Так нельзя

Осень Резкий электрический звонок каждое утро заставлял моё сердце выпрыгивать из груди. Я не привыкну к этому, если вообще возможно привыкнуть к подобному. Ноги сами упали с кровати на пол, пока голова ещё не проснулась. Тело начинало действовать быстрее разума. Я поднялся и молча натянул на себя майку вслепую. Вокруг слышался шорох, кто-то матерился под нос. Надел форму. Заправил кровать. Простыня натянута. Углы ровные. Почти. Я всегда делал немного по-своему. Ровно настолько, чтобы это было заметно только мне. Одеяло — идеально сложено, как под линейку. Подушка… Я судорожно поднял голову, заметив бритый затылок парня по соседству. Подушка по центру, точно. Сунул ноги в кроссовки и стал у изголовья кровати. Руки по швам. Спина прямая. Взгляд вперёд. Старший по роте прошёл мимо меня, окинув оценивающим взглядом, а я лишь мельком глянул на него, тут же уставившись куда-то в стену и стараясь не думать. — Бегом! Что ты там возишься?! — строго выкрикнул он в этот раз не мне. Парень судорожно дёргал одеяло, наконец справляясь с ним и кое-как заправляя постель. Старший шагал чёткими, ритмичными шагами. Мужчина лет тридцати. Никогда не видел, как он улыбается. Постоянно отпускает замечания и отдаёт приказы. — Сафин, штаны поправь! Я метнул взгляд в его сторону и опустил голову, заметив, что шов немного не по центру, и тут же поправил. Не знаю, что именно меня злило — моя расхлябанность или его замечания. В умывальниках было тесно и сыро. Вода лилась сразу из всех кранов, с глухим металлическим шумом ударяясь о раковины. Пар поднимался к потолку и оседал на кафеле мутной плёнкой. Мы стояли плечом к плечу, молча, как в очереди, которой всё равно, куда она движется. Кто-то плескал воду на лицо, кто-то тёр щёки до красноты, кто-то просто смотрел в зеркало, не моргая. Я наклонился, подставляя голову под струю. Вода обожгла кожу, стекла по вискам и за ворот. Я выпрямился и поднял взгляд. Из мутного зеркала на меня смотрел кто-то, кого я с трудом узнавал по утрам, — с бритой головой, напряжением на лбу и чуть сжатыми губами. Череп казался слишком открытым, будто с него содрали что-то важное. Свет лампы сверху резал отражение на части, делая лицо плоским, почти без выражения. Я провёл ладонью по затылку, ощущая короткую щетину, и в этот момент звук воды вдруг провалился, будто его выключили. Вместо него — жужжание. Ровное, низкое, механическое. Я снова стоял в ванной у себя дома. Маленькой, с облупившейся краской на стенах. Отец стоял за спиной, и его отражение не смотрело в глаза — только на машинку в руке. Та гудела так же ровно, как сейчас лилась вода, и это было самое страшное: никакого гнева, никакой злости. Только звук. Только движение руки. Мой крик всё ещё резонировал в голове. Я всё ещё помню тот ужас, окутавший меня, когда машинка коснулась кожи. Не от боли — от унижения, от страха, от того, что меня стирали, как ошибку. Крик ударился о кафель и повис в воздухе, беспомощный. Отец молчал. Даже не дёрнулся. Будто я пытался докричаться не до него. В дверях стояла мать. Она плакала тихо, закрыв рот ладонью, и повторяла одно и то же, сбиваясь: — Так будет лучше… Марк, пожалуйста… пойми отца… Машинка снова прошлась по затылку. Волосы сыпались в раковину, липли к коже, к полу, к ногам. Жужжание не прекращалось ни на секунду. — Эй. Чужое плечо задело меня, возвращая в реальность. Вода всё ещё лилась, зеркала всё так же отражали одинаковые бритые