Код: Невидимость

      Флаер медленно катился ближе к дому по гравийной дорожке, пока свет фар не выхватил у гаража силуэт ещё одной машины. Хёнджин резко нажал на тормоз, и флаер замер, чуть качнувшись.       — Проклятье… — тихо выругался он, сжимая руль так, что кожа на костяшках затрещала.       Феликс, который только что пытался собрать себя в кучу, вскинул голову:       — Что там? Хвост?       — Хуже. — это был темно-синий «Аквилон», обтекаемый, как галька. Хенджин нахмурился. — Это флаер моего старшего брата-омеги, Сонхва. Значит, он и его семья тоже гостят у родителей.       Хёнджин на мгновение прикрыл глаза. Сонхва был проницательным омегой, чья интуиция граничила с экстрасенсорикой. Если родители могли поверить в легенду из-за слепой любви к младшему сыну, то Сонхва учует неладное через секунду после того, как они переступят порог. Идея спрятаться здесь внезапно перестала казаться гениальной.       — Поздно разворачиваться, — прошептал Феликс, заметив, как над крыльцом вспыхнул яркий фонарь.       Дверь дома открылась. На порог вышел высокий мужчина, чья фигура даже в простой домашней одежде источала дисциплину. Отец Хёнджина стоял неподвижно, сложив руки за спиной. Его взгляд, холодный и цепкий, сканировал прибывших не хуже полицейского радара. Он не выглядел сонным — он выглядел как часовой на посту.       Хёнджин глубоко вздохнул, бросил быстрый взгляд на бледного, едва держащегося на ногах Феликса и открыл дверь.       — Отец, — Хёнджин вышел первым, стараясь придать походке уверенность, которой не чувствовал.       — Сын, — голос старшего Хвана был сухим и глубоким. Он перевел взгляд на Феликса, который осторожно выбрался с пассажирского сиденья, кутаясь в куртку, чтобы скрыть табельное.       Хёнджину пришлось играть с ходу. Он подошел к Феликсу, якобы собственническим жестом приобнял его за талию, чувствуя, как омегу бьет мелкая дрожь, и посмотрел отцу прямо в глаза.       — Извини, что без предупреждения и так поздно. Я… я просто больше не мог ждать. Это Ли Феликс. Мой напарник и… человек, которого я люблю. Я решил, что пришло время вам познакомиться.       В воздухе повисла звенящая тишина. Феликс замер, боясь даже дышать. Запах ягод, который он сейчас источал, казался ему самому оглушительным в этой ночной прохладе.       Отец ничего не сказал. Он лишь едва заметно прищурился, изучая «жениха» сына. Спустя бесконечные десять секунд он коротко кивнул.       — Почему в три часа ночи? — спросил он, и в его тоне не было сочувствия, только констатация факта.       — Работа, — быстро нашелся Хёнджин. — Выдалось окно в пару дней, я схватил его и поехал, пока нас снова не завалили отчетами. Боялся, что если не приеду сейчас, то не доберусь до вас еще полгода.       — Проходите в дом, — велел отец, отступая в сторону и освобождая проход. — На улице холодно.       Едва они переступили порог, как Феликса обдало сухим, уютным теплом жилого дома. Запах полированного дерева, сушеных трав и чего-то неуловимо домашнего на мгновение дезориентировал его еще сильнее, чем ночная погоня. Из хозяйской спальни наверху показалась мать Хёнджина. Она спускалась по лестнице, на ходу запахивая домашний халат поверх ночной сорочки. Её мягкие тапочки бесшумно ступали по ковру.       — Джин-и? Боже мой, сынок, что случилось? — она замерла на середине лестницы, переводя взгляд с растрепанного сына на Феликса, который в этот момент выглядел так, будто готов рухнуть прямо на дорогой паркет прихожей.       Её глаза округлились, когда она почувствовала аромат, исходящий от гостя — густой, измученный, откровенно омежий. Брови пожилой женщины взлетели вверх, а в глазах отразилось сочувствие.       — Малыш, да ты совсем бледный, — она тут же оказалась рядом, и Феликс почувствовал легкое прикосновение её теплых рук к своим холодным ладоням. — Хёнджин, почему ты не предупредил? Мы бы подготовили всё. Сейчас, я поставлю чайник, согрею бульон... Боже, какая радость! И Сонхва с детками как раз приехал пару дней назад, завтра утром познакомитесь. Жаль только, Минги не вырвется, у него на работе завал, — она засыпала их словами, словно пытаясь окутать Феликса коконом из бытовой заботы, от которой у того окончательно поплыло перед глазами.       — Мам, мам, тише, — Хёнджин мягко перебил её, чуть теснее прижимая Феликса к своему боку. — Мы приехали слишком поздно. Не надо никакого бульона, нам просто нужно выспаться. Мы вымотались.       — Конечно, милый, конечно, — она всплеснула руками. — Комната Хёнджина наверху, всё застелено, я только вчера меняла белье, думали, положить там мальчиков Сонхва, но он же как обычно, все по-своему хочет, лишь бы маме поперечить. Идите скорее. Боже, какая радость!       Феликс, собрав последние крохи самообладания, едва слышно выдавил:       — Простите... может быть, есть гостевая комната? Я бы не хотел стеснять...       Он не успел договорить. Пальцы Хёнджина на его талии сжались с такой силой, что Феликс едва не вскрикнул. Это было не больно, но предельно выразительно. Взгляд альфы, брошенный сверху вниз, буквально кричал:       «Молчи, если не хочешь всё испортить».       Отец Хёнджина, до этого хранивший молчание, издал короткий звук, похожий на смешок, хотя лицо его оставалось серьезным.       — Феликс, верно? Не забивайте голову глупостями. Мы современные люди и прекрасно понимаем. Раз вы омега моего сына, могу предположить, что в шумном городе вы спите на одной кровати. Идите, комната сына в вашем распоряжении.       Феликс почувствовал, как жар прилил к щекам, окрашивая их в пунцовый цвет. Стыд и смущение перемешались с дикой усталостью. Он чувствовал себя самозванцем, которого принимают с распростертыми объятиями в святая святых этой семьи.       Хёнджин быстро, по-сыновьи поцеловал мать в щеку и коротко, крепко обнял отца, словно извиняясь за ночной переполох.       — Доброй ночи. Увидимся утром.       Он почти потащил Феликса вверх по широкой деревянной лестнице. Ступеньки мягко поскрипывали под их весом. На втором этаже пахло чистотой и старыми книгами. Хёнджин толкнул одну из дверей в конце коридора, пропуская Феликса вперед.       Это была типичная комната «золотого мальчика», который вырос, но оставил здесь часть своей души: тяжелые шторы, широкий письменный стол, заваленный какими-то книгами, и огромная кровать под темно-синим покрывалом.       Как только дверь за ними закрылась, отсекая голоса родителей внизу, Феликс обессиленно прислонился спиной к косяку.       — Ты... ты слышал? — прошептал он, глядя на Хёнджина. — «Знаем, что давно спите вместе». Хван, твои родители думают, что у нас... что мы...       — Они думают то, что помогают нам выжить этой ночью, — Хёнджин сбросил куртку на стул и повернулся к Феликсу. В полумраке комнаты его силуэт казался огромным. — Ложись. Тебе нужно поспать хотя бы несколько часов, пока Сонхва не устроил нам допрос с пристрастием за завтраком.       Феликс медленно обвел взглядом пространство. Комната была пропитана Хёнджином: от старых эскизов на стенах до едва уловимого аромата кедра, который здесь, кажется, въелся в сами половицы. Но его внимание быстро переключилось на главную проблему — кровать. Она была широкой, надежной, застеленной свежим бельем, но она была одна.       