Запретный элемент

Комната Серёги была плотным, душным коконом. Воздух в ней был густым и тяжёлым — паром от дыхания двух десятков человек, сладковато-едким дымом дешёвых ароматических палочек, которые жгли, чтобы перебить запах алкоголя и чего-то ещё, травянистого и терпкого. И над всем этим — плотный, жирный запах пота, духов. Вечеринка, как всегда, началась стихийно. После уроков, после ужина, когда тренеры окончательно исчезали в своих каморках на первом этаже общежития. Серёга, как подпольный маг, извлёк из-под кровати припрятанные бутылки — что-то крепкое и палёное, с липкими этикетками, и что-то сладкое, девичье. И ещё кое-что, завёрнутое в газету. Антон никогда не спрашивал, откуда. Ему было неинтересно. Это было как данность: у Серёги есть. Значит, можно забыться. Играв карты шла уже давно. «На раздевание» — самый простой и действенный способ растормозить вечер. Стопка карт скользила по заляпанному кругами от стаканов полу. Смех был слишком громким, визгливым, нервным. Антон сидел, прислонившись спиной к стенке, в полумраке, который освещали только гирлянда с разноцветными лампочками и экран телевизора с выключенным звуком, где мелькали какие-то бессмысленные картинки. Он был уже довольно пьян. Точнее, пьян и ещё кое-что. Тот терпкий дымок, что он вдохнул пару часов назад, сделал мир вокруг мягким, немного замедленным, а внутреннюю пустоту после всего сегодняшнего дня — чуть менее острой. Он пробовал это и раньше. «И что?» — как он сам себе говорил. Все пробовали. Или делали вид. Это было частью образа — взрослого, дерзкого, того, кто живёт по своим правилам. Большинство девушек в комнате уже сидели почти голые. Игра шла не в их пользу. Лифчики, трусы, полупрозрачные майки. Они смеялись, пытаясь прикрыться руками или случайно брошенной одеждой, но в их смехе была не только игра, а и нервозность, и возбуждённость. Парни, тоже полураздетые, смотрели на них горящими, немного остекленевшими глазами. Это была вакханалия, но какая-то унылая, подростковая, лишённая настоящего огня, лишь имитирующая разврат из плохих фильмов. Антон же сидел почти одетый — в своих джинсах и футболке. В картах он был профи. Его ум, острый и язвительный, даже в подпитии работал чётче, чем у остальных. Он просчитывал ходы, блефовал, выигрывал раунд за раундом. Это была его маленькая власть здесь, в этой душной комнате. Он смотрел на них — на Настю с экономического, которая сейчас сидела в одном кружевном, нервно кусая губу, на какую-то мелкую из группы синхронисток, совсем девчонку, испуганно прижимающую к груди снятую кофту. И чувствовал... ничего. Ни желания, ни даже азарта. Лишь тяжёлую, пьяную усталость и слабое презрение — и к ним, и к самому себе. Он поднёс к губам очередную стопку. Коньяк, или то, что им называли, обжёг горло, согревая изнутри и усиливая туман в голове. Взгляд его упал на разбросанные по полу карты. Его очередь. Он потянулся, его движения были чуть замедленными, но точными. Последняя карта в руке. Туз. Он посмотрел на своего оппонента — Серёгу, который уже сидел без футболки, с глупой ухмылкой. — Ну что, Серый, — голос Антона был немного хриплым, но насмешливым. — Готов проиграть снова Серёга засмеялся, пьяно и громко. — Да иди ты! Выкидывай уже! Антон с лёгким, победным щелчком бросил туза на пол. Карта легла поверх груды карт. Ещё один раунд его. Ещё одно подтверждение его превосходства. Мысль о тренерах промелькнула где-то на задворках сознания, как далёкий, не относящийся к нему шум. Они могли бы запросто проверить, все ли спят. Пройти по коридору с фонариком. Но они не приходили. Обычно они сами запирались в своих комнатах после отбоя, погружаясь в свои взрослые заботы, отчёты и, наверное, свою, более качественную выпивку. Миры не пересекались. И этот разрыв, эта вседозволенность в каморке Серёги, одновременно и манила, и казалась Антону безнадёжно пошлой. Но признать это даже самому себе было невозможно. Поэтому Антон потянулся за бутылкой, чтобы налить ещё. Чтобы этот туман стал ещё гуще, а пустота — ещё менее различимой. — Ребята, я