Исповедь спустя века

Порядок вернулся. Глухой сигнал, подъём, занятия — всё вернулось на свои места, будто той ночи никогда не было. Наставник не возвращался к произошедшему, это обошлось без последствий. На удивление, нас даже не наказали — лишь смерили тяжёлым взглядом и, как обычно, молча что-то пометили в блокноте. Я больше не просыпался днём. Не прислушивался к посторонним звукам и не искал причин. Мне нужно было вернуться в рутину, чтобы наставник снова считал меня лучшим учеником. Мой статус не изменился в чужих глазах, но мне было важно сохранить влияние, поэтому я оставался отстранённым. Если раньше меня не волновало их мнение, сейчас я следил за этим. Не ради себя. Ради недоразумения, которое я негласно взял под защиту, ещё не до конца понимая, зачем. Мне казалось, что всё вернулось на свои места. Но это было не так. Я перестал одёргивать Хёнджина за лишние слова. Не делал замечаний. Не останавливал раздражённым взглядом. Больше того — я позволял ему быть рядом. Не словами, жестами. Он быстро это понял: один кивок — согласие, короткий выдох — недовольство. На занятиях я больше не вмешивался напрямую в издевательства над ним. Вместо этого показывал его обидчикам их место. Не силой. Иногда я просто вставал с ними в пару — и этого было достаточно. Разница становилась очевидной. Они не выдерживали, впоследствии получая наказание. Я лишь восстанавливал порядок. Мне не нравилось, что за нами начали наблюдать. Поэтому я делал всё, чтобы внимание смещалось, но сам всё чаще замечал: Хёнджин по-прежнему оказывался рядом. Говорил слишком много, порой не к месту. Он выбивался из системы, которую я так ценил, но я больше не испытывал раздражения. Иногда я ловил себя на том, что жду, когда он заговорит. Реже — задавал вопросы первым. Хёнджин был слишком беззаботным, чтобы задумываться, я же привык замечать. Я не искал этому объяснений, пока это не стало касаться нас.