Позади послышался шорох ткани. Хёнджин без лишних церемоний стянул через голову футболку, бросая её на стул. В тусклом свете ночника его торс казался вылитым из бронзы, а на поясе джинсов уже был расстегнут ремень. Феликс мазнул взглядом по острым ключицам и перекатам мышц напарника и тут же резко отвернулся к окну, чувствуя, как лицо обдает жаром.       — И как... как мы будем на ней спать? — голос Феликса прозвучал чуть выше обычного.       Хёнджин хмыкнул, и в этом звуке послышалась усталая усмешка.        — Так же, как спали у тебя перед балом Тэёна, Ликс. Помнишь? Вместе. Кровать большая, я не кусаюсь.       — Ну уж нет, — Феликс выпрямил спину, стараясь звучать официально, насколько это возможно в три часа ночи в чужой спальне. — Больше я таких ошибок не совершу. Ты будешь спать на полу.       Хёнджин замер. Около минуты он просто смотрел в спину своего начальника, переводя взгляд с его напряженных плеч на пушистый ковер. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов. Наконец, альфа тяжело выдохнул.       — Ладно. Как скажешь, напарник.       Он не стал спорить, сил на это просто не осталось. Хёнджин стащил с кровати покрывало и одну из подушек, бросил их на ворс ковра прямо у изножья и, как был в джинсах, залез под импровизированное одеяло. Но, несмотря на свинцовую усталость, глаза его не закрывались.       Феликс, решив, что вопрос исчерпан, потянул за край водолазки, собираясь снять её. Но стоило ткани задраться до лопаток, как он почувствовал на себе цепкий, почти осязаемый взгляд Хёнджина. Тот лежал на полу, подперев голову рукой, и совершенно не собирался деликатно отворачиваться.       — Закрой глаза! — шикнул Феликс, замирая в нелепой позе с задранными руками. — Хван, я серьезно! Не смотри на меня!       Хёнджин поднял свободную руку вверх в сдающемся жесте, тихо прохихикав.       — Слушаюсь и повинуюсь, — он демонстративно прикрыл веки, но Феликс был готов поклясться, что сквозь ресницы тот всё равно подглядывает.       Ликс действовал молниеносно. В считанные секунды он избавился от кобуры, водолазки и брюк, оставшись в одних боксерах. Белой молнией он прошмыгнул мимо лежащего на полу Хёнджина и буквально нырнул под одеяло, натягивая его до самого подбородка.       — Симпатичные трусишки, Ликс, — донеслось с пола ленивое и полное ехидства замечание. — И зачем, скажи мне, вся эта конспирация? Я тебя видел и в одних трусах, и с одним полотенцем на бедрах. С чего вдруг такая стеснительность сейчас? Мы же, в конце концов, уже делили одну постель.       Феликс рыкнул в подушку, чувствуя, как его накрывает волна раздражения вперемешку с необъяснимым смущением.       — Заткнись, Хван! Просто... заткнись. — Он перевернулся на бок, подальше от края кровати, где на полу лежал альфа, и добавил уже тише, едва слышно. — Это всё потому, что ты — альфа. А я — омега без блокаторов. И если ты не хочешь, чтобы эта ночь закончилась катастрофой, просто делай вид, что меня здесь нет.       Хёнджин на полу замолчал. Шутки мгновенно испарились. В этой фразе Феликса было столько честной, обнаженной уязвимости, что Хван почувствовал укол совести. Он поудобнее устроил голову на подушке и уставился в потолок.       — Я здесь, Ликс. Я никуда не денусь, — тихо ответил он. — Спи. Я буду сторожить твой сон даже с ковра.       Тишина в комнате Хёнджина была обманчивой. Дом, старый и мудрый, дышал вместе с ними: поскрипывали половицы от ночной прохлады, за окном шелестели высокие сосны наукограда. Воздух в спальне быстро остывал. В начале осени, когда отопление еще не успели подключить, каменный фундамент родительского дома отдавал накопленный за ночь холод.       