо усмехнулся. Звук вышел надломленным. — А ты не должен был идти за мной. —он словно задумался и настал момент короткой паузы, после чего он всё же осмелился спросить:— Зачем ты пошёл? Я не ответил. — Тебе не нужно было ничего делать, — продолжил он. — Ты уже доказал, какой ты правильный. Я сделал шаг ближе, а он резко обернулся. — Доволен? Они получили, что хотели. Ты получил похвалу. Всё правильно. Всё по правилам! Прямо как ты любишь. Ты же вечно мне о них твердишь! Я продолжал молчать, не смея прерывать его недовольство. — Ты смотрел на него так же, как они смотрят на меня. — в его голосе не было обвинения, только боль. — Будто он уже не живой. Будто он просто пустое место. Будто я уже… Он оборвал себя и что-то внутри меня сжалось сильнее, чем во дворе. — Либо ты, либо тебя, — прошептал он. — А если я не хочу так? Он сделал шаг ко мне и мы оказались слишком близко. По его щекам текли слёзы и у меня возникла мысль стереть их. Эта мысль напугала сильнее его слов. — Если я не хочу быть таким? — В его глазах блестела влага. И что-то ещё, похожее на разочарование. — Ты правда веришь, что все они одинаковые? Что каждый заслуживает умереть просто потому, что мы сильнее? Я молчал. Потому что не знал ответа. Меня учили, что правда одна, но сейчас, в этой пыльной часовне, я впервые в ней усомнился. Если бы отец увидел это — он бы не простил. Я знал, что должен сказать. Но не смог. После затянувшегося молчания он разочарованно выдохнул: — Иди обратно, Минхо. Он хотел развернуться. И именно это стало последней точкой. Я сделал шаг. Он не успел отстраниться, когда я перехватил его за запястье и резко притянул к себе. В следующую секунду между нами уже не осталось расстояния. Я поцеловал его. Резко. Почти грубо. Не давая ему уйти и не давая себе времени передумать. Он замер всего на мгновение, но этого хватило, чтобы я успел пожалеть. Я уже собирался отпустить его, когда почувствовал, как он отвечает. Неловко и осторожно, но без колебаний. Это не было попыткой вырваться. Это было решением. Его дыхание сбилось. Пальцы дрогнули у меня на груди — не отталкивая, а будто проверяя, что я действительно здесь. Когда он отстранился, между нами осталось всего несколько сантиметров. Он смотрел на меня — своими наивными и упрямо стойкими глазами. Закусил губу, глядя на мои, не флиртуя, а растерянно, словно до конца не верил в то, что между нами только что произошло. В его глазах всё ещё блестели слёзы, но теперь в них было что-то другое. Что-то тихое и пугающе серьёзное. Он смотрел на меня так, будто я только что произнёс клятву. Но я молчал. И, кажется, именно это молчание стало самым громким обещанием из всех, что я когда-либо давал.