Дитя любви

Сайлас вернулся во дворец поздно вечером. Баки встретил его, незаметной тенью проводил до кабинета, выслушал всё, что доложила королю начальница службы безопасности и крайне удивился, что про Джека не прозвучало ни слова. Словно ей запретили о нём говорить. А может, так оно и было, мало ли какую власть имела королева теперь, после ареста брата? Впрочем, особого значения это не имело. Не сейчас. Растормаживающий воображение, усиливающий тревожность транквилизатор Баки вколол Сайласу, пока тот брился перед сном — на ощупь, с закрытыми глазами. Такой дурак! Королева же получила укол сильного снотворного, чтобы не мешала этой ночью. Пусть выспится, коза драная. Засыпал Сайлас плохо, постоянно вскидывался, слепо пялился в тот угол, где сидел Баки, хотя видеть его никак не мог, а в третьем часу так и вовсе тяжело поднялся, схватился за бок, обругал рагу Хелены и побрёл в сторону уборной. Но тут ему навстречу неизвестным зверем метнулась потревоженная сквозняком портьера, тревожно, словно о чём-то предупреждая, заскрипел паркет, и вроде бы Роза перестала дышать на своей половине кровати. Сайлас замер, схватился за сердце, напрягся — и длинно, раскатисто запердел: у его задницы было своё мнение о жизни. Баки только глаза закатил с этой королевской особы и пообещал увеличить дозу препарата, если он будет только несварение у этого урода вызывать. Когда Сайлас, чуть не разнеся пулемётными очередями пердежа унитаз, вернулся в постель и начал задрёмывать, Баки грозно сказал ему: — Твои деяния неугодны Мне, твоему Господу! Покайся, грешник! Сайлас уставился в темноту немигающим взглядом, а пальцами судорожно вцепился в тяжёлое одеяло, прислушался к тишине и тихо, едва слышно проблеял: — Господи, прости раба твоего грешного… — Изменник и прелюбодей! — не унимался Баки. — Убийца и клятвопреступник! — Я… я… — булькнул Сайлас, бросил быстрый взгляд на жену, но Роза беспечно посапывала, завернувшись в своё одеяло. — Чревоугодник и завистник, — продолжал Баки. — Гнев ведёт тебя и похоть, алчность и страх! Пальцы Сайласа всё сильнее стискивали одеяло, а кадык скакал вверх-вниз. Если бы мог, он бы прорвал тонкую дряблую кожу. Через мгновение Сайлас уже стоял на коленях на полу и пялился в потолок, но ни бабочек, ни лика Господня не видел, только слышал грохочущий в ушах грозный глас. Баки развлекался, пока небо за окнами не начало светлеть. Сайлас молился, путая слова. Похоже, этот чмырь не знал наизусть ни одной молитвы. Как так-то? Хотя что с него взять, если он так вольно трактовал законы божьи, что завёл вторую семью и преступил одну из заповедей: «Не прелюбодействуй». Наутро, когда Сайлас полностью осип, Баки выскользнул из спальни, готовясь провести день ещё более продуктивно. Покидать дворец он не собирался. За королём нужен был глаз, да глаз, да глаз. Вдобавок Баки собирался выяснить, почему королева и Томасина скрывают от короля исчезновение Джека. Занимал его этот вопрос. В апартаменты принца снова доставили завтрак. Он простоял там ровно сорок минут и был убран. Безмолвная горничная перестелила чистое бельё, протёрла пыль и поменяла полотенца в ванной. У дверей снова выставили караул из двух гвардейцев, словно Джек продолжал сидеть взаперти. Королева встала поздно, к полудню. И сразу потребовала врача. Ипохондрия у неё, что ли? Подумаешь, поспала пожилая женщина подольше, что в этом страшного? То, что муженёк остался без завтрака? Так ему не повредит. Но Роза и правда выглядела не очень хорошо: бледная, с запавшими щеками, сухими потрескавшимися губами — она никак не подходила под образ блистательной королевы, скорее, замученной бытом и тиранией мужа домохозяйки. Но Баки жалеть её не собирался, Роза сама выбрала такую жизнь, назначив на главную роль вместо своих детей мужа, который никогда её не любил и не был ей верен. Пришёл врач, прописал Розе постельный режим и отдых. Пришла Томасина, доложила, что обнаружить Джека не удалось. — Плохо работаешь, как, впрочем, и всегда, — брюзгливо бросила Роза и вернулась в постель, велев подать ей чай с липой и принести ноутбук из кабинета. СБшница снова почему-то не побежала докладывать о пропаже принца королю. Уж не потому