Так нельзя

За окном быстро мелькали еле виднеющиеся деревья, и мне начало казаться, что меня укачивает. Я расслабил веки. Затылок утопал в спинке сиденья автомобиля, несмотря на то, что она не была самой мягкой. Моё тело устало. Я боялся даже подумать о том, как теперь на меня будут смотреть в лагере. Теперь все знали, что со мной случилось. Я был вынужден рассказать об этом полиции, упоминая имя Виталика и всё то, что они говорили мне, пока избивали меня. Мне было страшно даже представить, что будет потом, через три недели, когда я вернусь домой. Отец никогда не поднимал на меня руку вот так. Казалось, щека всё ещё горела от его ладони. Я всё ещё видел его пронзительный взгляд, прожигающий переносицу. — Эти ебланы тебя часто донимают? — внезапно послышался голос водителя. Я раскрыл глаза и опустил подбородок, на секунду даже забыв, что всё ещё нахожусь в автомобиле с опером, а не сплю в своей койке в лагере. — Смена только началась, — не сдержал я усмешки. — Спроси чуть позже, и я наверняка отвечу, что «да, часто». Правая рука Яна на мгновение отпустила руль и легла на рычаг — ладонь казалась лёгкой, пальцы уверенными, без суеты. Короткое движение запястья: рычаг выходил из передачи с мягким щелчком, будто с лёгким сопротивлением, и сразу же находил следующую — точно, без поиска, без лишнего звука. Он не дёргал машину, не подгонял её, будто разговаривал с ней на одном языке и заранее знал, как она ответит. — Драться умеешь? — Нет. Он замолчал, поворачивая голову влево и через боковое зеркало наблюдая за автомобилем прямо за нами. Тот попытался обогнать, пересекая сплошную линию, и Ян резко провернул руль, перекрывая ему путь, не давая закончить манёвр. Движение было жёстким, но выверенным — без паники, без лишнего рывка. Так делают люди, которые не сомневаются. Знал бы тот водитель, кто сидит за рулём этой тачки, он вряд ли бы решил нарушать. — Как ты только до семнадцати дожил, не умея защищаться? — бросил он почти без интонации. Я заметил, как медленно отпускалось сцепление. Машина на секунду замирала в этом переходе, будто делала вдох, а потом снова начинала тянуть вперёд ровно и послушно. Двигатель менял тон. Гул становился ниже, спокойнее, и всё внутри салона возвращалось в устойчивый ритм дороги, как будто ничего важного не происходило. Он не спешил и не тормозил жизнь резкими решениями, а просто держал её в пределах, которые считал безопасными. Почему-то меня успокаивала его манера водить. В ней не было ни показной крутости, ни желания что-то доказать. Ян будто заранее знал, где закончится поворот и когда дорога выровняется, и это знание передавалось мне тихо и без слов. Я сидел сзади и наблюдал за тем, как его руки скользят по рулю, как он почти не смотрит на них, доверяя движениям больше, чем зрению. На безымянном правой руки тускло блеснуло кольцо, на среднем левой — другое, потоньше. И от этого сочетания спокойных рук, ровного хода и чужой уверенности внутри становилось тише, словно кто-то наконец взял управление на себя. — Можно спросить? — нарушил я тишину, переводя взгляд на зеркало над панелью и замечая там его короткий взгляд. — Сколько тебе лет, что ты уже на такой работе? Ян, кажется, усмехнулся. Я услышал лишь его выдох через нос. Жёлтый свет появляющихся в ночи фонарей над дорогой то освещал тусклый салон автомобиля, то через секунду снова погружал нас в темноту. — Двадцать пять. Я хмыкнул, но промолчал, отводя взгляд к окну и задумываясь, каким я сам буду через восемь лет. Это большая разница или не очень? Не знаю. Ян выглядел слишком спокойным для своего возраста — не по-молодому беспечным, а так, будто спешка из его жизни уже ушла. — Что? Ты думал, мне под тридцатку? — повернул он голову набок, мельком взглянув на меня и снова отворачиваясь к дороге. — Да нет, примерно так и предполагал. Мы снова затихли. Двигатель автомобиля приятно вибрировал под ногами, и я откинул голову назад, ловя себя на том, что мне стало слишком спокойно. Впервые за долгое время наедине с кем-то я не думал о том, что сказать и как сесть. — Твой батя хоть и перебарщивает, но ему не похуй на тебя, знаешь? — заговорил Ян чуть тише и потянулся к бардачку рукой, не отводя взгляда от дороги, где показались задние фары другого автомобиля впереди. Я невольно взглянул на его бритый затылок, вскоре замечая в его руке баллончик. Он держал его в длинных пальцах между спинками передних сидений, явно дожидаясь, что я заберу его у него. — Что это? — взял я вещицу и прокрутил в пальцах. — Перцовка? — Так точно, — качнул тот головой. Ян не торопил. Машина шла ровно, и только потом он продолжил, всё тем же спокойным тоном, будто объяснял что-то совсем бытовое. — Там есть предохранитель, — он кивнул на баллончик, не глядя. — Пока не снимешь, ничего не будет. Я покрутил его в руках, нащупывая маленький выступ. — Держи так, чтобы большой палец был сверху, — добавил Ян. — Не сжимай заранее. И не играйся. Он говорил коротко, без нажима, не забирая у меня вещь и не проверяя, понял ли я. — Брызгают не «куда-то», — продолжил он после паузы. — Просто вперёд. Если слишком думаешь — уже опоздал. Он мельком посмотрел в зеркало, потом снова на дорогу. — И главное, — сказал Ян, — это не для смелости. Это чтобы успеть