***

После отбоя я всегда занавешивал массивную бордовую штору, перекрывая свет, и ложился в постель. Этот раз стал исключением. Я знал, что нарушаю правила, и знал, что мне не стоит рисковать местом в этом училище, но даже настойчивый голос отца в голове не пробуждал здравый рассудок. Обычно это работало. Я не должен был выходить из комнаты. Тем более — стоять у соседней двери. Но я уже был там, а отступать от затеянного было не в моём репертуаре. Я медленно провернул ручку двери и, сделав вид, что уверен в своих действиях, заглянул внутрь. Сердце билось слишком быстро. Слишком живо. Перед тем как войти, я даже не постучал. Просто переступил порог и осмотрел комнату, которая, к моему удивлению, была слишком живой для этого места. Хёнджин не спал. Он лежал в кровати, глядя в потолок, явно о чём-то размышляя. Моё присутствие его напугало — я уловил, как он дёрнулся, на секунду притворившись спящим, но почти сразу обернулся к двери. Заметив меня, он вскинул брови, но вместо изумления я увидел мягкую улыбку. Тихо закрыв дверь, я замер на месте, только сейчас осознавая, где нахожусь и что только что сделал. Я снова нарушил правило. Не потому что это было необходимо. Я нарушил порядок, потому что… продолжить эту мысль я себе не позволил, лишь коротко встряхнул головой. — Минхо, — Хёнджин приподнялся на локтях и склонил голову набок. — Ты в порядке? Его голос был непривычно тихим. Обычно я слышал эти бархатные ноты намного громче. Я ничего не ответил. Для него это уже было привычным — он не обижался на моё молчание. Вместо ответа я сделал шаг. Потом ещё один. Остановился рядом с его кроватью. Места было мало. Критически мало для двоих. Тем не менее он подвинулся, а я сразу сел. Это выглядело так, будто между нами уже есть какой-то отработанный порядок. Будто всё это происходило не впервые. Хотя это было не так. И меня настораживало, как легко мы начали понимать друг друга. Ложась рядом, я внешне не колебался, но внутри всё ещё ощущал напряжение. Впервые за несколько месяцев я услышал собственные мысли. Не голос отца, не заученные правила и не сухие наставления. Себя. Хёнджин снова улыбнулся — той самой улыбкой, которую мой внутренний голос почему-то назвал «милой». Мне не нравился ход его мыслей. Мы должны были быть заодно, но он, казалось, решал за двоих. Пока я размышлял, Хван накрыл меня своим одеялом, и мы оказались так близко, что я чувствовал его дыхание на своей щеке. Это было неправильно. Мне стоило отстраниться, вспомнить правила, вспомнить отца. Вспомнить, чем это может закончиться. Но я не отстранился. И это было выбором. Я уже сбился со счета, в какой раз позволил себе слабость. Некоторое время мы молчали. Я просто смотрел в его глаза, в них отражался блеск, и слушал его дыхание. Первым заговорил Хёнджин. — Мне всё ещё не привыкнуть к новому режиму, — начал он так же легко, как всегда. — У меня дома всё иначе. Он на секунду замолчал, опустив взгляд. — Там не так… строго. Я не сразу понял, о чём он, но не перебивал. — Я никогда не спал днём, — продолжил он, и эта фраза заставила меня напрячься. Для меня это звучало почти нереально. — Я ложился после заката и просыпался на рассвете. Я смотрел в его мягкие черты лица и подметил едва заметную родинку под глазом. На расстоянии она выглядит едва заметной, вблизи оказывается более выраженной. — А ещё мама всегда говорила, что сила не в боли и страданиях, а в умении прощать. И помогать даже тем, кто не сделал бы того же в ответ. Я нахмурился и не выдержал, спросив: — Разве это не глупо? Помогать тому, кто оставил бы тебя умирать. Хёнджин хмыкнул и посмотрел на меня. — Так и знал, что ты это скажешь, — он тихо усмехнулся. — Ты всегда предполагаешь худшее. — Я смотрю на вещи трезво, Хёнджин. В моём голосе не было раздражения. Только искреннее непонимание. — Я согласен с мамой, — спокойно ответил он. — Протянуть руку помощи тому, кто не сделал бы того же для тебя, — это и есть сила. Эти слова заставили меня замолчать. Я не был с ними согласен, и он это знал. Но сейчас мне не хотелось его переубеждать.   После короткой паузы он добавил: — Мои родители не хотели, чтобы я сюда шёл. Я перевёл взгляд ему в глаза. — Тогда почему ты здесь? — Дед настоял, — коротко ответил он. — Сказал, что мне нужно «стать достойным вампиром, как все». — Он тихо фыркнул, будто сам не верил в это. — Но, кажется, у меня плохо получается. Мне стоило что-то сказать, но я молчал. Боялся спугнуть момент его откровений. Обычно из его словесного потока ничего настолько личного не вырывалось. — Иногда я думаю, что было бы, если бы я был таким же выносливым, как ты, — продолжил он. — Думаю, тогда бы он гордился мной. Я всё ещё молчал. Он продолжал говорить. Про дом. Про запах трав, родителей и их работу. Про помощь другим и отвары из трав. Про тишину, которая была другой. Я слушал, пока не перестал понимать смысл. Слова начали растворяться. Звуки терялись. Я смотрел прямо на него. На то, как он моргает. Как двигаются его губы, когда он говорит. Как он улыбается и его глаза превращаются в полумесяцы. Как спокойно он лежит рядом, то и дело подгибая одеяло под ноги. Моё дыхание сбилось. Я понял это только после его слов: — Ты меня не слушаешь, — тихо сказал он. И без упрека улыбнулся. Я не ответил, чем вызвал его смех — почти неслышный, как выдох. Я чуть повернул голову. Мы были близко. Слишком близко. Наши носы едва коснулись. Я замер, он тоже. Всего на секунду, а потом тихо усмехнулся, медленно поднял руку между нами и без объяснений протянул мизинец. Я посмотрел на него и не до конца понимал, но протянул свой в ответ. Я не задавал вопросов. Просто коснулся его пальца своим, его пальцы были тёплыми. И тонкими. Он слегка сжал мой мизинец, будто проверяя, не исчезну ли я. Я не отдёрнул руку, и впервые за всё время не пытался это анализировать. Мы так и остались лежать рядом. Ближе, чем это было допустимо.

