Исповедь спустя века

Дни сменяли друг друга, обучение продолжалось. Порядок оставался неизменным. Изменился я. Точнее — что-то внутри меня. Сигнал всегда звучал в одно и то же время, ровно тогда, когда должен был. Глухо, без колебаний. Тело реагировало раньше разума: я открыл глаза и сел, двигаясь на одной мышечной памяти. В голове не возникло ни одной мысли. Я не позволял себе лишней секунды, которая могла бы нарушить выстроенную последовательность. Всё было как всегда: холодный пол, пустые стены, ощущавшиеся почти физическим взглядом, тишина, в которой не существовало ничего лишнего. Я привёл себя в порядок, заправил постель, открыл дверь и вышел. Руки двигались точно. Слишком точно для того, кто больше не был полностью сосредоточен. Когда я вышел в коридор, строй уже начинал выстраиваться. Я занял своё место, не поднимая взгляда. Впереди, как и всегда, стоял Хёнджин. Обычно каждое утро сопровождалось его улыбкой или небрежным взмахом руки. Сегодняшнее было другим: вместо этого он едва заметно напрягся, быстро осмотрелся и только потом слегка приподнял мизинец. Со стороны это выглядело случайным жестом — будто он просто пошевелил пальцами. Он даже не ждал ответа, но моё тело снова отреагировало быстрее. Мизинец дрогнул — почти незаметно, не отрывая руки от общего положения. Хёнджину этого было достаточно. Строй двинулся вперед в момент, когда прозвучал сигнал к движению. Шаги выходили ровными и синхронными. Никто не говорил, никто не сбивался, никто не позволял себе лишнего. На повороте Хёнджин едва замедлился. Настолько, что заметить это мог только я. Я сократил расстояние на долю шага. Наши плечи не соприкоснулись, но стали слишком близко. Это было лишним. Я понимал это, но не вернулся на прежнее место. И в какой-то момент меня больше волновало не «зачем», а — не выглядит ли это слишком очевидно.

***

Просторный зал, где проходили занятия, казался темнее обычного. Свет свечей отражался в металле столов и стекле сосудов, выстроенных в ряд. За окном — полнолуние. Этого было достаточно, чтобы понять: сегодня не будет лекций. Нас ждет практика. На входе в нос сразу ударил запах. Густой и тяжёлый. Кровь. Не человеческая — смешанная и обработанная, но достаточно живая, чтобы тело отозвалось. Наставник уже ждал. — Сегодня вы будете работать с контролем, — произнёс он. Перед каждым из нас поставили узкий стеклянный сосуд. Жидкость внутри казалась почти чёрной в этом освещении. Её было немного, ровно столько, чтобы хватило на одну ошибку. — Ваша задача — остановиться вовремя, — продолжил он. — Не позволяйте себе лишнего. Кто-то тихо выдохнул. Я не поворачивая головы, уже знал, что будет дальше. — Хван. Имя прозвучало спокойно, после него в зале стало тише. Он сделал шаг вперёд. Без колебаний, но медленнее, чем следовало. Я заметил, как напряглись его пальцы, прежде чем он коснулся стекла. Запах стал сильнее. Я уловил его сжатые губы и изменения в дыхании. Он не был готов. Наставник не вмешивался, только наблюдал. Хёнджин поднял сосуд и на секунду замер, после чего медленно поднёс к губам. Пауза затянулась, что спровоцировало тихий смешок со стороны. Хёнджин сделал первый глоток и сразу ошибся. Я понял это по напряжению челюсти и по тому, как он задержал дыхание дольше, чем нужно. Контроль сорвался. Не полностью, но достаточно. Жидкость в сосуде дрогнула. — Ещё раз, — спокойно произнес наставник. Хёнджин кивнул. Он не оправдывался, как всегда принимая критику, только сильнее сжал стекло и сосредоточился. Я с привычной сдержанностью просто наблюдал. Во второй раз он не спешил. Закрыл глаза, выровнял дыхание и только потом поднёс сосуд к губам. Руки больше не дрожали. Я видел, как напряглись его мышцы. Как он сдерживается — не от жажды, от отторжения. Он сдержал порыв выплюнуть содержимое и проглотил, после чего выдержал паузу и повторил — точно, как от него требовалось. Закончив, он открыл глаза и искал одобрение, но не в наставнике… во мне. Я стоял неподвижно, даже не поворачивая головы. Но он знал — я смотрю. — Достаточно, — произнёс наставник. — Запомни это состояние. Хёнджин поставил сосуд и вернулся в строй. Внешне я никак не отреагировал, но был доволен. Когда он встал рядом, его рука на мгновение коснулась моей. Слишком быстро, чтобы это заметили, но  слишком явно, чтобы это было случайно. Я не изменился в лице. Но когда настала моя очередь — я чуть заметно отставил мизинец, поднося сосуд к губам.

