Вечерняя школа

Кровавый триумф и точка невозврата Утро перед школой было морозным и тихим, пока его не разорвал дрожащий голос Артёма. Он стоял на высоком крыльце, вцепившись побелевшими пальцами в перила. Перед ним собралась почти вся школа: ученики шептались, учителя недоуменно поглядывали из окон. — Настя... Настя — королева этого села! — выкрикнул Артём, глядя куда-то в пустоту. Его голос сорвался. — Она самая красивая, и я... я недостоин даже её тени. Настя стояла внизу, широко расставив ноги. На ней был всё тот же розовый свитер, но теперь он казался не нелепым, а пугающим, как знамя победителя. Она медленно жевала сухарик, демонстративно громко кряхтя от удовольствия. Рядом, прислонившись к ржавому борту «ЗиЛа», стояла тётя Люба, поигрывая ломом. — Громче, гонщик! — крикнула Люба, сплюнув на асфальт. — Чтобы в соседней деревне услышали! Артём повторил, почти плача. Настя обернулась к толпе и нашла глазами Элю и Алису. Те вжались в стену, пытаясь стать невидимыми. — Эй, швабры! — Настя картаво, но властно приказала им подойти. — Крях... Чего забились? Теперь вы мои личные помощницы. Эля, рюкзак мой взяла — он тяжёлый, мне вредно. А ты, Алиса, бегом в ларёк. Купишь мне три пачки с беконом и колу. На свои деньги. Поняли?! Девчонки, дрожа от страха после вчерашнего вида Любиного лома, подскочили к Насте. Эля послушно накинула лямку её грязного рюкзака на плечо, а Алиса пулей метнулась за ворота. Настя чувствовала себя на вершине мира. Власть была слаще, чем любой приворот. Но триумф длился недолго. Внезапно тишину школьного двора разрезал звук сирены. Две полицейские машины и чёрный внедорожник отца Артёма влетели на территорию, заблокировав «ЗиЛ». Из здания выбежала побледневшая директор Елена Васильевна. — Что здесь происходит?! Любовь Николаевна, вы с ума сошли?! — кричала директор. Из внедорожника выскочил отец Артёма, местный предприниматель. Он подлетел к Любе, игнорируя лом. — Ты, мазута подзаборная! Ты на кого руку подняла? Сына моего запугивать вздумала?! Офицер, вот она, и девчонка эта с ней! Они угрожали убийством! Полицейские решительно направились к Любе. Та насупилась, крепче сжимая лом, но Настя вдруг поняла — это не разборка в гаражах. Это конец. — Пройдёмте, гражданочка. И девочку тоже заберём для дачи показаний в присутствии матери, — холодно сказал один из полицейских, защелкивая наручники на запястьях тёти Любы. Настя стояла, ошарашенно глядя, как её «армию» в лице одной тётки пакуют в УАЗик. В этот момент она увидела Рому. Он стоял чуть в стороне, наблюдая за этим позором. В его руках не было чёток. Он смотрел на Настю, и в этом взгляде не было ни жалости, ни гнева. Только глубокое, ледяное разочарование. Он медленно подошел к ней. Настя попыталась привычно кряхнуть, чтобы скрыть страх, но звук застрял в горле. — Ты победила, Настя, — тихо сказал Рома. Его голос звучал как приговор. — Ты заставила их бояться. Ты получила свою корону. — Да... — картаво выдавила она. — Пускай знают... — Только корона эта — из колючей проволоки, — перебил он её. — Я думал, в тебе есть душа, скрытая за этим розовым тряпьем. Думал, тебе просто больно. Но ты не жертва, Настя. Ты стала тем же самым чудовищем, которое тебя обижало. Только ещё хуже. Потому что ты наслаждаешься этим. Он сделал шаг назад. — Больше не подходи ко мне. И не ищи моего взгляда. Для меня ты теперь — просто пустое место. Тьма тебя всё-таки сожрала. Рома развернулся и ушел, не оборачиваясь. Настя осталась стоять посреди двора. Полиция увозила тётю Любу, Артём плевал в её сторону, прикрываясь отцом, а Эля и Алиса с отвращением бросили её рюкзак в лужу. Она посмотрела на свои руки. Они пахли мазутом и дешевыми сухариками. И впервые Настя поняла, что в этой школе она не просто «чужая». Она — изгой, которого больше никто и никогда не пожалеет. Стальной капкан и последний гудок «ЗиЛа» Вечер того же дня был тихим только снаружи. В доме Насти стоял густой туман от маминых слёз и тяжёлых вздохов. Мама не кричала — она просто сидела, глядя в одну точку, и это было страшнее любого мата. Настя забилась в угол своей комнаты, сжимая в руках пустую пачку от сухариков, словно чётки. Кряхтение вырывалось из её груди прерывисто и жалко. Вдруг под окном раздался знакомый, утробный рык. Земля задрожала. Настя подскочила к окну: внизу, освещая палисадник бешеными глазами фар, стоял «ЗиЛ». Тётя Люба сидела за рулём. Её выпустили до суда под подписку о невыезде — видимо, помогли старые связи среди мужиков-дальнобойщиков. Люба высунулась из кабины, её лицо было перекошено от ярости. Она выглядела как раненый зверь, который решил перед смертью перегрызть как можно больше глоток. — Настька! Выходи! — крикнула она, и её голос перекрыл шум мотора. — Хватит сырость разводить! Мы этого так не оставим! Они думали, Любу в клетку можно? Они думали, нас можно в грязь втоптать? Собирайся, мы едем ставить точку! Настя выбежала на крыльцо в одних тапках, накинув куртку прямо на розовый свитер. Мама выскочила следом, хватая дочь за плечи. — Куда ты?! Настя, стой! Она тебя в могилу сведёт! Люба, уезжай, ты пьяная! — Отцепись, святоша! — Люба сплюнула в сторону сестры. — Ты её всю жизнь в овечку превращала, а она львица! Настя, прыгай в кабину! Мы сейчас этот забор школьный в гармошку сложим, а Артёмкин внедорожник в лепёшку раскатаем! Пускай знают, что с нашим родом шутки плохи! Настя замерла на пороге. Перед ней была тётя Люба — единственный человек, который «заступился» за неё, её плоть и кровь, её единственная защита. И за спиной Любы была свобода — дикая, злая, пахнущая соляркой и гарью. Но в голове внезапно всплыл голос Ромы: *«Тьма тебя всё-таки сожрала»*. Она посмотрела на школу, которая виднелась вдали тёмным силуэтом. Там были её мечты, её позор, её неслучившаяся любовь и её единственный шанс остаться человеком. — Ну?! — Люба ударила ладонью по рулю, и «ЗиЛ» оглушительно рявкнул гудком. — Или ты с ними, с этими крысами, или ты со мной — до конца! Настя сделала шаг вперёд, к грузовику. Грязь хлюпнула под тапком. Она посмотрела на тётю Любу. Та протягивала ей свою огромную, мозолистую руку. — Я... я... — Настя картаво запнулась. — Тёть Люб... А что потом? — А потом — дорога! — захохотала Люба. — Дорога, где нет директоров и сопливых пацанов! Рвём их, Настька! За всё! За твой позор, за мои наручники! Настя перевела взгляд на маму. Та стояла на коленях в дверях, закрыв лицо руками. Она выглядела такой маленькой и беззащитной. А потом Настя вспомнила спящих братьев. Если она сейчас уедет, она больше никогда не вернётся в этот дом. Она станет такой же вечной бродягой на лесопилке, ненавидящей весь мир. — Нет, — тихо сказала Настя. — Крях... Нет, тёть Люб. — Что?! — Люба не поверила своим ушам. — Я не поеду, — громче сказала Настя, и её картавость вдруг исчезла, сменившись твёрдостью. — Ты не защищаешь меня. Ты просто хочешь, чтобы мне было так же плохо и одиноко, как тебе. Ты хочешь разрушить всё вокруг, потому что у тебя самой ничего нет. А я... я не хочу быть непутевой. Я хочу... я хочу всё исправить. — Ах ты... дрянь мелкая! — Люба ударила по газу. — Ну и гни в своём болоте! Гни вместе с этими овцами! «ЗиЛ» с пробуксовкой рванул с места, обдав Настю и маму облаком едкого дыма. Грузовик вылетел на дорогу и на полной скорости помчался в сторону школы. Через минуту послышался страшный грохот, звон разбитого стекла и скрежет металла. Люба всё-таки сделала это — протаранила школьные ворота и крыльцо, превратив вход в руины. Настя стояла и смотрела в темноту, где угасал свет фар «ЗиЛа». Вдалеке снова завыли сирены. Мама подошла к ней и молча обняла за плечи. Настя уткнулась ей в грудь и разрыдалась — на этот раз по-настоящему, без кривляний и кряхтения.