головы. Я моргнул и снова наклонился, уткнувшись лбом в холодный металлический умывальник. Дышал медленно, считая вдохи, пока шум воды окончательно не вытеснил тот, другой звук. Я выпрямился, стряхнул капли с лица и ещё раз посмотрел на себя. Отражение больше не плыло. Бритая голова всё ещё была там. Я отвернулся от зеркала первым и шагнул в сторону, освобождая место следующему. Зарядка. Снова замечания. Злость. Бег, отжимания, растяжка. Корпус. Берцы. Форма. Ремень. Моё сознание не просыпалось вовсе до самого момента занятий. Там я сидел, смотрел куда-то в окно и думал лишь о том, как хочу снова оказаться снаружи. Хочу решать самостоятельно, куда, во сколько и как я пойду. Иногда во мне поднималась обида на весь мир, и хотелось просто реветь. В такие моменты я напоминал себе девчонку. Сжимал зубы так, что сводило скулы, опускал голову и делал вид, будто пишу что-то в тетради, а сам наблюдал, как линии расплываются и дёргаются перед глазами, заполнившимися солёной водой. Это было единственное время, когда никто не трогал, не дёргал, не поправлял, а просто рассказывал что-то. Хотя иногда приходилось отвечать. А иногда я воспроизводил в уме любимую музыку на память во время пар и погружался в свой мир. Лоб расслаблялся, плечи чуть опускались, и получалось спокойно вдохнуть и выдохнуть. — Марк, — пинок в ребро локтем соседа по парте. Я резко выровнялся в спине. Учитель проходил мимо. Ремень на нём негромко скрипел, и по этому звуку я знал, что он уже за моей спиной. Я опустил глаза в книгу и выпрямился — как и все вокруг. Некоторые учителя были более снисходительными, с ними можно было расслабиться, но этот — бывший военный. Вёл у нас основы службы. Терпеть не мог беспорядок, перешёптывания, кривые спины, улыбки. Всё, что так любил я. В прошлый раз он заставил меня выходить к доске и переписывать весь параграф наизусть. Я едва со стыда не сгорел. От страха всё забыл. Учитель прошёл мимо меня без замечания. Я с благодарностью взглянул на Кирилла. Он приподнял бровь, слегка улыбаясь, и перевернул страницу учебника. Мне повезло с соседом по парте. Он был в системе давно. Всё делал автоматически. Быстро. Чётко. Учился он хуже меня, однако взамен на дисциплинарные подсказки я давал ему списывать и иногда делал за него домашнее. За это он давал мне сигареты по ночам в уборной. Не знаю, как и где он их доставал. Кажется, его иногда выпускали в город. После занятий нас вывели строем. Коридоры ещё пахли мелом и мокрыми тряпками — дежурные только что домыли полы. Мы шли молча, шаг в шаг, и только редкий скрип подошв выбивался из общего ритма. За окнами стоял серый день, и от этого хотелось есть сильнее, будто голод был не только в животе. В столовой меня встретил густой тёплый запах варёного — жирный, немного кислый. Он накрывал сразу, ещё до того, как мы взяли подносы. Металл дребезжал, когда подносы стукались друг о друга, ложки звякали, цепляясь за края мисок. Работницы за раздачей двигались быстро, не глядя в лица. В тарелки накладывали одно и то же. Жидкий суп — сегодня гороховый, густой, с разваренными кусками картошки и редкими волокнами мяса. Он был слишком горячим: пар поднимался к лицу и щекотал нос. На второе — гречка, слипшаяся комками, политая подливой. В подливе плавали серые кусочки тушёного мяса, мягкие до жути. Рядом — ломоть белого хлеба, всегда один и тот же, с неровно срезанной коркой. В кружке — компот. Тёплый, мутный, пахнущий сухофруктами и