Так нельзя

2013 Звук будильника выдернул меня из глубокого сна. Сам не зная почему, я тут же поднял голову с подушки и сел на краю кровати. Потянулся к изголовью, но формы там не было. Я только в этот момент открыл глаза, понимая, что мог полежать подольше. Мог, но всё равно поднялся. Натянул шорты на бёдра и взглянул на старую кровать так, будто она мне бросала вызов. Я мог больше не заправлять постель под линейку, не взбивать подушку и не класть её по центру. Однако, руки будто сами тянулись к ней, но я вовремя одёрнул себя, и пальцы дрогнули. Два года режима давали о себе знать. Сразу после сна я пошёл к раковине. В старой ванной комнате бабушкиной квартиры больше не пахло так, как раньше. Теперь там было слишком пусто. Никто не вешал бельё на верёвку над ванной, не стелил аккуратно коврик, не вывешивал новые полотенца для рук на тёплые батареи на стене. Я выплюнул зубную пасту, наклонился ближе к струящейся воде из старого крана и сполоснул рот. Выпрямился. Вытер губы рукавом длиннорукавки и взглянул на своё отражение в зеркале. Мои волосы слегка отросли. Я присел у раковины, достал бритву и вставил вилку в розетку, включая её и слыша жужжание. Оно каждый раз напоминало мне то лето 2011-го. Я всё ещё слышал плач мамы и чувствовал толчки сильных рук отца. Запястье дрогнуло, и бритва выпала из руки в раковину. Я отчаянно схватил её снова и поднёс к голове. Из-за тремора было сложно сосредоточиться, и я выдернул провод из розетки. Мне было страшно сделать первый шаг и просто не стричь волосы, как я делал это два года подряд. Я не мог отвести взгляда от своего отражения, всё ещё не узнавая там себя. Я вообще ещё там? Наклонился ближе, упираясь ладонями в раковину и рассматривая свои глаза. Они казались более зелёными в холодном свете лампочки без плафона. Первый вечер на свободе я провёл в одиночестве. После окончания второго курса поехал поездом в Казань, которая теперь казалась мне чужой, но домой не вернулся. Оказалось, бабушка записала квартиру только на меня, и после совершеннолетия я имел право забрать ключи у родителей и просто жить на своей жилплощади. Весь день телефон разрывался от звонков мамы, но трубку я поднял только тогда, когда сам почувствовал, что готов. — Алло, — низко ответил я, прикладывая телефон к уху. — Господи, — встрепенулась мама, будто уже и не рассчитывала, что я отвечу. — Мы с папой едва в полицию не пошли! На фоне отец что-то говорил, и я слышал в его тоне типичное для него возмущение. — И что бы вы им сказали? — спокойно переспросил я. — «Мой девятнадцатилетний сын поехал домой, помогите»? — Ты у бабушки? — Нет, я дома. — Что это значит? Телефон отобрал отец. Я слышал шуршание, перешёптывание, а сам стоял на балконе и наблюдал за огнями многоэтажек знакомого до боли района. — Марк, — голос отца был холодным, сухим, — что за фокусы? Мы договорились сдавать квартиру бабушки. — Мы не договаривались ни о чём, — отрезал я и, прежде чем он успел ответить, продолжил: — Я не хочу общаться ни с тобой, ни с мамой. Если захочу набрать — наберу. Сами не звоните. — Что ты несёшь? Ты пил? — Выпью, если захочу, — выдохнул я сигаретный дым вместе со словами, которые решился произнести впервые за всю свою жизнь. — Могу даже покурить травы, если соизволю. — Ты назло это делаешь? — сказал он тише, и я чувствовал в этом голосе привычную попытку контроля. — Езжай домой, здесь нормально поговорим и найдём компромисс. — Пока, пап. Опустил телефон и сбросил вызов. Экран потух. Взгляд вернулся к тёмному небу, на котором только начинали проступать первые звёзды. Они загорались будто прямо перед глазами, и оторваться от них не получалось. При глубоком вдохе внутри всё наполнялось тупым чувством обиды, которое, казалось, никогда не отступит. Резко перевёл взгляд на город — вспышки на небе расплылись в глазах, на секунду показавшись полосами, будто звездопадами. Глаза наполнились водой, но слёзы так и не стекли по щекам. Затянулся снова, крепче — горечь заполнила горло. Сглотнул неприятный осадок то ли от разговора с отцом, то ли от сигареты, и опустил взгляд вниз, упираясь локтями в раму. Если спрыгну с седьмого этажа, шанса выжить у меня не будет. Пару секунд полёта, разрыв сердца, скорее всего, и треск костей. И меня нет. Думая о смерти, я каждый раз понимал, что не решусь. Струшу. Но радоваться жизни я пока тоже не научился. Теперь, без команд и контроля, я просто не понимал, куда бежать и за что хвататься. Кем я хотел быть? Куда идти работать? Хочу ли я учиться на кого-то? У меня не было ни одного ответа. Не было ни одного друга. Не было семьи. Были лишь я и ночь. Я и выбор. Утро всё равно наступит, и мне придётся либо ждать следующего приказа старшины, которого уже не будет, либо самому решать, что делать. В который раз я лёг в кровать с телефоном в руке. Открыл социальные сети, проверил входящие. Друг по переписке написал, что хотел бы покурить со мной на балконе, и я даже на секунду подумал, что рванул бы в Питер к нему. Просто чтобы покурить и вернуться в Казань. Если бы я мог, то непременно бы это сделал. Он повторял мне, что я сильнее, чем мне кажется, а я с трудом в это верил. Глеб скинул мне свой эскиз — он был художником. Это был рисунок татуировки, которую я никак не решался набить, и этот жест неожиданно заставил меня улыбнуться. Наверное, я отвык от доброты к себе. Парни в кадетском не отличались дружелюбием. Большинство были ограниченными придурками, а те, кто был более-менее, не общались с молчаливым и замкнутым мной. У меня не получилось снова стать открытым и общительным — таким, каким я на мгновение был тогда, в лагере. Я открыл эскиз на полный экран старого ноутбука, рассматривая рисунок осьминога и его тентаклей. Невольно представлял его на себе. Опустил взгляд на своё бедро, под короткими спортивными шортами видя чистую кожу. Провёл пальцем по ней — каждый светлый волос слегка щекотал. Я так же вёл пальцами по коже, когда впервые сидел в подвальном помещении тату-салона. Машинка включилась резко. Без предупреждения. Ровное жужжание разрезало тишину, и у меня внутри что-то дёрнулось ещё до того, как игла коснулась кожи. Звук был слишком знакомым. Такой же — густой, настойчивый, не оставляющий пауз, — как тогда, в ванной, после лагеря. Я помнил, как отец стоял сзади. Как машинка шла по голове, снимая волосы полосами. Как они падали в раковину и на пол, а я не смотрел вниз, потому что это было бессмысленно. Тогда этот звук означал одно: у меня что-то отнимают. Без объяснений. Без согласия. Я не шевельнулся, когда игла вошла в кожу. Жужжание стало фоном — плотным, почти гипнотическим. Оно вибрировало в кости, отдавалось где-то в животе, в бёдрах, в груди. Боль была, но я не пытался от неё уйти. Я просто лежал и слушал. В какой-то момент стало окончательно ясно: рядом никого нет. Я понял это впервые тогда, в ванной. Никто не держит. Никто не скажет, что всё будет нормально. И странно — от этого не стало хуже. Я был один настолько долго, что это перестало пугать. Окончательно. Как будто точка уже поставлена, и дальше можно не оглядываться. Никто не придёт. Никто не заберёт. Никто не решит за меня. Жужжание продолжалось. Этот звук не стирал. Не делал из меня кого-то удобного для родителей и общества. Он оставлял след — в виде чернил под кожей. Я лежал и думал только об этом: тот же звук, но другое направление. Тогда машинка шла по черепу сверху вниз. Сейчас — вглубь. Ничего не отнимая, а наоборот, помогая стать собой, даже если это больно. Когда машинка на секунду замолчала, тишина показалась оглушающей. Мне не хотелось тишины. Хотелось, чтобы процесс шёл дальше, чтобы звук снова вернулся и подтвердил происходящее. Это реально происходило. Эти чернила становились частью меня. Жужжание вернулось снова. Я смотрел на покрасневшие полосы на собственном бедре, где уже вырисовывался контур тентаклей осьминога. Мне нравилось ощущение, что что-то под кожей держит меня — не тянет и не душит, а просто не даёт распасться изнутри. Больше никто не мог забрать у меня это решение. 