уйти. Использовал — сразу отходи, не стой и не смотри. Он замолчал, будто счёл тему закрытой. Не последовало ни подробностей, ни попыток напугать. Просто дал чёткую инструкцию. Так же спокойно, как вёл машину. Я сжал баллончик чуть крепче и почему-то понял, что он дал мне ровно столько, сколько нужно. Не больше. Не меньше. Когда машина остановилась у закрытых кованых ворот, мы вышли из автомобиля. Ян прислонился плечом к металлической перегородке и достал зажигалку из кармана, начиная щёлкать ею, а сам явно ждал, когда охранник в будке сам обратит на нас внимание. Яркая вспышка маленького огня на секунду освещала его лицо, затем тут же щёлкала крышка, и он повторял заново. Я перевёл взгляд на территорию лагеря, и уходящая вглубь дорога с тусклыми фонарями впервые больше не казалась мне безопасной. А что если тот, кто убил человека и спрятал в пруду, всё ещё на территории? Что если это повторится? Перцовка мне не поможет убежать от этих мыслей. — Что дальше будет? Всех по домам распустят? — Нет, — коротко ответил Ян и достал сигареты. Открыл пачку и губами выцепил оттуда одну. — Завтра будут вестись допросы персонала. Запрещены выходы за территорию, усиливается охрана. Он сказал это, затянулся и раздражённо взглянул на охранника, который упрямо не замечал нас и, кажется, смотрел в маленький телевизор. Свет мигал в его небольшой будке за воротами. — Хотя, если ноль помножить на десять, будет всё равно ноль. Ян врезал ногой по забору. Металл гулко зазвенел. Охранник подскочил и тут же вышел из будки. Он сначала не понял, кто мы, и обматерил нас, ведь мы явно мешали его просмотру сериалов по НТВ. Когда он узнал младшего опера, то сразу переменился в лице, подбежал и открыл ворота. Я зачем-то взглянул на Яна в последний раз — он был слегка выше меня ростом. Он выдохнул через нос тонкими струями сигаретный дым, и в свете поднимающегося из-за деревьев оранжевого солнца его лицо казалось добрее. Два пальца с сигаретой между ними скользнули к виску в коротком, почти служебном жесте — так прощаются, не задерживаясь и не оборачиваясь. Мне удалось лишь кивнуть. Почему-то на него хотелось смотреть дольше обычного. Я пошёл по территории. Охранник плёлся за мной — ему было велено довести меня до корпуса и вернутьcя. В кармане ещё влажных джинсов я нащупал баллончик, как единственный способ сбежать от проблем, которые непременно меня настигнут. Макс, вожатый, открыл мне дверь, кивнул пожилому охраннику и закрыл вход в корпус на ключ. Пока мы поднимались на второй этаж, к моей комнате, тот задавал дурацкие вопросы о том, как я, и не обижали ли меня опера в участке. Я повторял, что всё в порядке, и вскоре оказался у себя. На кроватях вокруг сопели тела пацанов, и мои глаза при виде них начали слипаться. Подъём через три часа, а я всё ещё не лёг. Голова гудела. Тело болело. Я тронул переносицу, чуть прошипев, и перевернулся на бок. Белые стены светились от оранжевого света, который должен был успокаивать, но приносил только тревогу от наступающего следующего дня. На утренней зарядке все пялились на меня. На показавшейся мне тогда огромной площади собрались старшие отряды: пара детдомовских, наш и пятый. Виталик стоял напротив, будто пытался испепелить меня взглядом. Я ощущал его пристальный взгляд, даже не поднимая головы. Вожатые разрешили мне не выполнять все упражнения и пообещали отвести в медпункт после завтрака. Переносица покраснела чуть сильнее, и всё тело гудело от тупой боли. Медсестра дала мне мазь от синяков и сказала, чтобы я обязательно пришёл, если будет тошнить или появится головокружение. Я кивнул. Меня везде водила вожатая, и это начинало меня порядком раздражать. Они мне не доверяли? Или думают, что я ебанутый? Мне казалось, что даже дети из младших отрядов пялились на меня слишком пристально. Во мне поднималась злость — неожиданно даже для меня самого. Когда мы проходили мимо старшего отряда, который у своего корпуса строили на линейку, я нарочно не отводил от них взгляда. Сначала я заметил, что на меня смотрела пара из них, потом начались перешёптывания, и вскоре на меня уставились все — даже вожатые. Та, с вьющимися волосами и большими очками, отвернулась и начала говорить со своим пятым отрядом, напоминая, чтобы те стали по парам. Я плёлся за вожатой Юлей. Поднял руку и выставил средний палец, не останавливаясь. Взгляды замерли на мне. Они явно не ожидали такой дерзости — как и я сам, — но сдержаться было невозможно. Виталик был единственным, кто нахмурился, и мне на мгновение показалось, что он рванёт ко мне и снова начнёт избивать ногами, как ночью. Но он струсил. Он умел быть смелым только в темноте, между деревьями, пока никто из старших не видел и когда за спиной были его дружки. У нашего корпуса Макс уже строил ребят. Я остановился рядом, в стороне, и достал телефон из кармана штанов. Вика ответила, что была на какой-то вечеринке с подружками, но я даже не вникал. Она даже не спросила, как я. И я понял, что если бы спросила — я бы всё равно не ответил. Вот бы ничего этого не было. Я уже рад был бы просто скуке в лагере, на которую раньше жаловался. — Марк, — послышался высокий голос Алисы в стороне. Я не успел ничего ответить, как она обняла меня. Крепко. Встала на носки и прислонилась