Код: Невидимость

      В окружении новой семьи Феликс был уже на протяжении часа. На кухне царил хаос, который омеге был в новинку. В воздухе кружилась мучная пыль, Хэчан и Минхён восторженно спорили, чья печенька-монстр получится вкуснее, а мама Хёнджина что-то негромко напевала, выкладывая на противень ровные ряды теста.       Феликс чувствовал, как внутри него что-то надламывается. Это было странное тепло, обволакивающее и пугающее. Впервые в жизни он не был «аналитиком Ли» или «сиротой при живом отце». Здесь, среди запаха ванили и шоколада, среди детского смеха, он на мгновение почувствовал себя частью чего-то настоящего.       «Семья», — пронеслось в голове, и от этого слова стало больно. Совесть впилась в натянутые нервы, он осознавал, что их присутствие здесь — это ложь, прикрытая легендой, и что они подвергают этих добрых людей смертельной опасности, прячась от ищеек Антитеррора за их спинами.       В этот момент Хёнджин подошел со спины. Его присутствие Феликс ощутил кожей еще до того, как альфа коснулся его. Хван, играя роль до конца, полюбовно и собственнически положил ладонь Феликсу на ягодицу.       Феликс вздрогнул, и по его телу пробежал электрический разряд, не то от возмущения, не то от того, как сильно его наэлектризованные чувства реагировали на альфу без блокаторов. Он тут же перехватил руку Хёнджина своей ладонью, испачканной в белой муке, и с силой перетянул её выше, на талию.       — Я тебе все конечности отстрелю, — прошипел Феликс, едва шевеля губами, чтобы не услышали дети, что вертелись совсем рядом. — Если еще раз позволишь себе подобное, Хван, я лично выпишу тебе путевку в морг.       Хёнджин в ответ лишь тихо хмыкнул, ничуть не напуганный угрозой. Он подался вперед и на глазах у улыбающейся матери нежно ткнулся носом в висок Феликса, выдыхая горячим.       — Пойду наверх, — прошептал он Феликсу на ухо, и его горячее дыхание заставило омегу прикусить губу. — Нужно еще раз перерыть архивы Минхо. Если мы поймем, на какого именно высокопоставленного омегу готовится покушение, у нас появится рычаг. Если нарою, позвоню Минхо. Он наверняка уже понял, что конспиративная квартира накрылась медным тазом. Не забывай, зачем мы здесь, Ликс. Нам нельзя расслабляться.       Хёнджин отстранился, подхватил с края стола чашку свежего кофе и, обменявшись коротким взглядом с отцом, вышел из кухни. Феликс проводил его долгим, тяжелым взглядом. Фигура Хёнджина скрылась на лестнице, и вместе с ним словно ушла та тонкая нить уверенности, которая удерживала Феликса на плаву.       — Ликс, смотри, они растут! — закричал Минхён.       Феликс обернулся. Оба племянника Хёнджина буквально прилипли носами к стеклу духовки, завороженно наблюдая, как шарики теста медленно расплываются в золотистые диски, а шоколад внутри них начинает плавиться.       — Да, ребята... растут, — отозвался Феликс, чувствуя, как внутри него самого растет ледяной ком тревоги.       Он посмотрел на Сонхва. Тот сидел у окна, потягивая чай, и, несмотря на мирную обстановку, не сводил с Феликса пристального, проницательного взгляда. Сонхва явно заметил и это резкое движение рук, и то, как Феликс едва заметно дрожит.       — Ну что, братишка, — подал голос Сонхва, когда Хёнджин скрылся наверху. — Раз Джинн-и ушел работать, может, мы всё-таки поговорим о том, почему у тебя такой взгляд, будто ты ждешь штурма этого дома в любую секунду?       Мама Хёнджина на мгновение замерла с прихваткой в руках, прислушиваясь. Феликс понял, сейчас будет второй раунд допроса, и на этот раз Сонхва не отступит.       Отец Хёнджина, до этого момента казавшийся полностью поглощенным своей газетой, сложил её и внимательно посмотрел на Сонхва. Взгляд старого генерала был тяжелым и не терпящим возражений, он прекрасно видел, как его старший сын планомерно загоняет Феликса в угол.       — Сонхва, — сухо произнес отец. — Оставь ребят в покое. Твой брат взрослый человек, и если он решил привезти своего омегу именно сейчас, значит, у него были на то причины. Пойдем лучше в кабинет, поможешь мне разобраться с настройками нового терминала связи, а то в этих гражданских интерфейсах черт ногу сломит.       