2014 — Заходи, — я вынул ключ из замочной скважины и толкнул металлическую дверь вперёд. Она, как всегда, ударилась о стену — не зря я купил наклейку специально для таких случаев. Теперь она билась о силикон и отскакивала мягко. — А где свет? — растерянно спросил Глеб позади меня. Я наугад ударил ладонью по переключателю и попал. Свет озарил пустой коридор и его лицо. Светлые пряди недлинных волос падали ему на лоб, и он поправил их привычным движением руки, скидывая спортивную сумку с плеча и осматриваясь. — Слушай, ну смотрится даже лучше, чем на фото. Ты и впрямь сам переклеивал? — Глеб одним движением расстегнул дутую куртку и небрежно повесил её на вешалку. Я сделал то же самое со своей. — Ну, бабок на работников у меня нет, а жить красиво хочется. — Приезжай в Питер, будешь ремонты делать, — усмехнулся он. Улыбка на его лице проскальзывала довольно часто. Не как у меня. — Спасибо, блядь, — закатывая глаза, я стянул кроссовки с пят и перехватил его сумку за ручку. Закинул её через плечо и пошёл в гостиную. — Я уж лучше побуду работником ночного казино. Глеб прошёл за мной. Его шаги были тихими, лёгкими; он оказался ниже и худее меня. Я представлял его немного выше, пока мы год общались по сети. — Закажем похавать? — спросил он и упал на недавно купленный мною диван. Я не мог нарадоваться тому, что наконец ничего не скрипело под задницей, когда я возвращался с работы и падал в объятия мягких подушек. — Валяй, — рухнул я рядом с ним, закидывая согнутые в локтях руки на спинку и поглядывая на него. — Я наличными могу расплатиться. Глеб едва заметно усмехнулся, разблокировал айфон и открыл какой-то из сайтов одного из найденных ранее ресторанов. Наверное, никому так не шла улыбка, как ему. Она не была глянцево идеальной, и его слегка выступающие клыки постоянно привлекали моё внимание. Хотелось смотреть на эту улыбку подольше. Он заметил мой взгляд, поднял голову и попытался смотреть в ответ, но глаза то и дело возвращались к экрану телефона, будто так он спасался от смущения. — Это тот самый телик, который ты перекупил у кого-то? — решил он перевести тему, довольно палевно, и я не сдержал короткого смешка. — Что? Я не ответил. Молча наклонился к нему, зацепил подбородок пальцем и чуть приподнял его, чтобы оказаться рядом с его губами. Я не хотел целовать его насильно и перед последним шагом дал ему выбор. Он мог отстраниться, но не стал — остался сидеть смирно, отчаянно бегая взглядом по моему лицу. — Ты передумал? — тихо спросил я. Глеб сразу понял, о чём я, и его рот приоткрылся. Я подумал, что он хочет что-то ответить, но вместо этого он подался вперёд и окончательно сократил расстояние до нуля. Между нами что-то могло быть. Или не могло. Мы и по переписке чувствовали, что слишком разные, но попробовать всё равно стоило. Я целовал его настороженно, неспешно, давая просто привыкнуть ко мне. Не притрагивался к нему руками. Просто контакт слизистых. Обмен запахами. Этого хватило бы, чтобы понять, хочется ли нам зайти дальше. От Глеба пахло кофе, который он выпил по пути с вокзала, и слабо улавливался аромат одеколона, которым он попытался перебить запах поезда. Я вдыхал глубже через нос, пытаясь понять, чувствую ли я хоть что-то. Меня наполняло лишь любопытство и лёгкое волнение от мысли, что я могу сделать что-то не так и спугнуть его. Однако, я чувствовал себя собраннее, чем раньше, будто под кожей уже был якорь, и меня больше не так легко уносило. Когда мы чуть отстранились, его глаза приоткрылись, и я заметил, какими голубыми были его радужки. Светлая стена отражала свет лампы, и они будто подсвечивались, заставляя меня смотреть в них немного дольше положенного. — Ты хорошо целуешься, тебе говорили? Я не сдержал улыбки в ответ и лишь слегка кивнул. Глеб тоже заулыбался, приблизился снова и поцеловал меня уже увереннее. Так, будто в сотый раз. Будто уже знал