сахаром. Мы расселись за длинные столы. Сначала никто не ел — ждали команды. Потом разом зашуршали ложки, и столовая наполнилась глухим, ровным шумом. Говорить можно было, но негромко. Кто-то обсуждал зарядку, кто-то — завтрашние занятия, но разговоры быстро гасли, уступая место еде. Я ел механически. Суп обжигал язык, гречка застревала во рту сухими комками, и я запивал её компотом, не чувствуя вкуса. Голод был настоящий — живот сводило, и тело благодарно принимало всё, что ему давали. Здесь не выбирали. Еда была частью режима, такой же обязательной, как подъём или строй. За столами вокруг сидели такие же бритые головы, такие же согнутые спины. Кто-то уже доедал и собирал поднос, кто-то ел медленно, растягивая паузу. Кирилл сидел через ряд, закинув ногу на ногу, и ел без спешки, будто это был обычный обед в любом другом месте. Он поднял взгляд, встретился с моим и едва заметно усмехнулся. Мне нравилось наблюдать за ним. Его лицо всегда было спокойным, и когда он жевал, желваки на впалых щеках проступали на секунду и снова исчезали. Он привык делать всё правильно, чтобы не привлекать внимания старших, и от этой мысли становилось жутко — сколько таких дней он пережил в кадетской школе перед этим проклятым училищем. Когда прозвучала команда заканчивать, я допил компот до дна. Поставил кружку на поднос и понял, что впервые за день мне стало немного теплее. Не внутри — в теле. Нас выстроили у начала полосы. Земля под ногами была жёсткой, утоптанной, с влажными тёмными пятнами после ночи. Впереди тянулась вся эта конструкция — сетка, бревно, рукоход, стенка. Я смотрел на неё и ловил себя на том, что внутри пусто. Ни страха, ни азарта. Просто надо пройти. Кирилл стоял рядом, чуть раскачиваясь с пятки на носок, будто ему было скучно ждать. Он наклонился ко мне, не глядя прямо. — Не рви с места, — сказал он тихо. — Сетка — ногами, не руками. На рукоходе считай перекладины и не смотри вниз. На стенке — ладонь, не пальцы. И дыши. Он сказал это так просто, как будто объяснял привычную дорогу к ларьку. — Самое тупое — забыть дышать. Я коротко кивнул. Он усмехнулся и шагнул вперёд, выходя первым. — Смотри, — бросил он через плечо. Команда прозвучала, и Кирилл сразу пошёл. Не рванул, не сорвался — просто ускорился, как будто ему не было куда спешить. Он нырнул под сетку, почти не касаясь её спиной, работая ногами и корпусом, быстро и тихо. Сетка даже не дёрнулась. Он выпрямился уже на бегу и запрыгнул на бревно. Ноги ставил уверенно, без лишних шагов, словно бежал по ровной дорожке. Ни одного взмаха руками — баланс держал телом. Он вообще не смотрел под ноги. Только вперёд. Рукоход он прошёл ровно. Перекладины глухо звякали под его хватом, но темп не сбивался. Раз, два, три — я считал вместе с ним. Он спрыгнул мягко, приземлившись на полусогнутые ноги, и сразу побежал дальше. Перед стенкой он на секунду замедлился, будто примеряясь. Ладонь легла на край, он подтянулся вверх и перекинул ногу, даже не зацепившись. Металл скользнул под кроссовками, но он удержался и перевалился через верх, исчезая из поля зрения. Я смотрел ему вслед. Кулаки сжимались сами собой. Кирилл не был сильнее меня. Он просто знал, что делает. — Пошёл, — крикнул кто-то сбоку. Я сделал шаг вперёд и глубоко вдохнул, вспоминая его слова. Не рваться вперёд. Дышать. Считать. И побежал. Я упал на землю сразу, не раздумывая. Холодная, влажная, она вдавилась в ладони и грудь, пахла пылью и железом. Сетка