***

Перерыв начинался так же, как и всегда — все расходились в поисках уединённого места, уже зная, что здесь его не найти. Но именно в это время возникало мнимое чувство свободы. Если раньше я не позволял себе даже думать о том, что это слово здесь уместно, то с недавних пор сам стал частью этого заблуждения. Тогда я ещё не знал, чем это обернётся для меня. Точнее… для нас. Среди этого порядка всегда находилось место для исключений. Вернее — отклонений, как наверняка назвал бы это наставник. Но сейчас, когда голоса учеников стихли, а шаги наставников и стражи звучали где-то вдалеке, этот один случай из ста снова дал о себе знать. Договариваться не было необходимости. Это было только для нас. Для меня и недоразумения, которое не обернулось, но было уверено, что я пойду следом. Хёнджин, не оглядываясь, направился к выходу. Он не замедлялся, чтобы не выглядеть подозрительно, но и не ускорялся, чтобы я понял. Я выждал несколько секунд, прежде чем пойти за ним. Не из осторожности, скорее по привычке доводить всё до идеала. Даже если в последнее время это получалось хуже. До самого выхода за территорию училища мы шли молча, но стоило замку скрыться из виду, как Хёнджин позволил себе расслабиться. Это было почти незаметно, но проявилось в том, как он выпрямился, как изменился его шаг. В том, как предвкушение снова стало читаться в каждом его движении. Расстояние между нами оставалось допустимым, но всё же слишком близким для стен училища. Он шёл рядом, иногда задевая меня плечом, активно жестикулировал, рассказывая какую-то глупость, и я… не пытался это игнорировать. Я всё ещё не был активным собеседником, но я больше не пытался от него отмахнуться, наоборот — тот внутренний голос, который во мне давно должен был исчезнуть, теперь настойчиво подбирал слова. Любые. Лишь бы дать понять, что я слушаю. Раньше такого не было. Раньше рядом с ним было пусто, сейчас… я поддавался. И это было опаснее любого наказания. Мой внутренний стержень — тот самый, который годами твердил развернуться и уйти, который мой отец, да и я сам в себе так усердно выстраивал — дал трещину. Я понимал — пути назад нет. Этот выбор был сделал не сейчас, гораздо раньше. Когда я пришёл к нему в комнату, когда встал на его сторону, когда.. Мысль оборвалась сама собой. И, возможно, это было к лучшему.