пока что выйду из игры. Дам вам фору, — голос Антона прозвучал глухо, будто из-под ваты. Он поставил стопку на пол и, с трудом оторвавшись от стены, поднялся. Ноги были ватными, непослушными, и мир слегка закачался, пытаясь вернуться в своё естественное положение, а не в тот наклон, в котором он находился в пьяном сознании Антона. Он не лгал насчёт форы. Сейчас его реакция была замедленной, мысли — спутанными, а руки — слегка дрожащими. Но дело было не только в этом. Вдруг, резко и неотступно, на него накатила волна тошноты — не острой, а тягучей и всепроникающей. Она поднималась из самого нутра, сжимая горло и затуманивая зрение. И вместе с ней пришло ощущение полной, физической разобщённости. Тело болело — не мышцы после тренировки, а какая-то глухая, общая ломота, будто его разобрали и собрали обратно, но неправильно. Он отступил в тень, к дальнему углу комнаты, подальше от круга света под гирляндой и громкого смеха. Прислонился спиной к прохладной стене, закрытой каким-то дешёвым тканевым покрывалом, и стал наблюдать. Не участвуя, а просто смотря со стороны. Картина была откровенно жалкой и какой-то страной. Полураздетые, пьяные подростки, снующие в полумраке, их движения размашистые и неловкие. Смех — слишком громкий. Шутки — плоские, похабные, повторяющиеся. Серёга, уже почти голый, пытался обнять одну из девушек, та визжала и отбивалась, но без настоящего сопротивления. Другой парень неуклюже пытался налить себе ещё, проливая половину на пол. Воздух был спёртым и густым, как в зверинце после отбоя. И Антон, наблюдая за этим, чувствовал не презрение, а что-то другое. Глухую, тоскливую пустоту. Он был частью этого, минуту назад сидел в центре, был «профи», королём вечера. А теперь видел всё это с другой стороны. И она была унылой, дешёвой и бессмысленной. «Ну вот и накатила на меня грусть, — мелькнула в голове мысль, простая и безрадостная. — Депрессуха. Классно.» Ему нужно было вырваться. Из этой комнаты, из этого воздуха, из этого ощущения собственного падения. План сформировался сам собой, туманно, но чётко: выйти. Выйти на улицу. Покурить. Глотнуть холодного воздуха. Пока я не ушел спать. Он надеялся, что вахтёрша уже ушла в свою подсобку или вообще отбыла с поста. Её смена заканчивалась в полночь, а сейчас, судя по тишине в коридоре, было явно позже. Движения его были медленными, но целенаправленными. Он оттолкнулся от стены и, стараясь не привлекать внимания, зашагал к двери. Его не заметили. Серёга что-то кричал, размахивая бутылкой, остальные были поглощены своей игрой, своей развязностью. Антон нажал на ручку. Дверь, притворённая, но не закрытая на щеколду, тихо поддалась. Он выскользнул в коридор и так же тихо прикрыл её за собой. Контраст был оглушительным. Не громкостью, а своей полной противоположностью. В коридоре было тихо. Глухо. И темно. Дежурный свет где-то в конце, у пожарного выхода, отбрасывал лишь длинные, искажённые тени. Воздух был прохладным, почти холодным, и чистым после спёртой духоты комнаты. Антон прислонился к стене, чувствуя, как холодок проникает сквозь тонкую ткань футболки. Голова гудела, тошнота отступила на шаг, но не исчезла, затаившись где-то в подложечье. Он постоял так секунду, прислушиваясь. Из-за двери доносился приглушённый гул, вырвавшийся вместе с ним клочок музыки, чей-то визг. Но здесь, в коридоре, царил почти монастырский покой. Холодные ступени бетонной лестницы под ногами, шаг за шагом вниз. Антон спускался, держась за перила, чувствуя, как каждая ступенька отдаётся тяжёлым эхом в его пьяной голове. Слава богу, ни на одном этаже он не встретил ни души. Ни бдительных дежурных, ни случайных полуночников. Весь мир, казалось, вымер. Вестибюль первого этажа был погружён в полумрак, лишь аварийная лампа у двери отбрасывала зелёноватый отсвет на глянцевый после ремонта пол. Подойдя к выходу Он толкнул дверь плечом, и она с глухим скрипом поддалась, выпустив его наружу. Холод ударил в лицо и обжёг голые руки, как током. Поздняя осень, ночь, он в одной тонкой майке — это было безумием. Но