висела низко, почти касаясь спины. Напоминала мне паутину. Я пополз, стараясь не задевать её, двигая ногами, как говорил Кирилл, толкаясь носками. Локти скользили, кожа тёрлась о землю, и всё тело сразу стало тяжёлым, приземлённым. Сетка едва слышно звякнула где-то сбоку, и я затаил дыхание, будто она могла услышать меня. Я вынырнул из-под неё резко, на четвереньках, и тут же встал, переходя на бег. Воздух ударил в лёгкие, и я вспомнил: дышать. Вдох — выдох. Земля под ногами стала твёрже, шаги — увереннее. В ушах зашумело, но это был ровный шум, не паника. Я бежал, чувствуя, как тело наконец работает за меня, а не против. Рукоход встретил холодным металлом. Я подпрыгнул, ухватился за первую перекладину, и руки отозвались тупой болью. Раз. Два. Я считал, не глядя вниз. Перекладины звякали, отдаваясь в плечах. На мгновение ладони вспотели, хват стал скользким, и сердце дёрнулось где-то в горле. Три. Четыре. Я перехватился быстрее, чем успел испугаться. Когда я спрыгнул, колени пружинисто приняли вес, и я не остановился ни на секунду. Стенка появилась передо мной внезапно — тёмная и гладкая. Я разбежался, прыгнул и ударился грудью о металл. Ладонь легла на край, как и говорил он, — не пальцами, всей плоскостью. Кожа прилипла к холодной поверхности. Я подтянулся, и в этот миг будто провалился во времени. Под ладонями — уже не металл, а холодный прут. Ночь. Лагерь. Тишина, нарушаемая только стрекотом сверчков. Я чувствую чей-то взгляд, слышу ровное дыхание. Темнота густая, влажная, и кажется, что если сейчас сорвусь, то упаду не вниз, а куда-то глубже. Я знаю этот забор. Знаю этот холод. И знаю, чьё это дыхание. — Просто перепрыгивай, я ловлю, — будто оттуда же, из ночи, доносится голос. Я моргнул, и металл снова стал стенкой. Я перекинул ногу, потом вторую, зацепился кроссовком и перевалился через край. Приземлился неловко, но устоял. Сердце колотилось так, что гул стоял в ушах, но я был уже по ту сторону. Я побежал дальше, не оборачиваясь. Сверчки остались в ночи, забор — в прошлом. Здесь был день, плац и моя собственная тень под ногами. Я бежал и знал, что не остановился тогда и не остановлюсь сейчас. Нас поставили дежурить вместе впервые. Я узнал об этом днём, когда дежурный зачитал список, не поднимая головы. Фамилии прозвучали рядом, как будто их всегда так и ставили — одну за другой. Я не посмотрел на Кирилла сразу. Он тоже ничего не сказал. После отбоя корпус будто вымер. Свет погасили почти везде, остались только редкие лампы в коридоре — жёлтые, уставшие, с тихим жужжанием. Мы стояли у стола дежурного, пока старший проверял журнал и что-то буркнул про обход каждые полчаса. — …в 2:00 разбудите Смирнова и Сабирова, — заканчивал он, глядя на стоящего рядом со мной Кирилла, словно только тот мог сделать всё верно. Тот коротко кивнул. — Есть. Потом старший ушёл, и тишина сомкнулась вокруг. — Выдыхай, — хлопнул он меня по спине, но сам зевнул, прикрывая рот кулаком, и на секунду опёрся плечом о стену, будто ноги всё-таки удерживали его с трудом. Мы вышли в коридор. Шаги сразу стали слишком громкими, и я автоматически замедлился. Линолеум под ногами был холодный, местами вздутый, и свет ламп резал пространство на куски. Из комнат доносилось ровное дыхание спящих, иногда — переворот, скрип кровати. Кто-то тихо кашлянул, и мне показалось, что звук прокатился по всему этажу. Я поймал себя на том, что иду, считая шаги, как на полосе. — Марк, — кинул он