щекой к моей, гладя меня по затылку руками. Меня должно было это успокоить, но жалость никогда не помогала. И всё же я не отстранился. Пусть смотрят. Пусть видят, что я не один. Что ко мне можно прикасаться — значит, я ещё нормальный. Взгляд невольно зацепился за проходящих мимо нашего корпуса ребят из пятого. Слышался гул их голосов и шуршание сланцев об асфальт. Я даже не хотел искать среди них своего врага — того, кому явно не понравилось бы, что я снова тёрся рядом с «его девушкой». — Как ты? — заговорила Алиса, накрывая мои плечи руками и рассматривая лицо. — Выглядишь уставшим. Глаза красные. И это… Она аккуратно попыталась коснуться пальцами моей переносицы, и я увёл лицо в сторону, сделав шаг назад и отворачиваясь от неё. — Норм, — выдавил я. Меньше всего мне хотелось разговаривать о вчерашнем. — Слухи ходят, что тебя побил Виталик. Это правда? Алиса чуть одёрнула меня за плечо, и я вынужденно заглянул в её, как всегда подведённые чёрным, глаза. Я лишь кивнул ей в ответ. Наш разговор, по большому счёту, состоял из её бесконечных вопросов, на которые я качал головой, шагая рядом с ней к площади в строю по два. Там уже выстроились все отряды — ждали только нас и ещё один. Римма Равилевна оказалась у микрофона под флагами, возвысившимися над её головой и развевавшимися на ветру. День был не солнечным и даже ветреным, будто намечался дождь. Может, повезёт, и нас просто оставят в корпусе из-за плохой погоды? Заведующая звучала совсем не так, как ночью. В голосе не было той раздражённости — лишь какое-то показательное сочувствие. Наигранное. Мне было противно слушать её речь, ведь она даже не набрала в полицию первой вчера, когда я сообщил о найденном трупе. — …и мы сделаем всё, чтобы вы здесь чувствовали себя в безопасности. С сегодняшнего дня никто не может гулять по лагерю по одиночке, — говорила заведующая, и в нашем отряде ребята уже начали переглядываться между собой. — Лишь старшие отряды могут отпрашиваться у вожатых на короткое время, но обязаны быть всегда на связи. Мы выдохнули. Мой взгляд по большей части был устремлён в небо, где облака под потоком сильного ветра неслись так быстро, что у меня немного кружилась голова. Как в те моменты, когда стоишь по щиколотку в море и внимательно наблюдаешь за волнами с опущенной головой, которые омывают берег и заставляют слегка терять равновесие. — Сегодня на территории лагеря будет присутствовать оперуполномоченный Хаменко Виктор Степанович, — продолжила Римма Равилевна. — Прошу отвечать на все поставленные им и его помощником вопросы. Я заметил Яна за плечом у опера. Он смотрел куда-то в сторону, держа руки скрещёнными на груди, в белой рубашке и кожанке. Сегодня и впрямь было чуть прохладнее вчерашнего. Я и сам повторил его позу, немного сутулясь от потока воздуха в лицо. Стоило надеть поверх длиннорукавки что-то ещё. Снова оказавшись в строю по два с парнем из соседней комнаты, я даже обрадовался. Он-то не будет меня расспрашивать о вчерашнем. Мы медленно плелись цепочкой. Алиса разговаривала с подругой из комнаты, а я вставил один наушник в ухо и зажал провод пальцем у гнезда, лишь бы звук не прерывался и не хрипел. — Чё слушаешь? — негромко спросил он. Я поднял телефон и показал ему название трека. Парень в бейсболке чуть ссутулился, щурясь, будто у него было плохое зрение. — Gorillaz? — произнёс он немного воодушевлённее обычного, приподнимая брови. — Блин, это, типа, группа моя любимая. — Реально? — усмехнулся я краем губ, зачем-то тоже заглядывая в экран своего телефона и рассматривая обложку альбома. — Мне некоторые треки нравятся. Я не слушал особо. — Не слушал? — тот достал свой разбитый Samsung и разблокировал. — У меня весь альбом есть. Demon Days. Парень показал мне экран, где была открыта папка с музыкой. Я впервые увидел его улыбку. Уголки его глаз немного опускались, рот растягивался, и виднелись передние зубы. — Перекинешь? — Врубай Bluetooth. Я включил, отдавая парню телефон. Алиса через одного смеялась, иногда оборачиваясь ко мне и будто проверяя, не выкрал ли меня кто снова, чтобы избить. Меня это немного раздражало. Не хватало ещё, чтобы меня защищала девушка. Хотя… хоть кто-то беспокоился обо мне. — Сейчас тихий час будет, и ты… ну, послушать всё можешь. Вот этот мой любимый, — он включил песню и, пока держал наши телефоны прижатыми спинками, приблизил динамик к моему уху. Я на ходу едва наклонился и сделал вид, что что-то услышал, кивая ему и чуть улыбаясь в ответ. — Звучит клёво. С неба срывался лёгкий дождь, но мы, к счастью, уже приближались к корпусу. Внутри эхом раздавались голоса и шаги ребят. Я поднялся к нам в комнату, которая вскоре наполнилась пацанами. Ринат сидел без футболки на своей кровати у стенки и разговаривал с отцом. Дима, с соседней койки, спорил с мамой о том, куда они поедут в августе всей семьёй, а я сидел на своей постели и пялился в телефон на контакт матери. Почему она не звонит? Отец рассказал ей всё, и та теперь не хочет меня слышать? Ну неужели ей не интересно, как я? Я ведь труп нашёл прошлой ночью. Вика скинула длинное сообщение — про вечеринку, каких-то девчонок, Волгу. Я пролистал его, даже не вчитываясь. Написал «охуенно тебе» и закрыл «ВКонтакте». Каждое моё лето проходило