Сонхва недовольно поджал губы, понимая, что отец намеренно уводит его с «линии фронта», но спорить не решился. Он бросил на Феликса последний, полный подозрений взгляд и, грациозно поднявшись, последовал за отцом, что уже шуршал подошвой тапочек по полу.       Феликс почувствовал, как невидимые тиски на его груди чуть ослабли. Передышка.       — Хэчан-и, — Феликс присел перед старшим мальчишкой, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты теперь за главного. Глаз не своди с печенья, хорошо? Как только края станут золотистыми, зови бабушку. А мне нужно помочь Хёнджину с документами. Справишься?       — Так точно, капитан Веснушка! — Хэчан по-военному приложил ладонь к виску, не отрываясь от стекла духовки.       Феликс выпрямился и, стараясь не бежать, чтобы не привлекать внимания матери Хёнджина, что поливала цветы в коридоре, направился к лестнице. Стоило ему оказаться в коридоре второго этажа, как он выхватил из кармана свой смартфон. Пальцы лихорадочно застучали по экрану, набирая номер Минхо по зашифрованному каналу.       — Давай же, Хо-я, возьми трубку... — шептал он, прижимая телефон к уху и вертясь на одном месте.       Дверь в комнату Хёнджина была приоткрыта. Феликс вошел внутрь как раз в тот момент, когда на том конце линии раздались тяжелые помехи, а затем приглушенный, усталый голос Минхо:       — Ликс? Ну наконец-то! Говори быстро, у меня «хвост» на цифровом канале.       Феликс запер дверь на защелку и обернулся к Хёнджину, который уже разложил на кровати распечатки и файлы из кейса. Альфа вскинул голову, мгновенно считывая напряжение омеги.       — Хён, слушай меня внимательно, — выдохнул Феликс в трубку, чувствуя, как адреналин снова вымывает остатки покоя. — Мы в безопасности, но ненадолго. У нас есть зацепки по архивам Тэёна. И я знаю, кто «крыса» в отделе. Это не просто рядовой сотрудник, Минхо.       Хёнджин замер с планшетом в руках, во все глаза глядя на Феликса. Омега стоял посреди его спальни, в его огромной футболке, с мукой на щеке, но с тем самым стальным блеском в глазах, за который Хван в него и влюбился.       — Это Уён, — твердо произнес Феликс, и в этот момент в трубке наступила мертвая тишина. — Чон Уён.       Феликс замер посреди комнаты, прижимая смартфон к уху так сильно, что пластик едва слышно похрустывал. Он почти физически ощущал, как на другом конце линии, в стерильном и холодном офисе Управления, Минхо медленно откидывается на спинку своего кресла, анализируя масштаб катастрофы.       — Ты понимаешь, что сейчас сказал, Ликс? — голос Минхо стал тихим, как шелест скальпеля по бумаге. — Обвинить Уёна в предательстве — это не просто выговор. Это трибунал. Ты уверен? У тебя есть что-то, кроме интуиции омеги без блокаторов?       — Я уверен на все сто, — твердо отрезал Феликс, глядя на свои пальцы, на которых еще белели следы муки. — Я сейчас скину тебе зашифрованный пакет. Там все, что мы успели накопать по нему.       — Ладно, — выдохнул Минхо, и Феликс услышал быстрый стук клавиш. — Разберемся. А что по главной цели? Вы выяснили, кто этот омега из высших эшелонов, на которого готовится покушение?       Феликс поднял взгляд на Хёнджина. Альфа сидел на краю кровати, судорожно листая файлы на планшете, и свет экрана выхватывал его напряженную челюсть и резкие тени под глазами.       — Мы в поиске зацепок, — ответил Феликс, не сводя глаз с напарника. — Хёнджин как раз вскрыл последний слой твоих архивов.       — Хорошо. Как только что-то накопаете — звони. Я на связи, — Минхо сделал паузу, и его голос стал еще жестче. — Попытаюсь прижать Уёна к стенке, я видел его сегодня в отделе, он так и вьется вокруг серверной. Как найдете зацепку по цели — дуйте в город. Здесь безопаснее затеряться, чем в пригороде, если за вами отправят «чистильщиков».       Короткие гудки отбоя прозвучали как приговор. Феликс медленно опустил руку, чувствуя, как комната Хёнджина с её старыми плакатами, книгами и уютным запахом дома, внезапно стала казаться картонной декорацией, которую вот-вот снесет ураганом.       — Ну что там с этим омегой? — спросил Феликс, делая шаг к кровати. Его голос дрогнул, обнажая усталость, которую он так старательно скрывал на кухне.       Хёнджин резко выдохнул и развернул планшет экраном к Феликсу. На дисплее горела фотография мужчины с мягкими чертами лица, одетого в строгий темно-серый костюм. Рядом мигал красный значок высшего уровня секретности.       — Это Пак Чимин, — негромко произнес Хёнджин. — Глава Комитета по правам омег и ключевой советник в Министерстве здравоохранения. Именно он готовит законопроект о полной амнистии для тех, кто пострадал от «срывов» из-за некачественных блокаторов.       Феликс вгляделся в лицо на экране, и его зрачки расширились от осознания.       — Подожди... Пак Чимин? Тот самый Пак, который пять лет назад был легендой штурмового отряда в Антитерроре? — Феликс коснулся пальцами экрана. — Я читал его отчеты в архивах академии. Он был лучшим в ведении переговоров при биологических захватах.       — Он самый, — Хёнджин кивнул, сворачивая окно. — Он ушел из Управления со скандалом, когда понял, что верхушка намеренно занижает статистику смертности от передозировок и срывов альф. Теперь он сидит в Правительстве и пытается протащить закон, который перекроет кислород всем производителям синтетических блокаторов. Таким как Ли Тэён.       — Значит, Уён работает на тех, кто хочет оставить всё как есть, — Феликс горько усмехнулся. — Старая добрая жадность, прикрытая заботой о безопасности. Чимин знает методы Антитеррора изнутри, поэтому Уён и Тэён так торопятся. Они знают, если Чимин выступит на конференции, их империи точно конец.       Хёнджин подошел к окну и чуть отодвинул штору, бросая взгляд на дорогу. Феликс почувствовал, как внутри него снова зажглось то самое чувство справедливости, которое он почти потерял за годы сухой аналитики.       Феликс прищурился, вглядываясь в данные.       — Если его уберут...       — То законопроект умрет вместе с ним, — закончил за него Хёнджин. — И корпорации продолжат наживаться на блокаторах, превращая омег в зависимых животных и закрывая глаза на биологические срывы альф. Покушение должно произойти завтра вечером, на ежегодном благотворительном приеме в «Небесном атриуме».       Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок. Послезавтра.       — Нам нужно уходить. Уён может быть здесь в любой момент, — нервно забил по карманам брюк Феликс, словно искал ключи от флаера.       — Нет, — Хёнджин покачал головой, повернувшись к Феликсу. — Наукоград защищен отдельным куполом ПВО и частной службой безопасности. Уёну нужен официальный ордер от Министерства, чтобы войти сюда с группой захвата. А Чимин всё еще действующий политик с огромным влиянием. Уён не рискнет штурмовать дом отставного генерала, пока не подготовит почву. Если мы сорвемся в город прямо сейчас, мы попадем в капкан на первом же блокпосте.       Феликс медленно опустился на стул, чувствуя, как адреналин начинает понемногу отступать, оставляя после себя выматывающую пустоту.       — Ты хочешь сказать, что мы остаемся сейчас здесь?       — Да. Мы дождемся ночи, когда Сонхва и дети уснут, и улетим завтра. А пока... нам нужно играть роль.       Напряжение в комнате Хёнджина была настолько плотным, что казалось, его можно резать ножом. Но только Феликс хотел продолжить разговор, соглашаясь с Хёнджином, как дверь без стука приоткрылась. В проеме стоял Сонхва.       Он не улыбался. Его привычная маска ехидного омеги бесследно исчезла, оставив после себя лицо человека, который слишком много понимает. Сонхва облокотился о косяк, сложив руки на груди, и его взгляд медленно переместился с планшета на кровати на напряженную фигуру Феликса.       — Детки уже извелись, — негромко произнес он, и в его голосе проскользнула странная, горькая нежность. — Зовут вас кушать печенье и пить молоко. Говорят, что «веснушчатый хён» без них пропадет. — Хёнджин инстинктивно прикрыл собой планшет, но Сонхва лишь коротко и невесело усмехнулся. — Можете не прятать. Стены в этом доме, конечно, толстые, но я не глухой. Слышал вашу перепалку про «трудное задание» и про то, что за вами кто-то идет. Так на сколько вы к нам приехали на самом деле? И что это за погоня, от которой вы прячетесь в спальне под одеялом?       