именно сейчас ему было без разницы. Достал смятую пачку сигарет из кармана джинсов. дешёвая, «Астра» . Механическое движение: постучать пачкой о костяшки пальцев, вытряхнуть одну. Он поднял глаза к небу. Небо было чёрным, бездонным, без единой звезды из-за городской засветки, но луна висела — холодный, режущий серп, бледный и безразличный. И вот он уже поднёс сигарету ко рту, второй рукой нащупывая в другом кармане зажигалку, мысли его всё ещё затуманенные, но обострённые слухом уши, уловили... присутствие. Не звук, а скорее ощущение, что он не один. Лёгкий, почти неслышный скрип гравия. Дыхание, не его собственное. Адреналин, резкий и горький, вколотился в кровь, моментально сжигая остатки алкогольного тумана. Антон судорожно убрал сигарету обратно в пачку и отшатнулся в самый тёмный угол, где стена общежития образовывала глубокую нишу, заваленную старыми ящиками. Он вжался в шершавую бетонную стену, будто пытаясь в неё влиться. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо разнесётся по всему двору. «Чёрт. Чёрт-черт-черт. Лишь бы не увидел меня, — паническая мысль металась в голове. — После такого меня же нахуй исключат. Точняк. пьяный, ночью, вне общежития... конец карьере. Идиот, идиот, идиот!» Он должен был бежать. Проскочить обратно в дверь, мчаться наверх. Но ноги не слушались. Они были ватными от страха и недавнего опьянения. И главное — если он двинется сейчас, его точно заметят. Оставался только один вариант — замереть. Не дышать. И тогда он увидел его. Не сразу, потому что сначала он смотрел на землю, боясь поднять взгляд. Арсений Сергеевич. Но не тот, которого он знал. Этот человек стоял метрах в трёх от крыльца, прислонившись спиной к фонарному столбу. Арсений был в простой, поношенной серой майке, всклокоченные волосы, падали на лоб. На ногах — спортивные шорты, хотя на улице было пиздецки холодно. Он не мёрз, казалось, он этого просто не замечал. В одной руке он держал телефон, прижатый к уху. И он... улыбался. Антон заметил это не сразу. Сначала он просто зафиксировал факт: Арсений. На улице. Ночью. Потом — его странный, неформальный вид. И только потом, когда глаза привыкли к темноте и поймали отблеск луны на его профиле, Антон разглядел выражение лица. Улыбка. Не саркастическая усмешка, не короткий, холодный гримас, который иногда появлялся, когда кто-то делал что-то особенно глупое. Нет. Это была настоящая, мягкая, почти... тёплая улыбка. Уголки губ приподняты, лицо расслаблено, в напряжённых обычно скулах не было и намёка на привычную жёсткость. Он что-то говорил в трубку, и по тому, как он слегка наклонил голову, как его свободная рука жестикулировала в воздухе каким-то нетренерским, плавным жестом, было ясно — это личный разговор. Очень личный. Антон замер, забыв даже о страхе разоблачения на секунду. Его мозг отказывался верить. Этот человек не может улыбаться. Это противоречило всему, что Антон о нём знал. Это была какая-то подмена, мираж, галлюцинация после алкоголя и травы. «Копия, — пронеслось в голове. — Это не он. Это его копия». Арсений тихо рассмеялся в ответ на что-то, сказанное в трубку. Звук был низким, бархатистым, совершенно незнакомым. Потом он кивнул, сказал ещё пару фраз, уже более сдержанных, и закончил разговор. Улыбка медленно сошла с его лица, но выражение оставалось спокойным, задумчивым. Он посмотрел на экран телефона, сунул его в карман шорт и, вздохнув, повернулся лицом к общежитию. Антон вжался в стену сильнее, будто хотел оставить в ней отпечаток. Он закрыл глаза, не в силах смотреть. Шаги. Чёткие, быстрые. Они приближались. Прошли мимо его. Не замедлились. Антон приоткрыл один глаз. Арсений уже поднимался по ступенькам крыльца. Он даже не посмотрел в его сторону. Он был погружён в свои мысли, в остатки того разговора, что оставил на его лице непривычную мягкость. Дверь с лёгким скрипом открылась и закрылась. Арсений исчез внутри. Антон стоял ещё несколько минут, не двигаясь, пока отчаянная дрожь не начала пробивать его тело — уже не от страха, а от холода. Он медленно выдохнул