по-разному ужасно и одинаково скучно. Раньше я хотя бы ездил к бабушке на неделю, и та брала меня на дачу. Там я помогал ей поливать клубнику, иногда собирать её. Мы тянули с ней вёдра к автобусной остановке, а там встречали других старичков, которые рассказывали о том, какое же «пекло» было в тот день. Не знаю, как они могли регулярно кататься на дачи в тех ужасных автобусах без кондиционеров и даже без достаточного количества мест. Как-то раз мне и самому стало дурно, и, когда автобус на полпути сломался и мы стояли в поле под палящим солнцем, я едва не потерял сознание. Мне тогда было стыдно, что старики выдерживали, а я — казалось бы, молодой и крепкий — сгибался и держался рукой за тёплый металл старой «Газели». Бабушка тогда казалась мне такой крепкой и энергичной. В том же году она внезапно скончалась. — Марк, — обратился ко мне Ринат, вырывая меня из воспоминаний и заставляя вытащить наушники из ушей. — Расскажи, чё вчера было? Я пожал плечами и снова взглянул в сторону окна, за которым потускневшее небо роняло капли дождя, и те бились о перила балкона, на который нам строго-настрого запретили выходить. Парни всё равно курили там ночью. — Я набрёл на озеро за территорией. С дискотеки сбежал покурить, — начал я, нарочно опуская часть с дракой. — И, в общем, тело там нашёл. Парни переглянулись, немного встревоженно. Двое сидели на кроватях, поджав ноги, не сводя с меня глаз, а Дима устроился на койке Рината, и те подпирали стену лопатками. Все как один ждали от меня какой-то невероятной истории, которую я рассказать им не мог. Я ведь и впрямь ничего не знал. — А ты, ну, видел лицо? — спросил пацан с койки напротив. — Не было там лица. Там вообще почти ничего больше не было… — сказал я, откинулся затылком на подушку и уставился в потолок, на котором горела лампа. Тёплый свет падал на белые стенки — света из окна было недостаточно. — Ты правда ночью в участке был с ментами? — Ну, типа того, — ответил я Ринату. — Это серьёзно. Он провёл пальцами по тёмным коротким волосам от лба к макушке, по привычке приглаживая. — Сейчас даже по трусам могут возраст определить, — фыркнул кто-то. — Если ты в них насрал — да, — серьёзно добавил я, и те заржали. На моём лице тоже проступила лёгкая улыбка. На секунду даже показалось, что всё стало как прежде, и я мог просто наслаждаться своим отдыхом от родителей, но тут же тоска возвращалась, и я снова думал о том, кто мог быть тем трупом. Девушка или парень? Сколько лет? Судя по шмоткам, тому было как минимум четырнадцать. Пацаны отпускали шутки, иногда снова задавая мне наводящие вопросы, и мне показалось, что они были настойчивее оперов в тот момент. Каждый хотел узнать побольше, чтобы, наверняка, трепаться об этом. — Короче, мне кое-кто сказал кое-что, — заговорил Дима тише и оторвал спину от стены, будто хотел поведать что-то и правда серьёзное, хотя я ожидал шутку. — Прошлым летом в одном из корпусов повесился кто-то. Один из пацанов перестал жевать чипсы, под кем-то скрипнул матрас, но все замерли. Ринат промямлил: — Охуеть… — Так это из-за этого они ужесточили режим для нас? — предположил я, отводя взгляд от Димы и задумываясь. — Кто повесился? — спросил один из парней. — Откуда же я знаю? — раздражённо кинул Дима. — Я только слышал, что кто-то суициднулся на балконе. — Из старших кто-то? — Да блядь, ты тупой? Сказал ведь, что не знаю! Хоть это и были всего лишь слухи, я почему-то в них поверил и не мог выкинуть из головы то, что кто-то и впрямь мог убить себя в лагере. На балконе. Но неужели никто не видел? Поэтому теперь нас не выпускали даже в магазин? Но ведь… если они остерегались за нашу безопасность, это значило, что ей что-то грозило? К суицидникам не приставляют охрану. Во время тихого часа старшие отряды спать не заставляли. Мы обычно заряжали телефоны — у нас было всего несколько розеток на этаж. Я побрёл к туалетам, присел на подоконник и ждал, пока кто-то вернётся за своим, чтобы подключить зарядное к удлинителю. У меня оставалась совсем тонкая красная палка на индикаторе батареи. Никто не приходил, и я спустился по ступенькам к комнатам вожатых. На этаже слышались приглушённые женские смешки, негромкая музыка, а из приоткрытой двери Макса, куда я и собирался постучать, доносились негромкие голоса. Мужские. — Ты тут раньше работал? — спросил кто-то тихо, без нажима, будто между делом. — В лагере? — переспросил Макс. — Нет. Впервые здесь вожатым подрабатываю. — Прошлым летом, я имею в виду. Или позапрошлым. Я узнал голос Яна. Кажется, допросы работников начались. — Не-а. Я вообще до этого только в городе работал. Ян помолчал пару секунд — слышно было, как он перекладывает что-то металлическое, возможно, ключи. — А за эти годы… — он сделал паузу, подбирая слова, — ничего не слышал? Чтобы что-то случалось. Макс выдохнул, уже без улыбки. — Слушайте, я тут был один раз. Лет в десять, наверное. Родители отправили. Это было… — он сделал короткую паузу. — Да хрен знает, году в двухтысячном. — И? — И ничего, — сказал Макс спокойно. — Обычный лагерь. Линейка, каша, комары. Тогда всё это вообще по-другому воспринимается. — Никаких историй? — Никаких. Ни тогда, ни сейчас. Если вы про какие-то слухи — я бы запомнил. Тут вожатые любят языком