Код: Невидимость

LOSTSVUND - JIHAD (E-MUSIC ELITE)       Белизна. Первое, что осознал Феликс, была абсолютная, слепящая белизна, которая не имела ничего общего со стерильностью его квартиры. Это был свет больничных ламп, бьющий сквозь сомкнутые веки. В легких больше не было сладкого яда Тэёна, но в горле пересохло так, словно он несколько дней глотал раскаленный песок.       Он попытался пошевелить рукой, и тут же почувствовал тяжелое, надежное тепло. Кто-то сжимал его пальцы так крепко, словно пытался удержать его на этом свете, не давая соскользнуть обратно в сизый туман.       — Феликс... — тихий, надломленный шепот заставил его открыть глаза.       Хёнджин сидел на неудобном металлическом стуле, придвинутом вплотную к кровати. Он был в своем форменном костюме, с небрежно завязаным галстуком, жетон на груди, альфа выглядел так, словно прошел через мясорубку. Под глазами залегли глубокие тени, светлые волосы спутались, а на скуле виднелась глубокая ссадина.       — Хван... — голос Феликса был едва слышным хрипом. Хёнджин вздрогнул, его пальцы судорожно сжались на руке омеги. Он подался вперед, и Феликс увидел в его глазах то, что альфа никогда бы не позволил себе показать на службе: голый, неприкрытый страх и облегчение, от которого у него задрожали губы. — Ты спал два дня, начальник. Врачи говорили, что это глубокая кома из-за токсинов, но я... я не верил. Я знал, что ты вернешься.       Феликс попытался облизать пересохшие губы.       — Ты... ты всё это время был здесь? Тебя же должны были допросить... бал... Минхо...       Хёнджин горько усмехнулся, не выпуская его руки.       — Минхо пытался выставить меня отсюда. Трижды. Сначала вежливо, потом приказом, а потом прислал двоих из спецназа, чтобы они вывели меня силой. — Альфа прикрыл глаза, вспоминая. — Кажется, я немного перегнул палку. Я сказал капитану, что если он еще раз коснется этой двери, я разнесу участок по кирпичу и мне будет плевать на жетон. Они оставили меня в покое только после того, как я пообещал сидеть тихо и не трогать медперсонал.       Феликс слабо улыбнулся. Это было так в стиле Хвана, идти напролом ради того, что он считал своим.       — Спасибо, — прошептал Феликс. — Там, в туалете... и в лаборатории...       Хёнджин вдруг замолчал, и его лицо стало серьезным. Он медленно поднял руку Феликса и прижал её к своей щеке, закрыв глаза.       — Ликс, я должен сказать это сейчас, пока ты снова не надел свою маску начальника. Тот поцелуй... та «Эйфория»... Тэён думал, что он превратил меня в зверя. Но он ошибся. — Хёнджин открыл глаза, и в них светилась пугающая искренность. — Я не чувствую запахов, ты знаешь. Но в ту ночь, когда я прижимал тебя к стене, я почувствовал тебя не носом. Я почувствовал тебя душой. Сквозь всю эту химию, сквозь газ и страх... я услышал твой ритм. Это было сильнее любого инстинкта. Я не потерял контроль, Феликс. Я впервые его обрел. Потому что я понял, кого именно я защищаю.       В палате повисла тишина, наполненная невысказанными словами. Феликс смотрел на своего напарника и понимал, что блокаторы больше не нужны. Этот альфа видел его насквозь без всяких феромонов.       Тихий стук в дверь нарушил момент. На пороге стоял Сан.       Детектив Чхве выглядел подавленным. В его позе больше не было той вызывающей уверенности, которая так раздражала Феликса в лаборатории. Он был одет в гражданское, плечи опущены, в руках — плотная папка с гербом департамента.       — Пришел в себя? — Сан прошел вглубь комнаты, стараясь не смотреть на сцепленные руки напарников. — Это хорошо. Потому что у нас проблемы.       Он подошел к кровати и аккуратно положил отчет на край одеяла.       — Мы взяли его, Ликс. Тэён не успел дойти до конца тоннеля, мы перекрыли выходы через канализацию. Он сопротивлялся, но... — Сан запнулся, — ...в общем, он в центральном изоляторе. Под тройной охраной.       — Это же победа, Сан, — нахмурился Феликс, не понимая почему коллега назвал это «проблемой». — Почему ты выглядишь так, будто мы проиграли?       Сан наконец поднял глаза, и в них читалось профессиональное бессилие.       — Он не говорит. Ни слова. Адвокаты молчат, улики из лаборатории он успел частично уничтожить тем самым газом. Но сегодня утром он передал через дежурного одну-единственную фразу. — Сан сделал паузу, бросив короткий взгляд на Хёнджина. — Тэён сказал, что подпишет чистосердечное признание и укажет места остальных лабораторий, только при одном условии.       — Каком? — Хёнджин инстинктивно сжал руку Феликса крепче.       — Его должен допросить ты, Феликс, — выдохнул Сан. — Один на один. Он хочет закончить ваш «разговор об ароматах».       Хёнджин резко вскочил со стула, его лицо исказилось в ярости.       — Ни за что! Это ловушка! Он едва не убил его два дня назад!       — Я знаю! — Сан тоже повысил голос. — Если он не заговорит, мы закроем его на пожизненное, но никогда не узнаем правды о том, где его остальные лаборатории с этой х... этими ядами, убивающими омег.       Феликс смотрел на папку с отчетом. На белом листе было выведено имя: Ли Тэён. Зверь, который превратил его жизнь в химический кошмар, теперь звал его на последний танец.       Феликс медленно перевел взгляд на Хёнджина.       — Я пойду, Хван.       — Ликс, нет...       — Я пойду, — повторил Феликс более твердо, и в его глазах снова вспыхнул тот самый аналитический холод, смешанный с новой, обретенной силой. — Он думает, что он всё еще контролирует меня. Он думает, что я — его лучший образец. Пора показать ему, что образец вышел из-под контроля.       Феликс посмотрел на Сана.       — Подготовь машину на завтра. Я не настроен здесь еще оставаться.

***

      В допросной было холодно. Металлический стол между ними казался ледяным хребтом, разделяющим две разные реальности. Феликс сидел неподвижно, его спина была прямой, как натянутая струна, а лицо — непроницаемой маской. Но внутри, где-то под ребрами, пульсировала глухая боль, которую не могли снять никакие обезболивающие.       Ли Тэён выглядел жалко в оранжевой робе, с разбитой губой и перевязанным предплечьем, но его глаза, глаза человека, который привык препарировать чужие души, сияли нездоровым восторгом.       — Ты выглядишь бледным, Ликс, — Тэён подался вперед, насколько позволяли наручники. — Наверное, врачи в госпитале опять завели свою старую пластинку? «Детектив Ли, ваши показатели падают... детектив Ли, вы должны снизить дозировку...»       Феликс не дрогнул, но его зрачки едва заметно сузились.       — Я здесь не для того, чтобы обсуждать мою медицинскую карту, Тэён. Ты хотел говорить. Говори. Где остальные лаборатории?       Тэён издал короткий, лающий смешок.       — Лаборатории подождут. Они никуда не торопятся. В отличие от тебя. — Он замолчал на секунду, вглядываясь в лицо Феликса с почти научным интересом. — Я ведь знал твоего отца. Ли Чжэсон был одержим контролем, но даже он понимал, когда нужно остановиться. А ты? Ты пошел дальше. Ты так боялся альф после убийства матери, так боялся подобно ей, что решил уничтожить в себе омегу вообще. — Тэён перевел взгляд на зеркало Гезелла. Он не видел Хёнджина, но знал, что тот там.— Тебе ведь скоро тридцать, верно? Тот самый возраст, когда природа требует своего. А ты кормишь её ядом уже пятнадцать лет. — Тэён понизил голос до вкрадчивого шепота. — Скажи мне, Ликс, каково это, знать, что твой «камуфляж» стал твоей могилой? Врачи ведь сказали тебе правду? После тридцати, с таким багажом блокаторов, твоя репродуктивная система просто... отключится. Навсегда. Засохший цветок. Стерильный инструмент.       Феликс почувствовал, как в горле встал ком. Слова Тэёна эхом отозвались на недавний разговор с врачом, который деликатно советовал «подумать о будущем, пока не поздно».       — Ты никогда не почувствуешь того, о чем пишут в книгах, — продолжал Тэён, наслаждаясь моментом. — Никаких детей, никакой семьи, никакого продолжения. Ты выжег свою кровь, чтобы доказать альфам, что ты им не принадлежишь. Но в итоге ты проиграл. Ты стал тупиком. Финалом, после которого только пустота. И твой напарник-альфа, с которым ты «пара»... — Тэён снова кивнул в сторону стекла. — Он ведь хочет семью? Все они хотят. А ты предложишь ему только свои отчеты и пустую постель. Ты вызвал меня, чтобы поймать маньяка, но на самом деле ты пришел, чтобы я подтвердил твой приговор. Ты уже мертв внутри, Феликс. Просто твое сердце еще по привычке качает кровь.       В комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Феликс смотрел на Тэёна, и в какой-то момент ему показалось, что перед ним сидит не преступник, а его собственное отражение, говорящее вслух всё то, что он скрывал от себя годами.       За стеклом Хёнджин до хруста сжал кулаки, рядом с ним в комнате наблюделния стоял Сан. Старший альфа настолько сильно сжал челюсти, что выступили желваки. Они видели, как плечи Феликса едва заметно опустились под тяжестью этих слов.       Хёнджин хотел ворваться туда, заткнуть Тэёна, вытащить Феликса на свет, но он знал, сейчас решается что-то гораздо более важное, чем поимка убийцы. Феликс должен был либо сломаться окончательно, либо найти в этой «выжженной земле» что-то, ради чего стоит дышать дальше.       Феликс медленно поднял голову. Его взгляд, до этого ледяной, вдруг стал странно спокойным.       — Ты закончил? — тихо спросил он.       — О, я вижу, я попал в цель, — Тэён улыбнулся своей самой омерзительной улыбкой. — Правда пахнет горько, не так ли?       Феликс медленно встал. Он оперся руками о стол, сокращая дистанцию с Тэёном до минимума.       — Знаешь, в чем твоя ошибка, Тэён? Ты думаешь, что мир вращается вокруг биологии. Ты, мой отец... вы оба верили, что запах, гены и «предназначение» — это всё, что у нас есть. — Феликс сделал глубокий вдох. — Да, возможно, я никогда не буду таким омегой, какого ты или мой отец считаете «правильным». Возможно, я действительно выжег в себе то, что другие считают даром. — Он на мгновение взглянул на зеркало, зная, что Хёнджин ловит каждое его слово. — Но я лучше буду «пустой оболочкой» с правом выбора, чем твоим идеальным шедевром в клетке. Ты думаешь, ты ткнул меня в дерьмо? Нет. Ты просто напомнил мне, почему я посадил своего отца и почему я посажу тебя. Потому что человечность — это не репродукция. Это то, что остается, когда отключаются все инстинкты. — Феликс выпрямился, поправляя манжеты форменного пиджака. — Координаты, Тэён. Сейчас же. Или я позабочусь о том, чтобы в камере, где ты проведешь остаток жизни, всегда пахло только хлоркой и забвением. Никаких ароматов. Никаких смыслов. Только пустота, которую ты так старательно пророчил мне.

***

      Тяжелая железная дверь захлопнулась за спиной Феликса с грохотом, который отозвался в его черепе физической болью. Мимо него под конвоем вели Тэёна. Проходя мимо, Парфюмер даже не повернул головы, лишь едва заметно и победно улыбнулся углом губ, оставляя за собой шлейф аромата холодного торжества.       Феликс стоял посреди коридора, застыв, как мраморное изваяние. Его взгляд был намертво прикован к грязному линолеуму, а пальцы рук, опущенных вдоль тела, дрожали в мелком, неукротимом ритме. Вся та стоическая выдержка, которую он демонстрировал Тэёну в лицо, осыпалась пеплом. Внутри него, под портупеей с табельным оружием, разрасталась черная, ледяная дыра.       — Феликс! — Хёнджин вылетел из комнаты наблюдения, едва не сорвав дверь с петель. Сан вышел следом. Он встал в стороне, решив не вмешиваться. Все равно Хёнджин перевел на себя все внимание омеги. Альфы видели через стекло, как Ликс держался, но они также видели, как после каждой фразы Тэёна омега словно становился меньше, прозрачнее.        