Вечерняя школа

Это был всего лишь сон Это был резкий, болезненный рывок из пустоты. Настя подскочила на кровати, тяжело дыша. В ушах всё ещё стоял гул электрички, а на губах — жгучий вкус соли и «Сёмги с сыром». Она судорожно коснулась лица, ожидая почувствовать руки Артёма, но пальцы наткнулись лишь на липкий пот и сальную прядь волос. В комнате было темно и неестественно тихо. Лишь старый холодильник «Бирюса» на кухне надсадно гудел, как будто тоже страдал одышкой. — Крях... — выдавила Настя, пытаясь унять колотящееся сердце. — Приснится же такая дрянь... Приворот, Артёмка... Тьфу. Сон оставил после себя неприятный осадок, похожий на изжогу. Настя чувствовала себя так, будто её вываляли в той самой мазутной пыли с платформы. Ей нужно было заземлиться. Ей нужно было что-то реальное, весомое и горячее. Она грузно сползла с кровати, балетки на босу ногу отозвались сиплым шлепком по линолеуму. На кухне Настя, не зажигая свет, включила конфорку. Вскоре в кастрюле забурлила вода. Она достала из морозилки слипшийся ком дешёвых пельменей «Сытные» — тех самых, где мяса было меньше, чем сои, но сейчас это не имело значения. Когда первая партия пельменей, густо политая майонезом и посыпанная остатками специй из пачки «Кириешек», исчезла в её недрах, Насте стало легче. Стресс отступал, сменяясь привычной тяжестью в животе. Она сидела в одних трусах и растянутой майке, глядя в окно на спящее село, и жевала, как механический пресс. Но в глубине души что-то ныло. Образ Ромы, разочарованного и отстранённого, не уходил. *** Утро в школе встретило её холодом. Розовый свитер казался теперь не броней, а мишенью. Настя шла по коридору, стараясь держать голову высоко, но её «крях» звучало сегодня как-то извиняющеся. Она увидела Рому у окна. Он разговаривал с кем-то из младших, но, заметив Настю, мгновенно замолчал. Его лицо не выражало ни злости, ни торжества. Только бесконечную, ледяную пустоту. — Ром, слышь... — пробасила она, подходя ближе. — Я это... насчёт той ночи. Ну, с тетрадкой. Я же как лучше хотела. Рома посмотрел на неё, и Настя вдруг захотела провалиться сквозь гнилой школьный пол. — Лучше для кого, Насть? — тихо спросил он. — Ты ведь не ради справедливости это сделала. Ты просто хотела всех сломать, чтобы самой на их фоне казаться нормальной. Но ты не нормальная. Ты страшная, Насть. Внутри тебя столько яда, что никакие сухарики его не заедят. Он развернулся и ушёл, даже не оглянувшись. Настя осталась стоять, картаво приоткрыв рот. Это был удар под дых. Сильнее, чем арест тёти Люби, сильнее, чем пожар Алисы. Если Рома — единственный человек, которого она уважала за честность — считал её чудовищем, значит, так оно и было. В этот момент к ней подошли Надя и Геля. Они всегда держались особняком. Тихие, в длинных юбках, с вечно полуулыбками на лицах. Их называли «блаженными», но сейчас их спокойствие показалось Насте спасательным кругом. — Настенька, — нежно начала Надя, кладя руку в белой перчатке на её розовый рукав. — Мы видим, как тебе тяжело. Твоя душа мечется, как птица в клетке из греха и майонеза. — Чего? — буркнула Настя, но руку не убрала. — В тебе большой потенциал, — подхватила Геля, заглядывая ей в глаза. — Ты сильная. Ты — лидер. Но ты тратишь свою силу на разрушение. Пойдём с нами сегодня вечером. У нас будет Служение Света. Там нет осуждения. Там только любовь и Чистое Зерно. Настя замялась. «Чистое Зерно» звучало как название новой марки сухариков, что подсознательно внушало доверие. К тому же, ей было так тошно от самой себя, что она была готова пойти даже в ад, лишь бы там её не называли «крысой». — Ну, пойдём... — выдавила она. — Крях. Терять-то всё равно нечего. *** Вечерка закончилась рано. Надя и Геля повели Настю не на станцию, а вглубь леса, к старому зданию бывшего дома культуры, которое давно считалось заброшенным. Однако внутри было на удивление чисто. Стены были выкрашены в ослепительно белый цвет, а в воздухе стоял густой, приторный запах ладана, перемешанный с ароматом свежеиспеченного хлеба. В зале сидело человек двадцать. Все в белых накидках. Настя в своём розовом свитере смотрелась здесь как пятно мазута на скатерти, но никто не обернулся, никто не хихикнул. На сцену вышел мужчина. У него была окладистая борода и глаза, которые казались неестественно голубыми, почти прозрачными. — Сёстры и братья! — провозгласил он глубоким, бархатным голосом. — Сегодня к нам пришла заблудшая душа. Настасья. Она долго питалась прахом и солью, но сегодня она вкусит Истинное Зерно. Надя и Геля подвели её к центру. — Ты должна очиститься, Настя, — прошептала Надя. — Отдай нам свои земные привязанности. Свои страхи. Свои... привычки. — Слышь, а кормить-то будут? — спросила Настя, чувствуя, как от запаха ладана начинает кружиться голова. — А то я с обеда не ела. Мужчина на сцене улыбнулся. Эта улыбка была слишком идеальной, слишком застывшей. — Мы накормим тебя так, что ты больше никогда не почувствуешь голода. Но сначала — обряд принятия. Настя не заметила, как двери за её спиной закрылись на тяжелые засовы. Она не видела, как Надя и Геля обменялись быстрыми, холодными взглядами. Она чувствовала только странную легкость в теле — кажется, в ладан было подмешано что-то еще, от чего реальность начала расплываться. — Настасья, — сказал бородач, подходя к ней вплотную. — Твоя одежда — это символ твоего прошлого. Розовый цвет — цвет глупости и плотских желаний. Сними его. Надень белое. Отрекись от «Кириешек» и стань нашей Жатвой. Настя хотела было крякнуть что-то дерзкое, но язык её не слушался. Она смотрела на белые одежды прихожан и ей казалось, что это не люди, а огромные, чистые сухарики, ждущие своего часа. Она еще не знала, что «Чистое Зерно» — это секта, где из людей выжимали всё: имущество, волю и саму жизнь, превращая их в безмолвную паству, готовую на всё ради своего «Пахаря». — Крях... — тихо выдохнула Настя, когда чьи-то руки начали расстегивать её любимый розовый свитер. В этот вечер Королева вечерних электричек исчезла. На её месте рождалась Сестра Настасья, еще не понимающая, что попала в ловушку, куда страшнее, чем месть Артёма или одиночество в школе. Она искала спасения, но нашла лишь новую, белую тишину, в которой за версту пахло не хреном, а бедой.