почесать. Ян коротко хмыкнул. — Ясно. — Если что-то было, — добавил Макс после паузы, — это случилось уже без меня. Или слишком давно, чтобы осталось в памяти. Я сглотнул. Он и правда не слышал про слух о самоубийстве? Если даже до меня он дошёл, то об этом уже должно быть знали все. Пол под сланцем скрипнул, и я вынужденно приоткрыл дверь, заглядывая к ним. — Извините, — тихо сказал я, а они оба уже уставились на меня. — Не хотел прерывать. Можно я просто телефон тут закину на зарядку? В маленькой комнатке со старым телеком и койкой Ян стоял прямо у окна с планшетом и ручкой, а вожатый сидел, ссутулившись, на стуле. — Сафин, ты что, не видишь, что я тут с органами беседую? — строго отрезал Макс, и я вышел. — Ладно, простите. Я прикрыл дверь за собой, вздыхая и неспешно направляясь в конец коридора. Там тоже все розетки были уже заняты. Что ж, придётся походить вечер без телефона. За окном дождь лил уже сильнее. Я наклонился вперёд, опираясь локтями о подоконник и вблизи наблюдая за тем, как по стеклу тревожно стекали бесконечные хаотичные капли воды. Зелёные кроны деревьев шатались в одном ритме, и иногда по ветру пролетали сорванные листья. Звук дождя меня успокаивал. Грозы и молнии не было, а небо быстро светлело, так что я предположил, что ливень скоро закончится. Жаль. Хлопок двери вдали за спиной заставил меня обернуться. Я увидел Яна: он шёл неспешно, будто не торопился ни ко мне, ни вообще куда-либо. Я выровнялся и кивнул. Он остановился в нескольких шагах, кинул планшет с прижатым к нему листом на подоконник и плечом подпёр стену. Я скрестил руки на груди. Почему-то стало неловко, словно я снова оказался под подозрением, хотя ничего не сделал. — Вот скажи, — начал он, глядя мне куда-то за плечо, туда, где за окном шумел дождь, — как такое может быть? Никто ничего не слышал. Вообще ничего. Он посмотрел на меня. Его глаза были серые, почти бесцветные, и только у самого зрачка тянулись тонкие карие прожилки. Я поймал себя на том, что завис слишком долго, и опустил взгляд. Удалось лишь пожать плечами. — Слухи даже в раю бывают, понимаешь? А здесь… Он выдохнул и прислонился к стене лопатками, зевая и потирая лицо. Капли дождя ещё блестели на кожанке — значит, пришёл совсем недавно, а разговоры с вожатыми длились недолго и ни к чему не привели. Мимо прошла девчонка, уткнувшись в телефон. Кажется, я с ней танцевал на дискотеке прошлой ночью. Ян повернул голову, потом снова посмотрел на меня — и на секунду наши взгляды сцепились. — Я тут кое-что слышал, — сказал я тише, чем собирался. Коридор вдруг стал слишком пустым. Он не перебил. Просто смотрел. Я вдруг понял, что думаю не о трупе и не о слухах. Я думал о Максе, вожатом. О том, как легко можно сломать человеку жизнь, если сказать лишнее. И о том, что Ян сейчас стоит передо мной не как опер, а как человек, который застрял в одном вопросе и не знает, куда идти дальше. Я не верил ему как оперу. Но почему-то не хотел врать именно ему. — Эй, — щёлкнул Ян пальцами звонко перед моим носом, и я немного отпрял, будто очнувшись. — Ну ты долго будешь формулировать? — Говорят, в прошлом году на территории лагеря кто-то повесился. Он наклонился к подоконнику, не с первого раза зацепил планшет за мной. Его лицо оказалось ближе, чем нужно, и я отвернулся чуть раньше, чем успел подумать зачем. Всё равно вдохнул его запах — холодный, с примесью дождя и сигарет. Он клацнул ручкой, перевернул страницу и исподлобья взглянул на меня, мол «продолжай». А что мне нужно было продолжать? Мне больше нечего было сказать. — Ну… Всё, — почесал я затылок, приподнимая плечи. — Они не знают ни кто это был, ни когда конкретно, просто кто-то где-то услышал. Ян сделал пометку и поставил знак вопроса. — Можешь поспрашивать ребят? — Не знаю, наверное. Он взглянул на часы, задирая рукав кожанки. — Я здесь до вечера. Нужно дожать персонал. Дальше я уже не сразу слышал слова. Смотрел, как двигаются его губы, как он машинально проводит пальцами вдоль переносицы — жест, который я почему-то запомнил сразу. — Марк? Я поднял глаза. Они у него были пасмурные. Точно такие же, как небо за окном. Ян хлопнул меня слабо пальцами по лбу, и я нахмурил брови непроизвольно и отмахнулся от его руки. — Эй, — завопил я. — Ты всегда на тормозах, или только сегодня? — с усмешкой спросил он, пряча планшет с листком под куртку. — Ты услышал, что я тебе сказал? — Что? — Блядь, — улыбнулся он, приглаживая коротко выбритые волосы на своей светлой макушке. — Говорю, поспрашивай друзей своих, может, кто что слышал. Соображаешь? — А, да понял я, понял. — Не залипай. Он хлопнул меня по плечу, задержав руку чуть дольше, чем требовалось, и пошёл по коридору. Я смотрел ему вслед, пока кожанка не растворилась в свете ламп. Только тогда я понял, что улыбаюсь. Он запомнил моё имя. И от этого стало неожиданно тепло — не там, где обычно бывает спокойно, а глубже. Я схватил зарядное с подоконника и пошёл обратно на свой этаж. Может, розетка уже освободилась? Вечером нас повели на концерт. Вожатые соревновались, а через пару недель должны были уже выступать мы. Это точно буду не я — я ужасно боюсь публики. Да и что бы я делал? Я всегда считал себя бездарным. Мы сидели на небольшом стадионе. Пластиковые лавочки были