мне, и я повернул голову набок, сразу замечая край пачки сигарет, которую он доставал из ботинка, задрав штанину. Мы расплылись в улыбках, как идиоты. Сделали обход и вернулись к концу коридора. За стеклом было темно, только редкие фонари подсвечивали двор. Я прислонился плечом к стене, чувствуя, как усталость медленно подбирается, как мышцы начинают побаливать. Кирилл скрипнул дверью в уборную, зазывая меня с собой, и я последовал за ним тихо, будто любой шаг мог выдать нас. Как только закрыл за собой дверь, сразу выдохнул. Я остановился у раковины, невольно цепляясь взглядом за свою бритую голову и вздыхая. — Чего ты? — спросил Кир с сигаретой в губах и уже без кителя. Он стоял за мной в светло-серой рубашке, щёлкая зажигалкой, и я видел его отражение в зеркале. Щелчок. Второй. Третий. Звук оказался слишком знакомым. Резким, сухим, раздражающим. На миг зеркало передо мной поплыло, будто его затянуло дымом, и я увидел не нас двоих, а ночь. Лагерь. Темноту. Яна. Бритая голова светлела в лунном свете, будто он сам был источником этого тусклого серебра. Светлые короткие волосы. Линия черепа была открыта так же беззащитно, как сейчас у Кирилла. Он так же держал сигарету в зубах и щёлкал зажигалкой. Раз. Два. Я помнил его глаза — серые, спокойные, слишком внимательные. Он смотрел не на огонь, а куда-то мимо, будто в темноте было что-то важнее этой проклятой сигареты. Щелчок снова. Огонь наконец вспыхнул, осветив на секунду его лицо — острые скулы, напряжённую челюсть, тень усталости под глазами. Он затянулся и медленно выдохнул дым так, словно вместе с ним выпускал из себя что-то лишнее. Кирилл наконец чиркнул удачно. Огонь вспыхнул, жёлтый и живой, и я вздрогнул, возвращаясь. Он прикурил, убрал зажигалку и выдохнул дым к потолку. — Держи, — протянул он пачку с зажигалкой и положил их на умывальник. Я опустил взгляд на собственные руки, которыми упирался в нержавеющую сталь. Холодную. Чужую. Свет погас — Кирилл выключил его, чтобы нас не увидели с улицы. Я успел взять сигарету. Достал одну пальцами и вставил в губы, прежде чем повернуться к нему. Кирилл шагал расслабленно по тёмной комнате, расстёгивая верхние пуговицы рубашки. Я видел его силуэт в тусклом свете из окна. Он дёрнул ручку, и окно с хрустом открылось. За ним — сухие ветви деревьев и луна. Он сел на подоконник, затянулся снова и выдохнул через нос. Шёпот сверчков. Когда я прислушивался к этому звуку слишком внимательно, меня накрывало. — Привыкнешь, — вкинул он, будто понимая, о чём я думаю. — Не знаю, — сказал я, щёлкнул зажигалкой несколько раз и затянулся. Покурить удавалось здесь редко, и каждый раз я наслаждался этим так, будто в последний. — Тебя сюда предки затолкали? — он согнул ногу и толстой подошвой берцев зацепился за кран на старой чугунной батарее. — Ну не по собственной же воле я сюда подался, — хмыкнул я, делая ленивые шаги к нему и поправляя на себе ненавистную форму. — Меня батя затолкал в школу кадетскую, я говорил, — начал он, прокручивая сигарету в слегка подрагивающих пальцах. Я это заметил случайно. Дым от неё вальяжно тянулся вверх к потолку, пока его не сдувал лёгкий осенний ветер из приоткрытого окна. — Я обижался годами, — он усмехнулся, но усмешка получилась кривой. — Привыкал долго. Наверное, ребёнком привыкнуть к режиму проще. Я пожал плечами. — Ну, ты же окончил школу? Какого хуя ты снова тут забыл? — я запрыгнул на подоконник рядом. Ноги свисали, и тяжёлые