Хёнджин подлетел к нему, пытаясь поймать его взгляд, но Феликс был не здесь. Его глаза были пустыми, а лицо серым, как пепел.       — Ликс, посмотри на меня! Слышишь? Это всё ложь! Всё, что этот ублюдок наплел тебе — это чистый яд, он просто хотел тебя добить! — Хёнджин схватил его за плечи, и почувствовал, как омегу бьет крупная дрожь.       Феликс не сопротивлялся, но и не реагировал. Он стоял, позволяя Хёнджину трясти себя, как тряпичную куклу. В его голове набатом стучали слова: «Стерильный инструмент. Засохший цветок. Пустота». Тэён не открыл ему Америку, он просто озвучил тот приговор, который Феликс сам себе подписал пятнадцать лет назад, проглотив первую таблетку.       — Отпусти... — голос Феликса был сухим, надтреснутым.       — Нет! Не отпущу! — Хёнджин почти кричал, его голос срывался от отчаяния и боли за него. — Плевать мне на врачей, плевать на Тэёна! Ты для меня... ты самый настоящий омега, которого я когда-либо встречал. Ты сильнее всех этих «правильных» омег вместе взятых. Мне всё равно, понимаешь? Дети, запахи, биология — к черту всё это! Мне нужен ты. Весь ты, со своими блокаторами, со своим холодом, со своей силой!       Хёнджин практически признавался в любви здесь, в холодном коридоре тюремного блока, под мигающими лампами дневного света. Его руки на плечах Феликса горели, пытаясь передать ему хоть немного того жара, который всё еще бушевал в его крови.       Феликс наконец поднял голову. Но в его глазах не было благодарности. Там была бескрайняя, выжженная тоска и горькая, как полынь, усмешка.       — Хватит, Хёнджин, — Феликс медленно, с усилием отстранился, убирая руки альфы со своих плеч. Его движения были механическими, безжизненными. — Ты сам не понимаешь, что несешь. На тебя всё еще действует «Эйфория-9». Твой мозг воспален, твои инстинкты спутаны химией Тэёна. Тебе кажется, что ты что-то чувствуешь, но это лишь эхо стимулятора.       — Это не химия, Ликс! Это я! Это моё сердце! — Хёнджин сделал шаг к нему, его глаза заблестели от подступивших слез. — Не смей закрываться от меня сейчас!       — Ты молодой, здоровый альфа в самом расцвете сил, — Феликс говорил это ровным, ледяным тоном, который был страшнее любого крика. — Тебе положена жизнь. Тебе положен омега, который будет пахнуть весной, который подарит тебе продолжение, который будет живым. А я... — он на мгновение зажмурился, и одна-единственная слеза сорвалась с его ресниц, прочертив дорожку по бледной щеке. — Я именно то, что он сказал. Сушеный фрукт. Пустышка. Камуфляж, за которым ничего нет.       — Ликс... — Хёнджин протянул руку, чтобы стереть эту слезу, но Феликс резко отшатнулся, словно от удара.       — Не трогай меня. Не смей меня трогать, Хван, — в его голосе прорезалась та самая неумолимая истерика, которую он так долго подавлял. — Уходи. Возвращайся в участок, пиши отчет, делай что хочешь. Но ко мне больше не подходи. Я не хочу, чтобы ты тратил свою жизнь на то, чтобы греть мертвеца.       Феликс развернулся и пошел прочь по длинному коридору. Его шаги по линолиуму звучали как удары молота, заколачивающего гвозди в гроб их так и не начавшейся истории. Он шел на негнущихся ногах, прижимая локти к бокам, словно пытался удержать внутри остатки своей рассыпающейся души.       Хёнджин остался стоять в пустом коридоре. Он смотрел вслед удаляющейся тонкой фигуре, и в этот момент он ненавидел Ли Тэёна, Ли Чжэсона и весь этот мир больше, чем когда-либо. Но больше всего он ненавидел тот лед, которым Феликс снова покрылся, спасаясь от боли, которую, как он считал, он не заслужил разделить ни с кем. Сан поровнялся с Хваном, но ничего не сказал. Только тяжело вдохнул и выдохнул, нарушая этим образовавшуюся тишину. Говорить что-то сейчас было лишним.       Воздух в коридоре стал невыносимо тяжелым, пропитанным горечью и запахом несбывшихся надежд.