ли, что первой он обвинит именно её? Интересные дела творятся в этом королевстве. Ноутбук королевы и личный компьютер Томасины Баки проверил в первую же ночь. Роза занималась финансами и переписывалась с беременной дочерью, уверяла её, что очень скоро отец одумается и можно будет вернуться домой. Джека искали как-то странно: не по его армейским сослуживцам, сочувствовавшим его положению и способным оказать реальную помощь, а по клубам и сомнительным девицам. Словно он не сбежал из заключения, а в очередной раз сорвался в загул и со дня на день должен вернуться пьяный и весёлый. Неужто они все настолько ни во что не ставят Джека? Или Томасине не хочется его искать? Пока у Баки не создалось ощущения, что дракон Его Величества жалеет опального принца, однако, если так, её можно склонить на его сторону, и тогда у Джека не будет болеть голова о службе безопасности. Днём Сайласа Баки решил не трогать, чтобы тот раньше времени умом не трёхнулся и подписал отречение в пользу сына, как того и хотел Джек, но из поля зрения не выпускал, в очередной раз поражаясь, насколько власть может развратить. Или всё дело в индивидууме? Потому как Сайлас после ночных бдений с каким-то совсем нездоровым остервенением накинулся на своих советников и министров, припоминая им уже их грехи. За этим цирком Баки наблюдать не захотел. Он прицепил к Томасине подслушку с функцией записи, забрался на дворцовый чердак и устроился поспать. Самая работа будет ночью. Сам Баки спал крепко и без сновидений. Его не мучили ни призраки прошлого, ни мифическая совесть. Так что отдохнул он прекрасно и даже сходил на королевскую кухню подкрепиться, хотя и не нашёл там ничего интересного: ни сыров, ни нарезок каких-нибудь, ни даже сухого окорока не обнаружилось. Всё сплошь полезное и здоровое. «Бедный Джек, — подумал Баки. — Ну ничего, Наташка его откормит». Королева снова получила снотворное, а дёргающийся от каждого шороха король — очередной транквилизатор, вызвавший сильную, но пока не опасную тахикардию и несварение. — Какой неожиданный эффект, — пробормотал Баки, слушая очередную королевскую каконаду, и завёл вчерашнюю историю про грешника: — Покайся, грешник! Сайлас, словно только этого и ждал, тут же оказался на коленях, вытащил откуда-то длинную нитку каменных чёток и забормотал молитву, запинаясь через слово. — Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли. И в Иисуса Христа, Сына Его единственного, Господа нашего, Который был зачат от Духа Святого, Родился от Марии Девы, страдал при Понтии Пилате, был распят, умер и был погребен, сошёл во ад, в третий день воскрес из мёртвых, восшёл на небеса, и сидит одесную Бога Отца Всемогущего и оттуда придет судить живых и мёртвых. Верую в Духа Святого, святую Католическую Церковь, общение святых, прощение грехов, воскресение плоти и жизнь вечную. Аминь. Баки с некоторым изумлением узнал Розарий. Даже странно: Гильбоа никогда не была католической страной, исторически здесь прижилась странноватая форма протестантства. — Покайся, грешник! Кайся! — Баки добавил в голос властности, дёрнул портьеру, заставляя Сайласа вжать голову в плечи и снова приказал: — Кайся! Сайлас шумно сглотнув, переступил коленями по ковру и тихо нерешительно заговорил: — Я… я не соблюдаю пост. И замолчал, словно других грехов и не водилось за этим мерзким старикашкой. — Кайся! — прогремел Баки. — Кайся в ненависти к принцу! Кайся в ненависти к принцессе! Кайся в похотливых мыслях о них! На лбу Сайласа выступил пот, нижняя губа затряслась, чётки заплясали в руках, путаясь. — Нет-нет-нет… — залепетал Сайлас. — Это всё этот мерзкий мальчишка! Это всё его глаза… его руки… Это всё он! Как он смеет так смотреть на меня, своего короля? Нет-нет-нет… Баки стоило изрядного усилия не свернуть ему шею тут же. Но нет. Так легко этот ублюдок не отделается! Сайлас продолжал изливать душу, рассказывая, какой мерзкий, но красивый у него сын и какая нежная дочь. А затем сбился с мысли, сцепил пальцы в замок, вскинул взгляд в потолок и громко кому-то там напомнил, что вообще-то они ему не родные дети, так что греха на нём нет никакого. Что ж. Умирать этот обсос будет очень долго, и будет ему очень больно.