ботинки неприятно тянули их вниз. — Я хочу уйти. Просто в этом году ЕГЭ сдал так себе, в следующем буду поступать на что-то типа графического дизайна, — он говорил спокойно, но колено под формой ходило вверх-вниз, и это выдавало его больше, чем слова. Я прислонился плечом к стене и рассматривал профиль его лица. Плавная линия носа, слегка вздёрнутый кончик и острый подбородок придавали ему какой-то мягкий шарм. — Просто не хотел выслушивать нравоучения отца по типу «о, как же так, никуда не пошёл, нихуя не делаешь», — криво усмехнулся он и затянулся снова, глубже прежнего. Это была его больная тема — такая же, как и моя. — Он хочет, чтобы я строил военную карьеру. — Он у тебя военный по профессии? — Куда там, — фыркнул он. Я отвёл взгляд, мельком видя наши силуэты в отражении одного из небольших зеркал на кафельной стене. Мы были одного роста, одного телосложения, носили ту же форму, ту же стрижку. Я всё реже вспоминал, что на самом деле был другим. — Эй, — тихо сказал он, повернулся ко мне набок, закинул согнутую в колене ногу на подоконник и коснулся моего плеча пальцем. — Ты какой-то вообще сломанный. Давай, расскажи о себе. Откуда ты? Москва? — Казань. — Окей. Что натворил, что тебя сюда запекли? — Был собой, наверное, — начал я, усаживаясь напротив так, чтобы смотреть ему в глаза. — Мой батя — верующий. Мать тоже. А я — нет. В лагере «отбился от рук», а когда вернулся, мне сбрили волосы и поставили перед фактом, что иду в кадетское. — Что в лагере было? — негромко прозвучал его слегка хриплый голос. Дым витал между нами расслабленно, лениво, словно расслабляя и меня. Я упирался лопатками и затылком в холодную стену у окна, закинув ногу рядом с его, и наконец не думал ни о чём лишнем. Были лишь я, он и сигареты. — Многое произошло, но отцу не понравилось конкретно то, что я волосы покрасил в чёрный и уши пробил. Я повернул голову набок, показывая пальцем на шов на мочке. — Ебать, он вырвал серьгу из уха? — спросил Кир, наклоняясь ко мне ближе и пальцами удерживая моё лицо в том положении, чтобы рассмотреть шрам. — Да, на эмоциях. Он обычно не наказывал физически… — Ты его оправдываешь сейчас? — приподнял он бровь, и я взглянул на него вблизи, цепляясь за его серые глаза. Он был слишком похож на него. От этого мне становилось больно — на секунду что-то внутри будто царапало, но тут же отпускало. Я выдыхал, и всё немного утихало. — А ещё что? — качнул он головой и сел ровно. — Ты сказал, что «многое». — Я не уверен, что ты реально хочешь слушать это, — усмехнулся я, опуская взгляд и машинально поправляя шнурки на своих берцах. Едкий дым резанул глаза. Я потёр их пальцами. — Поверь, — откинул он голову чуть назад, не отводя от меня спокойного взгляда, — меня мало что удивит. — Меня отпиздили, и я нашёл себя в озере за лагерем, плавающим с трупом. Кирилл приподнял брови, но молчал, просто слушая меня до конца. — В общем, расследование началось. Я погряз в этом всём немного. И кое в ком ещё. Он вздёрнул брови теперь как-то иначе. Коротко. На уголке рта показалась улыбка — на долю секунды. — Ну не в труп же ты влюбился? — Лучше бы в труп, — улыбнулся я, потирая переносицу пальцами и стряхивая пепел прямо на подоконник у ботинка. — В опера. Кирилл тут же сел ровно, опираясь локтем о колено и глядя на меня внимательнее. Почему-то перед ним не было страха сказать то, что я не говорил ещё никому и никогда. Но если не здесь, если не ему, то кому? Во мне