Воздух в комнате словно выкачали. Феликс замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Он привык к допросам, но к допросу от «семьи» он был не готов.       — Сонхва, ты преувеличиваешь, — Хёнджин сунул руки в карманы домашних штанин, стараясь придать голосу будничную твердость. Он подошел к брату и, положив руку ему на плечо, мягко, но настойчиво начал теснить его к выходу. — Мы просто устали, работа в отделе сейчас нервная. Это обычная служебная проверка, ничего такого, о чем стоило бы беспокоиться маме или папе. Пойдем, а то Минхён точно съест мою порцию.       Сонхва не сопротивлялся, позволяя брату вести себя к лестнице, но перед тем как выйти, он обернулся через плечо и посмотрел прямо в глаза Феликсу.       — У тебя взгляд человека, который прощается, Феликс, — тихо сказал он. — Не надо так. В этом доме не любят прощания.       Феликс ничего не ответил. Он лишь сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и последовал за парнями.       Спуск на кухню ощущался как погружение в параллельную реальность. Там всё было по-прежнему, на столе высилась гора ароматного печенья, в стаканах белело молоко, а племянники Хёнджина уже вовсю размазывали шоколад по щекам. Мама Хёнджина, увидев их, просияла и тут же начала хлопотать, подвигая тарелки.       Феликс сел на край стула, чувствуя себя так, словно он сидит на пороховой бочке. Запах ванили и домашнего тепла сейчас казался ему самым опасным наркотиком в мире. Он посмотрел на Хёнджина, который старательно изображал аппетит, и понял, всё это лишь очередное затишье перед бурей. Краткий миг тепла перед тем, как им придется выйти на мороз и, возможно, никогда больше не вернуться к этому столу. Вся их жизнь в полиции была именно такой — бесконечным ожиданием удара в спину, замаскированным под уютный завтрак.       — Ешь, Ликс, — негромко сказал отец Хёнджина, не поднимая глаз от своей чашки. — Завтра будет трудный день.       Феликс вздрогнул. Возможно ли, что генерал тоже всё понимает?

***

Eminem feat. Sia - Beautiful Pain       Ночь в наукограде была прозрачной и холодной. Небо, чистое от городского смога, рассыпалось мириадами равнодушных звезд, а воздух колол легкие, пахнучи инеем и хвоей. Феликс стоял на балконе, вцепившись пальцами в ледяные перила. Тонкий огонек сигареты дрожал, пуская в темноту сизый дым, который тут же растворялся в ночи.       Внутри него все выло. Весь день, проведенный в коконе семейного тепла Хванов, стал для него самой изысканной пыткой. Укладывая детей вместе с Сонхва, слушая их сонное сопение, Феликс чувствовал, как в его груди разрастается черная дыра. Он хотел этой жизни. До дрожи в коленях хотел просыпаться здесь, печь это чертово печенье и знать, что его не придут убивать на рассвете. Но совесть шептала, что он лишь вор, укравший чужой уют.       Тихий скрип балконной двери заставил его вздрогнуть. Он не обернулся — по тяжелому, уверенному шагу и внезапному ощущению плотности воздуха за спиной он знал, это Хёнджин.       — Ты выкурил уже полпачки, Ликс, — голос Хёнджина был низким, обволакивающим, как старое вино. — Минхо молчит. Тишина в эфире.       Феликс судорожно затянулся, глядя на темную кромку леса.       — Тишина — это плохо, Джинн-и. Тишина значит, что всё пошло не по плану.       Хёнджин подошел вплотную. Он не чувствовал запаха горького табака или омежьей тревоги, но он видел, как ходят ходуном лопатки Феликса под тонкой тканью. Альфа расстегнул свою объемную толстовку на молнии и, шагнув еще ближе, набросил её на плечи Феликса, буквально впечатывая его спиной в свою грудь. Он стал для него живым щитом от ночного холода.       — Перестань, — выдохнул Феликс, пытаясь отстраниться холодными руками, перепачканными в пепле. — Прекрати играть в эту любовь. Здесь нас никто не видит. Сонхва спит.       — А я не играю, — Хёнджин развернул его к себе, не выпуская из кольца своих рук и толстовки. — Я не чувствую твоего запаха, Феликс. Я не знаю, пахнешь ли ты сейчас страхом, возбуждением или еще хуй пойми чем. Но я чувствую тебя кожей. Твоё сердце колотится о мои ребра, твои руки дрожат не от холода. Разве это природа? Разве это химия? Это ты.       — Это не я! — Феликс вскинул голову, и в свете луны его глаза блеснули от невыплаканных слез. — Это суррогат, Хёнджин! Мои рецепторы сошли с ума без блокаторов. Я липну к тебе, потому что ты единственный альфа, который не пытается меня сломать. Это биологическая ловушка! Я... я никогда никого не любил. Я не умею. Всё, что я чувствую — это страх. — Его голос сорвался на шепот, и он уткнулся лбом в плечо Хёнджина, пряча лицо. — Я боюсь вас всех. Боюсь альф. Боюсь этой природы, которая делает нас рабами. Мой отец тоже говорил, что любит мать. А потом я видел её кровь на ковре. Я видел его глаза — глаза зверя, который не мог остановиться. Я не хочу быть на её месте. Не хочу, чтобы когда-нибудь мой ребенок смотрел на мой выбор альфы так, как я смотрел на своего отца в тринадцать лет. Я выжигал в себе это годами, Хёнджин! Я пил эти таблетки, чтобы не чувствовать, не хотеть, не быть омегой... А теперь ты стоишь здесь и просишь меня... чувствовать?       Хёнджин слушал этот надрывный монолог, и его собственное сердце сжималось так сильно, что стало больно дышать. Он не пытался спорить или приводить логические доводы. Он просто крепче прижал Феликса к себе, укрывая его полами своей толстовки, словно маленького, израненного щенка, которого жизнь-поганка хлестала по морде слишком долго.       — Ты не твоя мать, Феликс, — прошептал Хёнджин ему в макушку. — А я не твой отец. Я не вижу в тебе добычу. Я вижу в тебе человека, который спас меня. Человека, который умнее и сильнее всех, кого я встречал. — Он аккуратно взял лицо Феликса в свои теплые ладони, заставляя его поднять взгляд. — Я влюблялся в тебя каждый день в отделе, когда ты даже не смотрел в мою сторону. Когда ты был «офицером Ли» в застегнутой на все пуговицы форме. Моя любовь не в носу, она здесь, — он прижал руку Феликса к своей груди, где сердце билось ровно и мощно. — Я хочу защищать тебя не потому, что ты омега. А потому, что без тебя этот мир станет для меня действительно пустым.       Феликс хотел возразить, хотел снова спрятаться за броней цинизма, но его губы задрожали. Тепло Хёнджина просачивалось сквозь поры кожи, затапливая те ледяные пустоты, которые он так бережно хранил внутри себя.       Хёнджин медленно, давая Феликсу каждую секунду на то, чтобы оттолкнуть его, склонился ниже. Его поцелуй не был захватом. Это было нежное, трепетное прикосновение — обещание безопасности, которое было тише шепота. Со вкусом табака, холода и бесконечной, щемящей нежности.       Феликс закрыл глаза, и первая горячая слеза скатилась по его щеке, исчезая в воротнике толстовки Хёнджина. Он впервые перестал бороться. На этом холодном балконе, под равнодушными звездами, он позволил себе просто быть. Быть рядом. Быть любимым.       Хёнджин целовал его так, словно Феликс был сделан из тончайшего хрусталя, вкладывая в это движение всю ту правду, которую не могли передать слова. В эту минуту не было Антитеррора, не было Уёна и не было страха. Был только мерный стук двух сердец, бьющихся в один такт в ночной тишине.       Хенджин отстранился первым, хотя Феликс потянулся, чтобы продолжить, но альфа спрятал лицо в изгибе омежьей шеи, представляя себе с закрытыми глазами, какой запах Феликса сейчас, и от этого волосы на затылке невольно шевелились.       — Здесь холодно, пошли в комнату, — выдохнул горячим Хван в тонкую кожу Феликса.       Холодный воздух балкона остался за стеклом, но в комнате было теплее, до тех пор, пока они не оказались в тесном пространстве между кроватью и дверью. Феликс всё еще дрожал, но теперь это была не дрожь от холода, а мелкая, вибрирующая реакция на близость Хёнджина. Запах омеги без блокаторов, подогретый недавними слезами и всплеском адреналина, заполнил комнату, становясь почти осязаемым. Это был аромат спелой, раздавленной лесной ягоды и чего-то острого, металлического, как озон перед грозой.       