***

После подъёма я вернулся к привычному порядку. К движениям, доведённым до автоматизма. К взгляду, который ничего не выражает. Но теперь это требовало усилия. Хёнджин всё так же был рядом. Мне начало казаться это естественным. Я обзавёлся первой постоянной слабостью — привычкой. Я перестал его отталкивать. Иногда даже… ждал. Всё ещё был сдержан и молчалив, но теперь чаще прислушивался, а не пропускал мимо ушей, и чаще заглядывался, не в силах контролировать это здравым разумом. — Пошли, — сказал он в перерыве между занятиями, появляясь рядом так, будто это было само собой разумеющимся. Я посмотрел на него. Это был единственный час, который нам давался на отдых между лекциями и заданиями, а он снова не мог усидеть на месте. — Куда? — Я сидел с книгой в руках, повторяя пройденный материал. Он улыбнулся, забрал у меня книгу и, отложив её на соседний стол, коротко ответил: — Покажу. Я должен был отказаться. Взять себя в руки и не поддаваться глупому импульсу, который отозвался внутри на его слова. Но вместо этого я пошёл за ним. ** Часовня встретила нас тишиной. Той самой, в которой не было давления. Именно её я почувствовал в тот раз, когда оказался здесь впервые. Свет проходил сквозь треснувший витраж и ложился на камень бледными пятнами. Пыль в воздухе двигалась медленно, почти лениво. — Сюда, — бросил Хёнджин, уже направляясь к боковой лестнице. Я нахмурился. Конструкция выглядела небезопасно. — Там нечего делать. Он только усмехнулся и не остановился. Мне стоило остаться внизу. Если он хочет искать приключения, пусть делает это один, — пронеслось в голове. Но вместо того, чтобы озвучить это, я вновь пошёл следом. Лестница скрипела под ногами. Доски местами прогибались. Всё было слишком старым, слишком ненадёжным. Хёнджин поднялся быстрее, будто не замечая этого. Он уже был наверху, когда я остановился на последней ступени. — Минхо, — позвал он. — Иди сюда. Я тяжело вздохнул и всё же поднялся. Вдоль стены тянулась узкая галерея с потемневшими досками. Некоторые из них выглядели так, будто держались только за счёт привычки. Я сделал шаг и невольно напрягся. Доска тихо скрипнула. — Осторожнее, — произнёс я. Он даже не обернулся. — Смотри. Хёнджин сделал ещё пару шагов вперёд и остановился у самого края, где витраж был почти полностью разрушен. Бледный свет падал прямо на него. — Отсюда видно лучше, — добавил он. Я перевёл взгляд. Свет действительно ложился иначе. Не как внизу. Резче, чище. Он проходил сквозь трещины и раскалывался на неровные линии. Но я смотрел не на свет. Я смотрел на него. Он стоял слишком близко к краю. Слишком спокойно. Слишком… Доска под его ногой треснула. Звук был коротким. Резким. Он едва заметно качнулся. Я не успел подумать — уже двигался. Рука сжала его запястье сильнее, чем следовало, и резко потянула на себя. Вторая ладонь легла на его талию, крепко прижимая к себе. Где-то внизу с глухим звуком рухнула доска, на которой он стоял секунду назад. Он потерял равновесие лишь на мгновение, и в следующую уже оказался со мной лицом к лицу. Это было очень близко. — Осторожнее, — повторил я тише. Он замер. Посмотрел мне в глаза и, как обычно, сказал первое, что пришло в голову: — У тебя такие глубокие глаза… Я опешил. Хватка ослабла сама собой, пока я в недоумении смотрел на него. А он… засмеялся. Тихо. Легко. Как будто ничего не произошло. — Я не упал, — сказал он, глядя на меня, и довольно улыбнулся, отстраняясь. — Спасибо. Я не ответил. Сердце всё ещё билось слишком быстро. Слишком живо. Он продолжал улыбаться, будто это не имело значения. Я смотрел на него. И впервые ощутил, как под рёбрами не просто глухо бьётся сердце, а становится теплее. Это больше не было сбоем. Это стало частью меня. Частью чего-то общего между мной и этим глупым недоразумением. Вниз мы спустились молча. Впервые тишина между нами не казалась пустой. После этого всё стало… проще. И одновременно — сложнее. Мы стали чаще оставаться вместе. Чаще уходить во время перерывов. Разговаривать, разговаривать, разговаривать. Меня удивляло, как он не уставал столько говорить, но ещё больше — что я не уставал его слушать. Мы проводили в часовне всё больше времени. Прятались там от чужих смешков над Хёнджином и раздражающих голосов. С ним было одновременно тихо и громко. Он был громким рассказчиком, но рядом с ним мне становилось… спокойно. Иногда я позволял себе поправлять его одежду или выбившуюся прядь волос. Делал это почти незаметно — так, чтобы он не понял. Или я просто хотел верить, что он не понимает.