поднималась усталость от молчания. Хотелось хотя бы возле этих чёртовых умывальников просто дать себе быть. — Ничего не было. Он старше, но… — «Он»? — спокойно переспросил Кирилл. Слишком спокойно. Я качнул головой. Мне казалось, он либо должен был сразу встать и уйти, либо засмеяться, но он промолчал и слушал дальше. — Он послал меня. И мне стало настолько похуй на всё, что до конца смены я шароёбился один, а домой поехал с окрашенными волосами и пирсингом. — Думал, отец просто лекции прочтёт и смирится? Мне удалось снова кивнуть. Я действительно наивно поверил в себя тогда. — Я ошибся несколько раз подряд со своей смелостью и сейчас расплачиваюсь за это. — Сколько оперу было? — спросил Кир и потушил окурок о подошву своего ботинка. — Двадцать пять. — Прилично, но не критично, — пожал он плечами. — Мне тоже нравятся постарше. — Мамки? — съязвил я, не сдерживая короткой усмешки. Он хотел что-то сказать, но затянулся ещё раз. Слишком долго. Окурок уже почти дотлел, когда он всё-таки произнёс: — Папки и мамки. Хотя я сказал «постарше», а не совсем старые, — посмотрел он на меня исподлобья, будто ожидая реакции. — Ты чё… — Типа того, — кивнул он. — У меня девушка есть, но к парням тянет. — Интересно. Мне было тяжело сдержать улыбку. Не знаю, почему именно я радовался — из-за того, что он был таким же, как и я, или потому что меня кто-то наконец понял. — И ты… Ну, — продолжил я, — пробовал? — Когда? В корпусе кадетской школы? — Ну, парней там должно было быть достаточно. — Я не планировал быть отпизженным, знаешь ли, — хмыкнул он, поглядывая за стекло. — Я в детстве с пацаном целовался, прикинь, лет в десять или одиннадцать. В туалете. — Гонишь? — Серьёзно. — И как? — Да хуй знает, тогда ещё не понимал ничего, — пожал я плечами, невольно рассматривая слегка виднеющиеся жилки на его шее из-под расстёгнутого ворота рубашки. Он повернул лицо ко мне, заглядывая в глаза. Я смотрел на него в ответ слишком спокойно, хотя обычно долгий взгляд глаза в глаза меня смущал. — Хочешь со мной попробовать? — негромко спросил я, сам от себя не ожидая, что у меня вылетит вслух именно то, о чём я едва успел подумать. Я заметил, что Кирилл ненадолго перестал моргать, будто не веря своим ушам. Мне не было страшно. Не было волнительно. Это ощущалось наконец чем-то правильным. Я просто чуть наклонился вперёд. Медленно. Он тоже. Когда наши лица оказались так близко, что носы почти соприкоснулись, глаза Кирилла расслабленно закрылись. Мои тоже. Его губы показались мне мягкими, хоть и слегка сухими, не такими, как у девушек. Они не были липкими от блеска или помады — просто настоящими. Сначала мы просто соприкоснулись в поцелуе, медленно, почти лениво. Я осторожно вдохнул его запах. Он пах гелем для душа, чем-то мятным, кажется. Кирилл наклонил голову чуть набок. Я услышал шорох одежды, и его ладонь легла мне на затылок. Он обхватывал мои губы своими поочерёдно, будто пытался распробовать меня на вкус. Его нос соприкасался с моим, когда мы слегка наклоняли головы, и движения губ стали увереннее. Я ловил себя на мысли, что мне нравилось его целовать. Хоть его подбородок был слегка колючим и мой, наверняка, тоже, но меня это не отвлекало. Мои руки упирались в подоконник, будто дотронуться до него было наглостью, но для него это не было чем-то запретным. Он держал меня за затылок ровно до тех пор, пока мы не столкнулись лбами и наши рты не остановились, отдаляясь. Кирилл сел ровно, собирая