распределены по секторам вокруг мокрого футбольного поля. Помню, как играл на нём, когда был совсем мелким. Тогда мне ещё нравилась командная игра — до тех пор, пока люди вокруг не стали слишком токсичными. В центре поля стояла небольшая сцена, на которую взбирались вожатые каждого отряда. Кто-то нелепо танцевал, кто-то очень даже неплохо пел, а наши Макс и Юля рассказывали шутки. Не очень смешные, но наш отряд наигранно ржал громче всех, лишь бы поддержать их. В конце мы встали и прокричали их имена, звонко аплодируя. Скоро нас заставят придумать название отряду и кричалку. Ненавижу этот момент. Позапрошлым летом я был в отряде «Пельмени». Кто-то предложил это по шутке, а наш вожатый тогда посчитал идею довольно забавной. До сих пор помню, как мы ходили по лагерю и с улыбками кричали: Горячие, Но не злые, Мы обычные, Родные. Под конец, во время тихого часа, мы с пацанами придумали другую, которая к концу потока прижилась ещё больше предыдущей кричалки: В кипятке — Не тонем! В лагере — Живём мы! Такие нелепые моменты я вспоминал редко, и иногда они даже вызывали улыбку где-то в глубине души. Однако все моменты издевательств и невзаимных симпатий не давали мне ностальгировать. Я с облегчением понимал, что это последний год в лагере. В этом — да и в любом другом. В следующем году мне уже будет восемнадцать. Скорее бы. В столовой на ужине я сел за один стол с двумя пацанами из комнаты. К нам присоединились ещё двое из комнаты напротив. Алиса металась от нашего столика к другому, где сидели её подруги, и те хохотали звонко. Вожатые вечно кричали её имя, лишь бы та наконец уселась. Ринат переглядывался со своей подругой, с которой вчера танцевал на дискотеке, улыбаясь ей по-дурацки, а мы с Димой только закатывали глаза. Завидовали, наверное. — Эй, как тебя… Паша? — начал я, накалывая котлету на вилку и поднимая глаза на полного парня напротив. Тот кивнул с набитым ртом. — Да, — ответил он и запил еду компотом. — Ты бывал тут до этого? — Не, — помахал Паша головой. — Он тут ничего не знает, — махнул рукой сидящий рядом с ним Илья. — Дух. — А ты? Я перевёл взгляд на контрастно худощавого парня в очках. Но он не выглядел как ботаник — скорее, посадил зрение из-за компа. Судя по его футболке, на которой красовалось название Far Cry и чувак, выныривающий из воды с пушкой, ему нравились видеоигры. — Я каждый год здесь. Отбываю. Мы оба усмехнулись. Он разделял моё мнение о самом концепте лагерей. Может, таким, как Ринат, тут и было прикольно — гонять мяч с пацанами, угорать со всего подряд, а по вечерам танцевать с девчонками. Но такие, как я и Илья, скорее действительно «отбывали», считая дни до конца смены. — Слыхал про суицидника что-то? — будто прочитал мои мысли Дима, толкнув Илью плечом. — Бред это, — фыркнул он, начиная мять пюре вилкой, а свободной рукой подпирая впалую щёку. — В среднюю смену, когда здесь был я, никто об этом не трепался. Это в этом году кто-то с фантазией приехал. — А режим какой был? — встрял я в разговор и сделал глоток ненавистного мною компота. — Ну, — Илья поднял взгляд и откинулся на спинку стула. — Нормально было. В магазин отпускали. — Если это всё трёп, то почему тогда всё стало строже? — поднёс я вилку с котлетой ко рту, но не откусил, продолжая: — Должна же быть причина, верно? Дима и Ринат слабо качнули головами. — Ну не знаю… — равнодушно пробубнил Илья, будто ему даже не было интересно, действительно ли кто-то мог повеситься здесь прошлым летом или нет. — Интересно было бы спросить у кого-то с третьего августовского потока, — наконец сунул я в рот мясо и, пока пережёвывал, потирал подбородок краем вилки. — Не знаю таких. Илья снова замолк, как и все мы, сосредотачиваясь на поглощении своих порций, ведь вожатые уже начинали напоминать, что посуду после себя нужно поставить на тележку. — Слушай, а в целом, ну, — я едва внятно говорил с полным ртом, наконец проглатывая и ощущая, насколько пересохло во рту. — Ты многих узнаёшь? Ну, вообще, может, с других отрядов. Илья задумался, чуть выпрямляясь и осматривая соседние столики. Дети где-то вдали кричали: «Спасибо нашим поварам за то, что вкусно варят нам». Помню, как сидел за теми столами сам недавно. Как-то быстро время пролетело. — Вот того, рыжего с хохолком, помню, вроде, — начал Илья, щуря глаза, будто даже очки не помогали ему с минусовым зрением. — Виталика. Его все знают. Из сирот не знаю никого, они всегда сами по себе. Кто ещё… — Виталик? — едва не поперхнулся я компотом, допивая его до дна, чтобы не закашлять. — Ага. Я знаю, что он тебя отпиздил ещё с двумя. Все про это говорят. Я опустил голову, делая вид, что хотел ещё набрать ужасного, пресного пюре на вилку. Мне стало стыдно. Ссадина на переносице всё ещё выдавала вчерашнюю перепалку, и я пожалел, что у меня не было длинной чёлки, как у неформалов. — Не парься, — добавил Илья, — он и в прошлом году находил себе подсосов и устраивал тёмные. Всегда выбирают слабого, окружают, и… — Я не слабый, — перебил его я, сжимая вилку в пальцах. — Три на одного — вот это слабость. — Согласен, — кивнул Ринат. — Плюс, — поддержал и Дима. Мне стало приятно, что те поддержали, хотя это и была мелочь. Обычно у меня не было друзей на смене. Может, один с трудом находился. Меня