***

      Стерильный уют квартиры, который раньше служил Феликсу коконом безопасности, теперь казался склепом.       Он захлопнул дверь и, не зажигая света, побрел вглубь коридора. Пиджак, стоивший целое состояние, бесформенной кучей упал на пол в прихожей. Следом полетела кожаная портупея, табельное оружие с глухим стуком ударилось о плитку в прихожей. Феликс дрожащими пальцами рванул пуговицы рубашки, расстегивая её до самого пупка, но не вытаскивая из брюк. Грудь сдавливало невидимым обручем, легкие словно наполнились битым стеклом, каждый вдох давался с трудом.       Он не поехал в управление. Плевать на протокол, на Минхо, на Хёнджина. Впервые за всю карьеру «идеальный детектив Ли» дезертировал с поля боя, потому что его собственное тело стало его злейшим врагом. Он не мог позволить им, коллегам, увидеть эти слезы. Слезы своей абсолютной, выжженной ущербности.       «Тэён прав. Он во всем прав...» — билось в голове, как заезженная пластинка.       Феликс дошел до кухни, наткнувшись бедром на угол стола, но даже не заметил боли. Он рванул дверцу маленького бара и выхватил первую попавшуюся бутылку красного вина. Не ища штопора, он с силой вдавил пробку внутрь и, не размениваясь на бокалы, припал к горлышку. Холодная, кисловатая жидкость обожгла горло, проливаясь на подбородок и мокрую от холодного пота шею, но он продолжал пить, захлебываясь.       Вино ударило в голову почти мгновенно, пустой желудок и нервное истощение сделали свое дело. Феликс почувствовал, как по щекам потекли обжигающе горячие слезы. Это была вторая истерика в его жизни. Первая случилась на втором курсе академии, когда какой-то заносчивый альфа-кадет во всеуслышание назвал его «бракованным экспонатом», пустышкой, которой место в архиве, а не на оперативной работе. Тогда Феликс заперся в душевой и выл, кусая собственные руки.       Сейчас он не выл. Он медленно разрушался.       Достав из кухонного ящика таблетницу с блокаторами и еще одну коробку их про запас, он с силой швырнул эти таблетки об стену и белые маленькие капсулы разметались по кухонной плитке, подобно зернам риса.       — Нахуй! — крикнул он что есть мочи и с силой толкнул бедром кухонный ящик, чтобы тот хлопнул, закрывшись, словно своеобразный аккомпонимент его истерике.       Он прошелся по этим капсулам до дивана в гостинной части и нажал на кнопку пульта. Экран телевизора вспыхнул, заполняя комнату яркими всполохами и какой-то бессмысленной, оглушительной попсой. Феликс выкрутил звук на максимум, чтобы эта дешевая, ритмичная музыка заглушила голос Тэёна в его голове. Чтобы она выжгла образ Хёнджина, стоявшего в коридоре тюрьмы с этим невыносимым, полным жалости и любви взглядом.       — Пустышка... — прошептал Феликс, делая очередной огромный глоток. — Просто камуфляж.       Перед глазами всё плыло. Цветные пятна на экране сливались в одно грязное месиво. Он опустился прямо на пол, прислонившись спиной к дивану. Бутылка в его руке опасно накренилась, вино капало на светлый ворс ковра, оставляя пятна, похожие на кровоподтеки, но ему было всё равно.       Ему было тридцать. Почти тридцать. И всё, что он настроил вокруг себя — карьера, холодная выдержка, железная дисциплина, всё это оказалось лишь тонкой ледяной коркой над глубоким, зловонным болотом одиночества. Он ненавидел своего отца за то, что страх перед такими как он сделал его таким. Он ненавидел Тэёна за то, что тот сорвал с него кожу. Специально. И больше всего он ненавидел себя за то, что на мгновение... всего на одно короткое мгновение в объятиях Хвана он поверил, что может быть другим.       — Ложь... всё ложь... — всхлипнул он, закрывая глаза ладонью.       Музыка орала, перекрывая звук его собственного надрывного дыхания. Феликс пил и плакал, чувствуя, как мир вокруг окончательно теряет четкость, превращаясь в беспросветный шум, в котором он надеялся навсегда исчезнуть.       Через несколько часов в гостиной Феликса творился хаос, который невозможно было представить еще утром. По телевизору надрывались девчонки из какой-то к-поп группы, их звонкие голоса и тяжелый бит буквально сотрясали стены стерильной квартиры. Феликс сидел на полу, привалившись спиной к дорогому дивану, его голова была закинута назад, а глаза, подпухшие и красные, блуждали по потолку.       