Хёнджин не чувствовал этого запаха носом, но он чувствовал его кожей, волосками на руках, самим нутром. Он видел, как расширены зрачки Феликса, как судорожно вздымается его грудь под огромной чужой футболкой.       — Не уходи, — прошептал Феликс, и этот шепот был громче крика. Его пальцы, всё еще ледяные, вцепились в ладони Хёнджина. — Не оставляй меня одного в этой голове. Побудь со мной. Совсем рядом.       Хёнджин замер, глядя на него сверху вниз. В его глазах отражался мягкий свет ночника.       — Ликс, посмотри на меня, — тихо попросил он, осторожно обнимая омегу за талию и притягивая к себе, лишая любого пространства между ними. — Посмотри и скажи. Это природа в тебе говорит? Это химия, которую ты боишься? Если так, я просто обниму тебя, и мы уснем. Я остановлюсь в любую секунду.       Феликс поднял взгляд. Его глаза, обычно холодные и аналитические, сейчас были подернуты влажной дымкой. Он медленно покачал головой.       — Химия хочет выжить. Природа хочет альфу. Но я... я хочу именно тебя. Того, кто стер муку с моей щеки. Того, кто защитил меня от Сонхва. Хван, это я. Весь я.       Хёнджин больше не ждал. Он склонился, накрывая губы Феликса глубоким, тягучим поцелуем, который пах мятой и отчаянием. Он подхватил омегу под бедра, заставляя того обхватить свою талию ногами.       Когда они опустились на простыни, Феликс на мгновение замер, его тело сковал старый, инстинктивный страх, память о том, что альфа сверху — это угроза. Хёнджин почувствовал это мгновенно. Он не стал наваливаться всем весом, а уперся руками по обе стороны от головы Феликса, создавая над ним защитный купол.       — Дыши, Ликс. Просто дыши со мной, — шептал он, покрывая поцелуями виски, скулы и челюсть омеги. — Я никуда не тороплюсь. Мы здесь одни.       Медленно Хёнджин избавлял омегу от одежды. Его движения были почти благоговейными. Когда футболка и водолазка были отброшены, и свет ночника упал на бледную кожу Феликса, усыпанную созвездиями веснушек, Хёнджин выдохнул. Для него, лишенного обоняния, визуальный и тактильный мир был единственной правдой. Он касался ребер Феликса так, словно перебирал струны бесценного инструмента, ловя каждый рваный вдох.       Для Феликса же мир превратился в сплошное ощущение. Без блокаторов его кожа стала сверхчувствительной. Каждое касание пальцев Хёнджина отзывалось электрическим разрядом, бегущим по позвоночнику. Когда губы альфы прижались к шее омеги, оставляя отметины, Феликс выгнулся, впиваясь пальцами в крепкие плечи Хвана.       — Хёндж... — едва сорвалось с его губ, больше похожее на стон облегчения.       Это не было похоже на насилие, которого он боялся всю жизнь. В движениях Хёнджина не было доминирования ради власти, была только жадная, пульсирующая нежность.       Альфа аккуратно развел худые бедра Феликса в стороны, касаясь омежьего члена, прижатого к плоскому животу, порхая пальцами ниже к кольцу мышц. Феликс был уже достаточно мокрым, чтобы свободно впустить в себя два длинных пальца Хёнджина. Губы альфы ловили стоны Ликса, глуша их, потому что они все еще были в родительском доме, хотя, возможно, они бы поняли молодых, но это пока что только «возможно». И очень неловко. Хван целовал розовые губы и медленно спускался по телу омеги вниз, целуя шею, грудь и подрагивающий от дыхания живот. Целовал худые бедра, теперь словно специально избегая возбужденного члена. Когда Хёнджин одной рукой убрал свои передние пряди волос за уши, а второй все еще продолжал разрабатывать Феликса, альфа прильнул к горячим языком к сочащемуся смазкой омежьему входу. Ликс захлебнулся стоном, прикусывая кожу на бледной ладони, чтобы не стонать во всю силу.       — Умница, — мурлыкал Хенджин, работая и пальцами и языком. Вторая его рука легла на сочащуюся смазкой головку пениса, и словно играясь, выводила пальцами только Хёнджину понятные узоры.       