Прошел едва ли час с тех пор, как они разошлись по своим «уровням». Хёнджин проснулся внезапно, словно от толчка. Его чуткий сон оперативника среагировал на сбившийся ритм дыхания Феликса. Омега на кровати стонал тихо, почти на грани слышимости, и мучительно ворочался. Ликс пытался завернуться в кокон из одеяла, подтягивая колени к груди и кутаясь в тонкое покрывало, словно бабочка, которая никак не может найти тепла в коконе.       Хёнджин сначала приподнялся на локтях, всматриваясь в темноту. В слабом свете луны было видно, как Феликса мелко трясет. Его терморегуляция, изнасилованная резким отказом от блокаторов, окончательно сдалась ночному сквозняку. Хёнджин несколько секунд тупо смотрел в потолок, чувствуя, как внутри него борются остатки здравого смысла и инстинктивная потребность согреть.       — Блять, — одними губами выдохнул он в пустоту комнаты. — Ты меня убьешь утром, Ликс. Точно убьешь.       Медлить было нельзя, озноб Феликса переходил в настоящую лихорадку. Хёнджин бесшумно поднялся с ковра. Он стянул с себя джинсы, оставаясь в одних боксерах, чтобы отдать омеге максимум тепла своего тела — прямого, живого, честного. Взяв свою подушку и второе покрывало, он осторожно забрался на кровать, которая под его весом едва слышно скрипнула.       Когда Хёнджин придвинулся ближе и обнял Феликса со спины, он едва не вскрикнул от того, насколько холодным был омега. Кожа Феликса была словно изо льда, а пальцы рук и ног, туши свет, ледяные до боли. Хван обволок его своим телом, подтягивая Ликса под свой жилистый бок, накрывая их обоих вторым слоем одеял.       Реакция последовала мгновенно. Почувствовав источник жара, Феликс во сне перестал стонать и метаться. Его тело, ведомое одними инстинктами, интуитивно развернулось к теплу. Ликс придвинулся вплотную, утыкаясь носом в изгиб плеча Хёнджина, и обвил руками его массивный торс, словно пытаясь врасти в альфу, чтобы спастись от холода. Его дыхание, до этого прерывистое, выровнялось, становясь глубоким и спокойным.       Хёнджин замер, боясь даже пошевелиться. Он чувствовал каждую линию тела Феликса, чувствовал, как его собственная кожа согревает ледяную кожу омеги. В этом не было секса, только первобытная, чистая необходимость защитить и согреть.       Он позволил себе закрыть глаза и наконец-то уснуть лишь тогда, когда заметил, как по потолку его старой комнаты поползли первые, едва заметные лучи рассветного солнца, окрашивая синие шторы в золотистый цвет. В эту минуту в наукограде было тихо, и мир за пределами этого дома казался чем-то далеким и несущественным.

***

      Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь тяжелые шторы, превращали пылинки в воздухе в золотую крошку. В комнате было так тихо и тепло, что Феликсу на мгновение показалось, будто последних суток не существовало. Он медленно выплывал из глубокого, тяжелого сна, ощущая под щекой мерный стук чужого сердца.       Его нос был уткнут в изгиб шеи Хёнджина. Без искусственных фильтров блокаторов запах альфы обрушился на Феликса всей своей мощью: густой аромат кедрового леса после дождя, запах нагретой мужской кожи и чего-то неуловимо «хёнджиновского», терпкого и надежного. Ликс замер, боясь даже вздохнуть. Осознание реальности просачивалось в мозг по капле, он не просто лежал на кровати, он буквально врос в Хёнджина, переплетаясь с ним ногами, а его руки кольцом сжимали мощный торс альфы.       Хёнджин не спал. Феликс почувствовал это по тому, как мерно вздымалась его грудная клетка и как внимательно, почти не мигая, альфа смотрел на него сверху вниз. В его глазах было только глубокое, затаенное торжество и капля нежности.       Когда Феликс судорожно сглотнул, собираясь отпрянуть, Хёнджин накрыл его ладонь своей, прижимая плотнее.       — Если ты сейчас скажешь, что это тоже действие «Эйфории-9», я тебя сам выкину со своей кровати, Ликс, — прошептал Хван хриплым, глубоким спросонья голосом. Его дыхание опалило лоб омеги. — Даже не надейся свалить всё на химию. Твои руки говорят об обратном.       Феликс открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость о субординации, но в этот момент за дверью послышался топот маленьких ног и звонкий, заливистый смех.       — Дядя Джинни! Дядя Джинни приехал! — раздался громкий вопль.       Дверь распахнулась от удара ногой, и в комнату шумным ураганом ворвались два племянника Хёнджина. Четырехлетний альфа Минхён, маленький клон своего деда, и семилетний омега Хэчан, с такими же лукавыми глазами, как у Сонхва, не раздумывая ни секунды, запрыгнули прямо на кровать.       — Ура-а-а! — закричал Минхён, приземляясь Хёнджину прямо на живот. — Вставай, соня!       Феликс в панике попытался натянуть одеяло до самых ушей, чувствуя себя максимально уязвимым в одних боксерах, но Хэчан уже активно прыгал рядом, радостно размахивая руками.       — Дядя Джинни, бабушка сказала, что ты привез друга! — Хэчан с любопытством уставился на Феликса, склонив голову набок. — Ой, какой он красивый! Какой он...в точечку! Как печенька! Мы сегодня будем с дедушкой и тобой печь печенье с шоколадной крошкой! Ты ведь поможешь, веснушчатый хён?       Хёнджин, охнув от прыжка младшего, перехватил Минхёна за пояс и со смехом повалил его на подушки, краем глаза наблюдая за пунцовым Феликсом.       — Конечно, поможем, мелюзга, — Хёнджин сел, бесцеремонно демонстрируя свой голый торс и обнимая племянников. — Только дайте нам десять минут, чтобы мы превратились из зомби в людей. Хэчан, веди Минхёна на кухню, скажи деду, что мы идем.       Когда дети, так же шумно и быстро, как и вошли, скрылись за дверью, в комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была пропитана запахом детского шампуня и утреннего хаоса.       Феликс медленно высунул нос из-под одеяла, глядя на Хёнджина, который взъерошил свои волосы и улыбался так искренне, как никогда в Управлении.       — Печенье? — хрипло переспросил Феликс. — Хван, за нами охотится элитный отряд зачистки, а мы будем печь печенье с шоколадной крошкой?       — Лучшая маскировка в мире, Ликс, — Хёнджин подмигнул ему, вставая с кровати и ничуть не смущаясь своей наготы. — Ни один агент Антитеррора не догадается искать двух опасных детективов на кухне у генерала в отставке, по локоть в муке.

***

      Хёнджин зашел на кухню, когда дом уже вовсю жил своей привычной, размеренной жизнью. Запах свежезаваренного кофе и ванили смешивался с ароматом старой бумаги — отец сидел во главе стола, по привычке вооружившись тяжелой бумажной газетой. Он всегда с опаской относился к электронным носителям. Младшие племянники, Минхён и Хэчан, устроили настоящую гонку вокруг круглого обеденного стола, их смех заполнял всё пространство. Мама, в фартуке и с засученными рукавами, сосредоточенно взбивала тесто в большой керамической миске, а Сонхва, лениво развалившись на стуле, переключал каналы на стареньком кухонном ТВ.       — Дядя пришел! — Минхён тут же вцепился в штанину Хёнджина, а Хэчан повис на его руке. — Джинни, а твой веснушчатый друг будет помогать мне сыпать шоколад? Или Минхёну? Скажи ему, что мне!       — Доброе утро всем, — Хёнджин с трудом дотащил «багаж» из детей до стола и сел напротив брата.       Сонхва даже не повернулся к телевизору. Он смотрел на младшего брата своими хитрыми, лисьими глазами, в которых читалось слишком много понимания.       — Завтрак на плите, сынок, накладывай сам, — мама улыбнулась, не отрываясь от теста. — И где ты потерял своего Феликса? Как вам спалось? Не холодно было? Я вот всё утро переживаю, надо было вам наше ватное одеяло отдать. Феликс такой худенький, прозрачный почти, ему наверняка было зябко с тобой, ты же вечно окна настежь открываешь...       — Мам, не кипишуй, всё нормально было, — Хёнджин потянулся за кофейником, стараясь не встречаться взглядом с братом.       — Да неужели? — Сонхва подался вперед, подпирая подбородок ладонью и хитро прищурившись. — И когда это ты успел найти себе омегу, братец? Всех же гнал, кого тебе папа с мамой предлагали. Нос воротил, говорил «работа, карьера, нос не пашет». А тут две недели на новом участке, и уже заграбастал себе красавчика-напарника. Скоростной ты у нас.       Хёнджин чуть не подавился первым глотком кофе. Он бросил сердитый взгляд на спину матери.       — Ну ма-а-ам! Зачем ты ему уже всё рассказала?       — А что я? Молчать буду? — мама обернулась, вытирая руки о фартук и лукаво поглядывая на сыновей. — Сонхваша спросил, я и ответила. Это что, секрет государственного значения?       — Да нет, мам, — Сонхва усмехнулся, его взгляд стал еще более колючим. — Он просто стесняется своего мальчика. Стесняется или боится, что я ему больше понравлюсь, чем Джинни.       — Только попробуй, — огрызнулся Хёнджин, но его голос утонул в очередном вопле племянников. — Хонджуну расскажу, что ты балуешься, пока он в командировке.       Сонхва фыркнул.       Перепалка могла бы длиться бесконечно, если бы в дверном проеме не возникла тонкая, напряженная фигура. Феликс вошел в кухню так тихо, словно боялся, что от его шагов рухнет потолок. На нем была одна из футболок Хёнджина, которая была ему явно велика, и его собственная черная водолазка пододетая вниз. Он натянул воротник так высоко, что тот закрывал подбородок и, казалось, вот-вот начнет его душить.       Ликс выглядел как человек, который зашел в логово к тиграм, будучи завернутым в кусок мяса. Его веснушки на бледном лице казались ярче, а взгляд метался от Сонхва к отцу.       — О, а вот и наш соня! — Сонхва расплылся в самой своей обворожительной и опасной улыбке. — Заходи, Феликс, не стой в дверях. Мы тут как раз обсуждали, как Хёнджину повезло с «напарником».       Феликс замер, его пальцы судорожно вцепились в края рукавов. Запах омежьей паники, несмотря на все старания, начал просачиваться сквозь воротник водолазки.       — Доброе утро, — едва слышно прошептал он, стараясь не смотреть на Хёнджина, который в этот момент выглядел так, будто готов провалиться сквозь землю вместе со своим стулом.       — Садись скорее, Ликс, — мама Хёнджина уже подставляла ему стул рядом с сыном. — Сонхва у нас болтлив не по делу, ты его не слушай. Хочешь омлет? Или сразу перейдем к печенью? Дети уже все руки измылили, ждут главного эксперта.       Отец Хёнджина наконец отложил газету и посмотрел на Феликса поверх толстых линз очков.       — Садитесь, молодой человек. В этом доме гость голодным не остается. Сонхва, переключи на новости, хватит мучить пульт.       Солнечные столбы, пронизанные пылинками, упирались в натертый до блеска паркет, а по кухне плыл густой аромат свежезаваренного кофе и подтаявшего сливочного масла. Но для Феликса этот уют был острее лезвия.       Сонхва послушно щелкнул кнопкой, но его глаза всё еще были прикованы к Феликсу. Его тонкие пальцы мерно постукивали по фарфоровой чашке, а цепкий взгляд, изучающий, чисто омежий, прошивал Феликса насквозь.       — И всё же, — вкрадчиво начал Сонхва, прищурив лисьи глаза. — Две недели на новом участке, и бац, любовь до гроба? Расскажи, Феликс, как наш сухарь Хёнджин умудрился сделать тебе предложение встречаться? Небось, зачитал протокол о задержании сердца в трех экземплярах?       — Ой, я бы тоже послушала! — кинула мама Хёнджина, едва повернувшись к столу.       Феликс почувствовал, как воротник водолазки стал тесным. Он судорожно сглотнул, пытаясь выудить из пустой головы хоть какую-то правдоподобную ложь.       — Это... это было после смены, — выдавил он, избегая взгляда Сонхва. — Мы просто зашли в кафе, и Хёнджин сказал, что нам стоит... попробовать.       — В кафе? В каком? — Сонхва подался вперед, явно наслаждаясь замешательством гостя. — И где же вы теперь живете? У него в пустой холостяцкой конуре или у тебя, в окружении аналитических таблиц?       — У меня, — быстро перебил Хёнджин, ставя свою чашку на стол чуть громче, чем следовало. — Мы решили, что так лучше. Сонхва, завязывай. Ты ведешь себя как следователь на допросе.       — Я веду себя как старший брат, который знает, что ты не умеешь влюбляться по щелчку пальцев, — Сонхва парировал мгновенно, не сводя глаз с пунцового Феликса. — У тебя всегда был план на пять лет вперед, ты отклонял все предложения родителей, ходил на свидания, которые тебе устраивали мама и папа только, чтобы их не расстраивать, а тут спонтанный побег к родителям посреди ночи? Не верю.       — Сонхва! — Мать Хёнджина строго прикрикнула от кухонного острова, где она уже вовсю орудовала венчиком. — Прекрати этот допрос с пристрастием! Ты смущаешь мальчика. Дай им хоть позавтракать спокойно.       — Да я же просто интересуюсь, мам! — Сонхва вскинул руки в притворном жесте защиты, но его взгляд оставался холодным. — Просто наш Джинн-и слишком подозрительно светится рядом с этим напарником.       — Ничего не подозрительно! — Мать решительно отодвинула миску с тестом на край стола. — Хэчан, Минхён! А ну-ка идите сюда. Время делать печенье!       Маленький омега Хэчан, который до этого возился с машинками под столом, тут же подскочил к Феликсу и потянул его за край футболки Хёнджина.       — Веснушчатый хён, пойдем с нами! — пропищал он, сияя глазами. — Бабуля говорила, что у тебя пальцы тонкие, ты сможешь сделать самые красивые звездочки! Пойдем!       Феликс неловко поднялся, чувствуя себя в этом доме абсолютно чужеродно. Он привык к стерильным офисам, к запаху антисептика в лабораториях и холодным стенам своей одинокой квартиры. Здесь же всё было пропитано «семьей»: старые фотографии в рамках, гомон детей, тепло материнских рук. Для него, омеги, который годами глушил свою природу блокаторами, эта домашняя идиллия казалась другой планетой.       Он подошел к столу, окуная руки в прохладную и мягкую муку. Хэчан тут же вручил ему горсть шоколадной крошки, которая заморала его маленькие ладошки, начав таять в руках.       — Сначала сыпем крошку, — авторитетно заявил ребенок. — А потом лепим. Только не ешь тесто, а то живот болеть будет! Так папочка говорит.       Феликс невольно улыбнулся, глядя на свои руки, перепачканные в тесте. Он кожей чувствовал, как Хёнджин наблюдает за ним от стола, и как Сонхва всё еще сканирует каждое его движение. В этом доме было слишком много тепла, и Феликс боялся, что если он к нему привыкнет, то холод реальности, ждущей их снаружи, просто убьет его.       — Расскажи о себе, Ликс, — вдруг раздался глубокий голос отца Хёнджина, который до этого момента молча читал газету. — А то наш сын только и сказал, что ты офицер и лучший аналитик в отделе. Мы ведь о тебе совсем ничего не знаем... ни сколько тебе лет, ни кто твои родители.       Мир вокруг Феликса на мгновение замер. Песок в песочных часах словно застрял. Он медленно поднял взгляд на старшего Хвана, чувствуя, как внутри него начинает ворочаться правда, которую он так долго скрывал под полицейским жетоном.       