с мокрых губ остатки поцелуя, и немного улыбнулся. — Что? Хуйня? — еле сдержал я смешок. — Мне нравится, как ты целуешься, — коротко ответил он. — Где сиги? Я качнул головой в сторону раковины. Он спрыгнул с подоконника, и по кафельному полу раздался скрежет его подошв. — Знаешь, о чём я думал? — тихо сказал он, щёлкнул пару раз зажигалкой и снова развернулся лицом ко мне. — Я с каждым годом всё меньше уверен в том, что я бисексуален. Мне стрёмно от этих мыслей. — Что именно тебя пугает? То, что ты не такой, как большинство? Кирилл стал рядом расслабленно и опустил руки вдоль тела. Лунный мягкий свет падал на его лицо, а я на секунду нарочно представил, что передо мной стоял Ян. Если бы я тогда решился и поцеловал его, то наверняка огрёб бы кулаком в нос, но с каждым днём я всё больше жалел, что не сделал этого. — Я подавляю это в себе слишком долго, — признался Кирилл, — а теперь думаю: попробовать, что ли? — Ты влюблялся только в девушек раньше? — Я вообще не влюблялся, — хмыкнул Кир, поднося руку к лицу и затягиваясь. — Я встречаться начал со старой подругой, по инерции. Она, кажется, влюблена в меня. — Чёрт, — вырвалось у меня коротко. — Я чувствую себя виноватым перед ней. То исчезаю, то появляюсь, а ей всё кажется, что я просто такой… свободолюбивый. — А ты нет? — Я ещё сам себя не знаю. Вечно бегу от чего-то. Как я могу остепениться? Я спрыгнул с подоконника, останавливаясь напротив него в шаге, и накрыл его плечо ладонью. — Давай просто пообещаем себе, что, когда вырвемся из этого ёбаного корпуса на свободу, просто попытаемся быть собой. Он улыбнулся, вставил сигарету в губы и протянул мне руку. Я встряхнул её в крепком рукопожатии, и мы обнялись, ударяясь плечами. — Жаль, что ты не из Москвы, — сказал он, отдаляясь снова и глядя мне в лицо. — Есть в тебе что-то, Марк. Не дай системе прогнуть тебя. — Ладно, — кивнул я, — попробую. — Не попробуй, а сделай. Мы посмотрели друг на друга ещё какое-то время, будто убеждаясь, что мы оба всё ещё держались, а из его губ лениво тянулся дым тонкими струями. Я тогда и впрямь поверил, что смогу быть как он. Его не сломали, но он умел подстраиваться под обстоятельства, добиваясь своего и пытаясь оставаться честным с самим собой. Это было важнее общественного мнения. Дни в кадетском сливались. Менялась только погода за окном, становясь всё мрачнее к концу года. Некоторых забирали родители, мне давали увольнительную в город — мои жили далеко и приезжали редко. Я их не ждал. Они приезжали раз в месяц. Отец говорил про церковь. Мама кивала. Спрашивали, как кормят. Про меня — нет. Я начал подниматься утром легче, одеваться быстрее, бегать и карабкаться увереннее. Кросс, стрельба, винтовка, подтягивания — тело справлялось. Сливаться с остальными стало проще. Дышать — нет. По ночам я засыпал от истощения. Не от чего-то другого. На новогодние каникулы я вернулся в Казань. Сидеть дома отец мне не позволил и заставил ходить с ним на службу — лишь бы похвастаться тем, что его сын теперь кадет. Я наслаждался каждым вечером, проведённым в собственной комнате с телефоном. Музыка возвращала мне уверенность в том, что я выдержу. Я продержусь до конца этого грёбаного учебного года. Мне совсем скоро исполнится восемнадцать, и я попробую вырваться. После каникул Кирилл не вернулся в кадетское. Мне сказали, что он забрал документы. Я был рад за него. Я остался один. Совсем один. И тишина больше не пугала так, как раньше.