чаще окружали лузеры, к коим я невольно причислял и себя, а теперь на миг показалось, что я будто бы нормальный. С неба снова срывался дождь, но мои волосы и так были ещё мокрые после душа, куда нас водили до ужина. Мы шли с полотенцами на плечах в строю, а некоторые накрывали ими головы, лишь бы не намокнуть. Алиса шла со мной в паре и воодушевлённо рассказывала о том, что её родители, наверное, скоро сойдутся. Сказала, что те были в разводе уже года три и что ей не хватало отца. Я думал лишь о том, как клёво было бы, если бы мои развелись. Я бы остался жить с матерью, и та мне, наверняка, разрешала бы всё. Она просто довольно внушаемый человек. Раньше я злился и считал её тряпкой, но теперь понял, что с моим отцом либо так, либо никак. А она, кажется, любила его. Ну, или так было принято. Так же, как приглашать девушек на танец на дискотеке. Кто-то ведь придумал этот ритуал. И хочешь не хочешь, но будешь повторять за всеми, лишь бы не выделяться и быть «нормальным». Я так и сделал — пригласил танцевать Алису, лишь бы та снова не дулась. Под русскоязычный трек Lumen мы пошатывались в танце. Она держала руки у меня на плечах, перекрикивая музыку и раз за разом приближаясь ко мне всё сильнее, а я думал о том, что хотел бы просто насладиться старой песней. Когда нас много, начинается пожар И города похожи на крематорий и базар И все привыкли ничего не замечать Когда тебя не слышат, для чего кричать? Я скучал по Вике. Или по тому, каким был рядом с ней. Мои губы сами потянулись к Алисе, и я поцеловал её. Зачем? Наверное, чтобы услышать песню, которая на мгновение пробудила во мне какое-то идиотское желание поцеловаться с кем-то. До дискотеки я написал Вике во «ВКонтакте», что убрал статус и теперь мы не вместе. Если честно, я ожидал хоть какой-то реакции. Думал, позвонит, спросит, что со мной, но ей было всё равно. Она написала, что я «кретин», и заблокировала. Я посмотрел на экран ещё пару секунд и убрал телефон. Я поймал себя на том, что во время поцелуя с другой думаю не о ней. А о том, кто сейчас может нас видеть. Пусть видят. Пусть это будет выглядеть правильно. Алиса обняла меня крепче за шею, поворачивая голову набок и нагло забираясь языком мне в рот. Я замер на мгновение, вжимая пальцы в её талию, но продолжая поцелуй. Вкус её слюны показался мне нормальным. Не противным, как иногда бывает. Не то чтобы я целовался со многими, но два года назад в этом же лагере мне довелось поцеловаться с девчонкой, когда мы играли в карты на желания. Повторить не хотелось. Тогда от неё пахло чем-то тяжёлым, с кислым послевкусием. В горле неприятно щекотало, и я тогда поймал себя на том, что перестал дышать носом. Когда трек стих, я отпустил её талию, и она заглянула мне в глаза. Так, будто ожидала чего-то ещё, а я только тогда понял, что сотворил глупость. Не потому, что поцеловал её. А потому, что она подумает, будто это про неё. Я понял, что это не имело к ней никакого отношения. И от этого стало только хуже. Алиса улыбнулась мне, убирая руки с моих плеч и пускаясь в быстрый танец. Она с такой лёгкостью подстраивалась под любую музыку, что казалось, будто знала все песни наизусть. А ведь она даже не слушала попсу. В толпе я снова стал невидимым. Стоял угрюмо, неспешно передвигаясь между дёргающимися телами. Головы младших иногда врезались мне в живот, и я недовольно кривился и слегка отталкивал их. Иногда становилось внезапно противно быть в толпе, и я не мог себе объяснить, почему так происходило. Остальным, кажется, нравилось, но не мне. Снова побрёл по тёмному лагерю, но теперь с перцовкой в кармане. Якобы в туалет. За мной пошли вожатые другого отряда, чтобы проконтролировать. Неужели все и впрямь знали, что меня избили прошлой ночью? Две девушки, слегка за двадцать, обсуждали университет, кажется, а я думал, как бы ускользнуть от них, чтобы побежать к курилке. Там наверняка кто-то стрельнул бы мне сигарету. Я обернулся — будто просто так, будто проверял, не потерял ли дорогу. Они шли чуть позади, не спеша, всё ещё болтали, но я видел краем глаза: взгляд цепляется за меня, возвращается, снова цепляется. Они не выпускали меня из поля зрения. Где-то далеко, за корпусами, глухо звучала дискотека. Я не различал музыки — лишь её тень: ритм, утопленный в ночи, как пульс под кожей. Бас доходил обрывками, растворялся между деревьями и снова собирался в единое гудение. Кеды шаркали по асфальту, звук казался слишком громким, будто ночь его усиливала. Я замедлил шаг, потом снова пошёл быстрее, прислушиваясь не столько к ним, сколько к себе. Их кто-то окликнул. Другие вожатые, дежурившие на площади, позвали их по имени, а мне удалось ускорить шаг, чтобы будто невзначай скрыться в тени за лавочками вдоль дорожки. Кусты сухо шевельнулись от ветра, и я дёрнулся. Листья шуршали, будто там кто-то есть, хотя я знал, что это просто воздух. Запах ночи был сырой, травяной, с примесью дыма от костровой, уже потухшей, но не до конца. Деревья стояли тёмными стенами — высокими и молчаливыми. Фонари не добивали до их верхушек, и казалось, что они нависают, смотрят сверху, знают больше, чем я. Я снова оглянулся из-за послышавшегося смеха и поймал один из взглядов. Вожатая потеряла меня из виду, но тут же отвернулась, будто