Пальцы Феликса, испачканные в липком тесте, неподвижно зависли над миской. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел выставить привычные ментальные фильтры. Он произнес это ровным, почти бесцветным голосом — так зачитывают сухую сводку в полицейском отчете, чтобы не сойти с ума от глубины трагедии.       — Мне двадцать девять, — начал он, глядя куда-то в крошки шоколада на столешнице. — Через полторы недели будет тридцать. Родителей... родителей нет. То есть матери нет с моих тринадцати, её убил отец. А его я сам посадил три года назад, когда собрал достаточно улик. Я офицер, аналитик. Это всё, что во мне есть.       Тишина влетела в кухню, вытесняя уютный запах выпечки. Она была такой плотной, что казалось, её можно коснуться рукой. Перестала стучать ложка в чашке Сонхва, замерла у плиты мать, и даже старый генерал Хван опустил газету, глядя на Феликса так, словно впервые увидел в нем не «напарника сына», а человека, прошедшего через персональный ад. Толстая оправа его очков медленно сползла по переносице на самый кончик носа.       Только дети продолжали копошиться, громко споря, чья печенька выйдет больше, и этот контраст между их беззаботным щебетом и ледяным признанием Феликса бил по нервам.       Хёнджин сжал губы в тонкую, бескровную линию. Он переводил взгляд с матери, которая в ужасе прикрыла рот ладонью в муке, на отца. Его кулаки под столом сжались до белизны в костяшках. Ему хотелось вскочить, закрыть Феликса собой, увести его прочь от этих сочувствующих взглядов, которые Ликс всегда терпеть не мог.       — Боже, мальчик ты мой, сколько же ты пережил... — всхлипнула мать Хёнджина, и в её глазах мгновенно скопились тяжелые слезы. Этот искренний порыв материнской боли за чужого ребенка заставил Феликса вздрогнуть.       Сонхва, который секунду назад был готов разнести легенду брата в щепки, сидел абсолютно ошарашенный. Его лисья хитрость испарилась, уступив место чистому человеческому шоку. Он несколько раз моргнул, разглядывая Феликса, его хрупкие плечи, веснушки и чистый взгляд, в котором, если присмотреться, теперь отчетливо виднелась застарелая сталь.       — Тридцать? — Сонхва выдохнул это с каким-то болезненным восхищением. — По тебе и не скажешь... Вот мне тридцать, я чувствую себя на все сто, в плане лет, а ты выглядишь максимум на двадцать три. Жизнь тебя, конечно, закалила, раз ты так сохранился... — Он попытался вернуть на лицо привычную маску, чтобы разрядить атмосферу, и коротко, нервно хихикнул, косясь на Хёнджина. — Так значит, братец, ты у нас любишь постарше? — Сонхва подмигнул Хвану, хотя голос его всё еще немного дрожал. — Взял себе в напарники не просто омегу, а целого «хёна». Теперь понятно, почему ты такой послушный стал. У тебя отличный дрессировщик, с таким аналитиком и я бы по струнке смирно ходил...       Хёнджин шумно выдохнул, и это наконец-то разрушило оцепенение. Он встал, подошел к Феликсу и, не заботясь о том, что скажут родители, просто положил ладонь ему на затылок, слегка сжимая — жест поддержки, который Феликс считал без слов.       — Я люблю его за то, что он единственный, кто видит меня насквозь, — тихо, но твердо сказал Хёнджин, глядя на брата. — И возраст тут ни при чем.       — Так, — отец Хёнджина резко поправил очки и поднялся, возвращая себе командирский тон. — Хватит лирики. Печенье само себя не испечет. Сонхва, помоги матери с протвинем. Феликс, сынок... добро пожаловать в нашу семью. У нас здесь не полиция, допрашивать больше не будут.       Феликс почувствовал, как ком в горле, стоявший там с самого пробуждения, начинает понемногу таять. Но он знал наверняка, Сонхва всё равно так просто не отступит.