Он пьяно и фальшиво подтягивал припеву, дирижируя невидимым оркестром. Его тонкие пальцы выписывали в воздухе нелепые круги, а на губах блуждала безумная, горькая улыбка.       — «I don’t care...» — пропел он, икнув и приложившись к очередной бутылке. — Слышишь, Тэён? I. Don't. Care...       Он был настолько глубоко в своем персональном аду, что не слышал ни настойчивых звонков, ни того, как за дверью надрывался Хёнджин, колотя кулаками в дерево.       — Феликс, блять, открой дверь! Ликс! — крик Хвана тонул в попсовом мотиве.       В какой-то момент Хёнджин просто нажал на ручку, и та поддалась. Феликс в своем порыве саморазрушения забыл даже закрыть замок.       Когда Хёнджин ворвался в гостиную, его накрыло волной звука и запахом дешевого алкоголя. Он замер на секунду, оглядывая погром: три пустые бутылки, разлитое вино на светлом ковре и... рассыпанные, как конфетти, таблетки-блокаторы. Они были повсюду.       — Ликс! — Хёнджин в два шага преодолел комнату и упал на колени перед омегой.       Феликс медленно, с трудом сфокусировал взгляд. Перед ним плыло лицо встревоженное Хвана, красивое и такое... ненастоящее. Хёнджин что-то быстро говорил, его губы шевелились, но для Феликса это был шум за толстым пуленепробиваемым стеклом.       — Ты... ты чего тут? — промямлил Феликс, его язык превратился в неповоротливый кусок фетра. — Уходи... у меня тут... вечеринка для пустышек... огромным альфам вход воспрещен.       Он попытался оттолкнуть альфу, но руки подвели, и он просто завалился на бок. Хёнджин выругался, подхватил его под мышки и рывком поднял. Мир для Феликса закружился центрифугой. Его куда-то несли, пол уходил из-под ног, а потом...       Резкий холод.       Вода ударила в лицо, в грудь, мгновенно пропитывая рубашку. Феликс вскрикнул, отплевываясь. Он сидел на поддоне душевой кабины, а сверху на него обрушивался душ. Рядом, прямо в одежде, стоял Хёнджин, удерживая его за плечи. Его форменная рубашка тоже была мокрой насквозь, прилипая к мускулистому телу.       — Ты... зачем... ты что мокрый? — Феликс потянулся к пуговицам Хвана, пытаясь то ли раздеть его, то ли просто за что-то ухватиться. — Сними это... оно мешает... ты же альфа... тебе положено... пахнуть...       Пальцы не слушались, он лишь бессмысленно ковырял ткань, бормоча какой-то бред о том, что Тэён был прав и что Хёнджину нужно найти себе «нормальную омегу с запахом цветов».       — Горе ты луковое, начальник... — выдохнул Хёнджин. В его голосе не было злости, только безграничная, щемящая нежность.       Он аккуратно, преодолевая слабое сопротивление Феликса, помог ему избавиться от оставшейся мокрой одежды. Омега что-то возмущенно выкрикивал про устав и субординацию, но когда его завернули в огромное пушистое полотенце и снова подняли на руки, он внезапно затих, уткнувшись носом в шею Хёнджина.       Хван вынес его из ванной, по пути одним нажатием пульта вырубил орущий телевизор. В наступившей тишине пьяный бред Феликса звучал особенно отчетливо.       — Ты ведь... уйдешь, да? — шептал Феликс, когда Хёнджин осторожно опустил его на мягкую кровать. — Все уходят... когда понимают, что внутри... ничего нет... Только камуфляж... блокаторы... и пустота...       — Лежи уже, — Хёнджин натянул на него одеяло до самого подбородка.       Феликс продолжал ворочаться, его несло. Он рассказывал о том, как ненавидит запах химии, как хотел когда-то стать флористом, и как он на самом деле боится темноты в этой огромной квартире. Он выбалтывал всё — свои страхи, старые обиды и то, как сильно он на самом деле испугался, когда Хёнджин выпил тот бокал у Тэёна.       Хёнджин сел на край кровати, вытирая свои мокрые волосы другим полотенцем. Он слушал этот поток сознания и горько усмехался.       — Знаете, когда вы пьяный, старший... — Хёнджин покачал головой, — вы бы сдали все свои грязные секретики и страну заодно.       Феликс что-то еще пробормотал про «неуставные отношения» и, наконец, затих, проваливаясь в тяжелый, пьяный сон. Его пальцы всё еще судорожно сжимали край одеяла, а на розовых щеках подсыхали последние дорожки слез.       Хёнджин сидел в темноте спальни, слушая его неровное дыхание. Он знал, что завтра Феликсу будет невыносимо стыдно. Он знал, что ледяная корка вернется. Но теперь он видел, что под этой коркой живое, израненное сердце, которое он больше не позволит никому тронуть.