ничего не было. Я прошёл по траве вглубь темноты, срезая поворот под светом фонарей к гаражам. У общественных туалетов толпились младшие, кричали и хохотали, а вожатые пытались собрать их снова, чтобы вернуть на дискотеку. Я же шёл по темени, чувствуя себя невидимкой, и мне это нравилось. Вышел на пустую дорожку, где почти не было фонарей. Прошёл мимо закрытого магазина, думая лишь о том, что за сигарету сейчас отдал бы всё. А ведь раньше там даже из-под полы торговали для старших отрядов. И почему я не застал того хорошего времени? Мир шёл к чёрту, и чем старше я становился, тем заметнее мне это было. Свист. Я дёрнулся, едва не оступившись о бордюр, по которому до этого шёл, стараясь держать равновесие. Вернулся на дорожку, ускоряя шаг и оглядываясь, пытаясь понять, откуда раздался звук. Это могли быть снова Виталик и его придурки. Вторую ночь подряд жрать землю в мои планы не входило. Ноги сами понесли быстрее, и я почти перешёл на бег, когда меня окликнули. Мужской голос — слишком взрослый, чтобы принадлежать Виталику. — Эй, придурошный, куда ты рванул? Я остановился и обернулся. Между деревьями угадывался силуэт. Я прищурился, пока он не вышел под тусклый свет фонаря, разводя руками. — Чего пугливый такой? Это был Ян. Дым от его сигареты потянулся вверх и тут же рассеялся ветром. — Бля, — выдохнул я, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах. — Думал, те идиоты со вчера увязались. — А ты куда собрался? — спросил он, нахмурившись, цепляя фильтр пальцами. — У вас же танцы. Я пожал плечами и снова невольно посмотрел на сигарету. Ян заметил это, усмехнулся. — Ясно. Курить бегаете. Он качнул головой и развернулся. Его силуэт быстро растворился в темноте, и я пошёл за ним, не задумываясь. Гул голосов со стороны дискотеки стихал, музыка терялась между корпусами, будто её и не было. Мы остановились у заброшенной сторожки. Там было почти совсем темно. Только иногда, когда облака расходились, луна выхватывала из темноты разбитый асфальт под кедами. — Ну, — сказал Ян, присаживаясь на парапет и протягивая мне что-то, — узнал что-нибудь? Я подошёл ближе и протянул ладонь. Наши пальцы задели друг друга, и запястье само дёрнулось, будто от слабого удара током. Я сделал вид, что ничего не заметил. Пачка сигарет. — Ничего нового, — сказал я, засовывая одну в рот. — Но есть кое-что, что я тебе днём не сказал. Он щёлкнул зажигалкой. Пламя дрогнуло, и он прикрыл его ладонью. Я наклонился и прикурил. — Говори, что там, — выкинул он свой окурок и втоптал в траву. — Макс, наш вожатый… Он был тут прошлым летом. — Тот длинный? — уточнил Ян. — С которым я говорил в корпусе? — Ага, ну, — я затянулся снова, расслабляясь скорее от привычных движений, чем от приятного послевкусия табака. — Он говорил нам, что в прошлом году почти выиграл среди вожатых в конкурсе. — Тогда зачем он соврал мне, что не был здесь? Я пожал плечами. Поднял голову и залип на луну. Она висела низко и странно, будто не на месте, и мне казалось, что это не облака бегут по небу, а она сама медленно плывёт, лениво сдвигаясь за их светящимися краями. Облака подсвечивались вокруг неё неровным холодным ореолом, рвались на куски, сходились снова, и от этого лунный свет дышал, то тускнея, то внезапно становясь ярче. — У меня есть к тебе предложение, — сказал Ян. Я снова посмотрел на него, пытаясь разглядеть лицо в темноте. — Я понимаю, почему ты мне не доверяешь, — продолжил он. — У нашей работы репутация так себе. Но мне нужно раскрыть это дело. Он поднялся, оказавшись чуть выше меня. — Мне нужны уши в этом лагере. Я сегодня весь день говорил с персоналом — ноль. Все как один: ничего не видели, ничего не слышали. Он прошёлся по битому асфальту, глядя под ноги. Я слышал только его низкий голос и шорох подошв. — Я сверю списки детей с прошлым летом. Но мне нужен кто-то внутри. — Я? — переспросил я. — Ты. Поговоришь с теми, кто сейчас в лагере о прошлом лете? В друзья набиваться не нужно, а просто, — он тоже поднял голову, и его лицо было освещено лунным светом, — будто невзначай. Может, тебе они скажут хоть что-то. Мне нужна зацепка. Я смотрел на линию его носа, держа сигарету в губах и забыв затянуться. Мне казалось, что я мог бы забыть своё лицо быстрее, чем его очертания. — Взамен, — добавил Ян, — я обеспечу тебе безопасность. — Каким образом? — Намекну тем троим, что после смены их ждёт колония. Скажу, что ты родственник кого-то из органов. Они к тебе близко не подойдут. Я хотел сразу согласиться, но молчал. И он, кажется, решил, что я сомневаюсь. На самом деле я просто пытался понять, почему мне так важно, что он сейчас смотрит на меня. Ян опустил голову и достал сигарету и зажигалку из кармана кожанки. Щёлкнул раз, другой, но огонь не появлялся — только искра. Он стукнул её о ладонь. Я поднёс свою сигарету, и он перехватил моё запястье. Его пальцы были холодные. Он наклонился и прикурил от моего огня. На секунду мы оказались слишком близко. — Сделаешь это для меня? — спросил он тихо. Я затянулся. — Ладно. — Спасибо, Марк. Я сказал себе, что делаю это не ради него — ради тишины. Что мне просто хочется, чтобы всё это наконец прекратилось. А если для этого нужно иногда стоять рядом с ним в темноте — значит, так и должно быть.