Тишина в комнате стала оглушительной, нарушаемой лишь прерывистым дыханием двоих. Феликс чувствовал, как внутри него дрожит натянутая струна: страх перед альфами, копившийся годами, всё еще пытался заявить о себе, но тепло Хёнджина, его бережные касания и честный взгляд действовали как самое сильное успокоительное.       Когда омега почувствовал, что вот-вот, он вдруг понял, что нужно взять ситуацию под свой контроль. Почувствовать свою власть над этим огромным, сильным альфой, который так добровольно сдался ему в плен.       — Джинн-и, Джинн-и, под...подожди, — едва дышал Феликс, зашевелившись под умелыми руками альфы. Хенджин отстранился и выпрямился в полный рост, смотря на то, что будет делать Феликс. Обнаженный омега быстро подобрался и опустился на колени на краю матраса.       Хёнджин замер, его дыхание сбилось, а пальцы судорожно сжали простыни. Он смотрел на Феликса сверху вниз с нескрываемым обожанием и немым вопросом, давая омеге полную свободу действий.       Феликс поднял взгляд снизу вверх, из-под челки. Его глаза блестели в полумраке. Он медленно протянул руки, касаясь резинки на штанах Хёнджина, и его пальцы, еще недавно дрожавшие от паники, теперь двигались уверенно. Когда он освободил альфу из плена одежды, комната наполнилась густым, инстинктивным напряжением. Феликс подался вперед, чувствуя жар, исходящий от кожи Хвана.       Это был акт не подчинения, а абсолютного доверия. Омега крепко обхватил пальцами стоящий член Хёнджина, кладя тот себе на язык. Феликс ласкал его медленно, пробуя на вкус саму суть этого альфы, который не пах для него угрозой. Он слышал, как над ним рвано и тяжело дышит Хёнджин, как тот шепчет его имя, срываясь на низкий рык, и это давало Феликсу странное, исцеляющее чувство безопасности. Хёнджин не доминировал, он буквально плавился под его руками и губами, отдавая всю инициативу омеге.       Для Феликса это стало моментом истины. Он видел, что альфа может быть уязвимым, может полностью зависеть от него. Хёнджин запустил пальцы в светлые волосы Феликса, но не сжимал их, а лишь нежно поглаживал, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент единения.       Когда Феликс наконец поднялся на один уровень со взглядом альфы, раскрасневшийся, с влажными губами и сияющим взглядом, Хёнджин потянул его на себя, опрокидывая на подушки.       — Ты сводишь меня с ума, Ликс, — прохрипел он, покрывая лицо омеги быстрыми, жадными поцелуями. — Я клянусь, я никогда тебя не отпущу.       Хенджин вошел в горячего и влажного Феликса, омега почувствовал, как рушится последняя стена его внутренней крепости. Это была не биологическая ловушка, а добровольная сдача в плен.       Это было тягучее, жаркое слияние двух душ, которые слишком долго были одиноки. В движениях Хёнджина была такая глубина и нежность, что Феликс чувствовал, как его старые травмы буквально растворяются в этом тепле. Он больше не был «напарником» или «инструментом», он был любимым человеком.       Хёнджин терзал медленно, сцеловывая стоны Феликса с искусанных губ.       В финале, когда омега кончил себе на дрожащий от окутывающего тело оргазмом, живот, выгнувшись в руках альфы и выстанывая его имя в пустую комнату, он почувствовал, как вместе с этим стоном из него выходит всё то напряжение последних лет. Он обхватил Хёнджина руками и ногами, прижимаясь так плотно, словно хотел врасти в него. Хван сделал последние рваные толчки и ловко выскользнув из горячего нутра омеги, кончил на влажные бедра.       Всё стихло, они долго лежали в тишине. Хёнджин укрыл его собой, пряча от всего мира.       — Я с тобой, — прошептал он в висок Феликса. — Теперь всегда только так. Ты как? — тихо спросил Хёнджин, целуя его в макушку.       Феликс молчал долго, слушая, как за окном шумит ветер в ветвях кедров. А потом он обнял Хёнджина за талию, прижимаясь еще крепче.       — Я не умер, — прошептал он с легкой, почти незаметной ноткой удивления. — Оказывается... это не больно, когда тебя любят.       Феликс закрыл глаза, чувствуя, как его мерно убаюкивает стук сердца альфы. Он впервые засыпал без кошмаров, зная, что наступившее утро они встретят вдвоем.