Часовня встретила нас тишиной, по которой я начинал скучать, засыпая в училище. Здесь не было давления, к которому нас приучали. Тишина не сжимала, она просто была. Я, как обычно, задержался у входа. Остановился, всё ещё не до конца доверяя этому месту, хотя мы приходили сюда уже не раз. Хёнджин прошёл дальше. Он следовал так, будто это место принадлежало ему больше, чем остальным. Он провёл пальцами по спинке скамьи, стирая с неё толстый слой пыли, и, заглянув за колонну, скользнул взглядом по окнам. Я наблюдал, не двигаясь. Пыль лежала ровным, нетронутым слоем. Мне не нравилось оставлять следы там, где их быть не должно. — Видимо, мы всё ещё единственные гости этого места, — его голос мягко разрезал тишину. В нём слышалось лёгкое удовлетворение. Будто это подтверждало что-то важное. Я не ответил и он перевёл взгляд на меня. — Тебе не нравится? — Тут не надежно. На нас все еще в любой момент может обвалиться потолок. — И всё равно это самое безопасное место из всех, где я был за последнее время. Он выглядел здесь слишком… естественно. И в какой-то момент я поймал себя на странной мысли — мне не хотелось, чтобы он привыкал к этому месту. Не хотелось, чтобы он дышал этой пылью и считал эти руины безопасностью. — Если бы у меня был выбор между этим местом и училищем, я бы остался здесь. — Ты романтизируешь, Хёнджин. Тебе бы быстро надоело. Кто захочет провести вечность в четырёх стенах? — Зато здесь я хотя бы могу не держать себя в постоянном напряжении. Я на секунду замолчал. — Это ненадолго. Слова сорвались быстрее, чем я успел их остановить. Внутренний голос хотел меня одёрнуть, но я не прислушался к нему, и впервые об этом пожалел. Хёнджин обернулся. Его плечи заметно напряглись. — Ты правда так думаешь? Я пожал плечами и попытался ответить максимально безобидно, но вышло, как всегда, слишком резко: — Всё рано или поздно становится заметным. Фраза прозвучала ровно, но даже мне она показалась лишней. Привыкший к моей прямолинейности, Хёнджин не стал спорить, вместо этого провёл ладонью по поверхности скамьи и сел. Я остался стоять. как будто между нами всё ещё существовала граница. Хотя я уже знал, что её нет. Некоторое время мы провели в тишине. Я не чувствовал необходимости её нарушать. Внутри снова появилось необъяснимое чувство спокойствия, и это раздражало. — Как долго ты собираешься делать вид, что ничего не произошло? Я поднял на него взгляд и нахмурился. Вопрос прозвучал спокойно. Слишком спокойно для того, что он на самом деле имел в виду. Слова выстраивались привычно — через анализ, через отбор, через попытку найти ту формулировку, которая не приведёт к последствиям. Но ни одна не подходила. Потому что любая из них уже что-то значила. — Снова думаешь, — из его уст вырвался недовольный, почти раздраженный вздох. — Это нормально. — Нет, Минхо. Это проблема. — Услышав прямое обращение, я и не заметил, как он встал с места и сделал шаг ближе, — Ты не ищешь ответ. Ты выбираешь, какой из них будет удобнее. Я проследил за его движением, но не отступил, хотя должен был. — Просто ответь, — уже тише добавил он. Я знал, что он хочет услышать, но проблема была в том, что, как только это будет сказано, вернуться обратно не получится. — Хорошо, — он чуть кивнул, будто принял решение. — Тогда я спрошу по-другому. Он остановился почти вплотную. Я чувствовал его дыхание. — Это было случайно? Нет. Ответ возник сразу. Чётко, без единого сомнения. И потому был невозможен. — Это ничего не меняет, — тихо произнёс я. — Ты снова говоришь чужими словами, — я не сразу понял, о чём он, пока не услышал пояснение: — будто это не настоящий ты. Я не отвёл взгляд, но внутри что-то сдвинулось. — Откуда тебе знать, какой я? Я не хотел ему грубить, тем более спорить, но в этот момент понял, что это единственный способ избежать ответа. — Я вижу. Ты говоришь так, как нужно, но не так, как хочешь. Он сделал ещё один шаг и оказался слишком близко. — Я хочу услышать правду. Я смотрел на него слишком долго, слишком внимательно. И в какой-то момент понял — я снова делаю то же самое. Анализирую, просчитываю, выбираю слова вместо ответа. И впервые это показалось… неправильным. В этот момент я понял, что хочу быть перед ним честным. Я не стал отвечать, вместо этого потянулся к нему и поцеловал. Не резко, как в прошлый раз. Осознанно. Хотя движение всё равно получилось чуть резче, чем я планировал. И именно поэтому — честнее. Он замер лишь на мгновение и сразу ответил. Без сомнений. Я отстранился первым, сразу же отворачиваюсь и делая вид, что рассматриваю пространство позади него. Старая кладка, трещина в камне, пыль на поверхности. Что угодно, лишь бы не его. И тогда я почувствовал это. Не звук, не движение. Взгляд. Чужое присутствие. Я не повернул головы — только едва сместил взгляд. У входа неподвижно стояла тень. Я сделал шаг назад. Слишком спокойно для того, кто только что это заметил. — Нам нужно идти, — ровно сказал я. Хёнджин ничего не ответил, но я чувствовал его взгляд. Вопрос, непонимание. И зарождающееся ощущение, которому он сам ещё не мог дать названия. Мы вышли, сохраняя расстояние. Я пытался убедить себя, что меня это не тревожит, но больше всего я боялся не того, что нас увидели, а того, что теряю контроль. И сейчас, возвращаясь в училище, я отчётливо понимал: мы больше не одни. ** Оставшуюся часть пути мы провели в тишине. Это молчание отличалось от привычного. Оно не было пустым — в нём что-то нарастало. Я не пытался разобрать это чувство, хотя раньше сделал бы это автоматически. Сейчас… я просто позволил ему быть. Чем ближе становилось училище, тем чётче возвращалось ощущение реальности. Шаги становились ровнее, дыхание — тише. Мы снова выстраивались в порядок, который не терпел изъянов. Мы выглядели так, будто ничего не произошло. Когда впереди показались ворота, я сразу понял, что что-то изменилось. Это не было чем-то резким или очевидным, но достаточным, чтобы я это заметил. Заученный годами порядок поведения позволил мне не выдавать себя, но я чувствовал чужой, прожигающий взгляд. У входа стояли стражники. Не так, как обычно — их было больше. Они не переговаривались, не двигались, ни на что не отвлекались. Просто наблюдали. Я замедлил шаг на долю секунды, но сразу же выровнял его. Хёнджин этого не сделал. И именно поэтому я понял — он тоже заметил. Мы не переглядывались. Не было ни одного жеста, который можно было бы счесть сигналом, но напряжение между нами возникло мгновенно. Когда мы приблизились, один из стражников едва заметно повернул голову в нашу сторону. Я прошёл мимо, не меняя выражения лица, но этого движения хватило, чтобы я понял: на нас обратили внимание. Я шёл в том же темпе и выглядел так, будто это не имело ко мне никакого отношения, но ощущение взгляда не исчезло. Оно тянулось следом и задерживалось дольше, чем должно было. Хёнджин прошёл рядом. Он был слишком спокоен и слишком… правильным. И именно это выдавало его сильнее всего. Мы пересекли границу. Вернулись туда, где всё снова должно было стать прежним. Но не стало. Я не оборачивался. Не проверял, смотрят ли нам вслед. Мне это было не нужно, потому что теперь я знал точно — за нами будут наблюдать.