меня всего. Моя рука непроизвольно коснулась его щеки. Мне нравилось, как в неспешном ритме поцелуя двигалась его челюсть. Он тоже целовался неплохо, но иногда слишком спешил и небрежно задевал мой нос своим. Почему я вообще думал об этом? Мы выбрали пиццу на сайте и не отлипали друг от друга ровно до тех пор, пока в дверь не позвонили. Мне казалось, мы были как маленькие дети, которые впервые заперлись от родителей и просто пытались повторять за взрослыми, потому что дальше поцелуев у нас дело так и не зашло. Откуда мне было знать, как всё происходит у нормальных людей? Секс у меня был всего один раз до этого, и мне не то чтобы понравилось. Скорее было неловко и резко приятно. Мне пока хватало только его губ. На город опускалась ночь, пока мы в свете телевизора под фильм ели пиццу и смеялись над происходящим в триллере. Было неважно, что там и о чём, — мы просто пытались привыкнуть друг к другу после долгого общения по телефону. Глеб смешно хлопал ладонью по колену каждый раз, когда главный герой пытался флиртовать со второй главной героиней, и у него это выходило особенно убого. Мы наперебой предлагали варианты того, как же стоило действовать, чтобы понравиться девушке. Это было особенно смешно в контексте того, что мы оба подозревали себя в гомосексуальности. Ни я, ни он до конца уверены не были. После пива Глеб стал веселее. Мы бегали курить на балкон, и он бесконечно то кутался в свою куртку, то бросал её где попало, а потом не мог найти. Он был неуклюжим, но тогда меня это скорее смешило, чем злило. Возможно, потому что я тоже был пьян. Его рассеянность иногда меня раздражала. Не из-за его неуклюжести как таковой — скорее потому, что я слишком привык держать себя под контролем. Мы оба это чувствовали, но ни один не знал, что с этим делать. Глеб уснул на диване, так и не приняв душ после дороги — перебрал с разливным из алкомаркета напротив моего дома. Туда мы спустились дважды за вечер. Я накрыл его покрывалом и замер, глядя, как мерцание экрана телевизора ложится на его лицо синим светом. Мне он казался привлекательным, хотя ему самому не нравился его слегка крупный нос. Я искренне не понимал, о чём он — нос как нос. Мягкая линия профиля делала его на вид немного младше, хотя он был старше меня на год. Когда наконец отвёл от него взгляд, потянулся к столику за пультом. Поверхность была завалена пустыми коробками от пиццы и бутылками из-под пива. Выключил телевизор — и в комнате воцарилась тьма. Мне не нужен был свет, чтобы передвигаться по до боли знакомой квартире. Если бы я ослеп, то всё равно мог бы пройтись по ней, не зацепив ни один угол. В детстве бабушка играла со мной в жмурки. Мои ступни в носках неспешно скользили по старому паркету, где раньше всегда лежал ковёр. Я шёл в спальню, но в коридоре было настолько темно, что на секунду мне показалось, будто глаза и впрямь были закрыты повязкой, как тогда. Мне даже причудился звук — хлопок в ладоши. Будто бабушка всё ещё здесь, и я никак не мог найти её. Сон после алкоголя был крепким. Я только закрыл глаза — и уже распахнул их снова от яркого солнечного света. Перевернулся на бок, и на секунду показалось, что я снова в казарме. От этого стало тревожно, но я зацепился взглядом за рабочий стол с забавной лампой, найденной в комиссионке недавно, и это помогло прийти в себя. Я дома. Я сел на край кровати и потянулся. Из кухни уже доносился звук закипающего чайника: он начинал свистеть, и кто-то тут же снял его с конфорки. Только тогда я вспомнил про гостя. Телефон лежал экраном вниз на тумбе. Я проверил входящие — один пропущенный с неизвестного номера и три от мамы. — Да, — в трубке раздался низкий, взрослый голос какого-то мужчины. — Слушаю вас. — Э… — замялся я, поднимаясь с постели и шагая по светлой комнате к шкафу, откуда выцепил шорты. — Вы мне звонили полчаса назад или около того. — Назовите фамилию. — С чего бы? — фыркнул я, подозрительно прищурившись, прижимая телефон к уху плечом и натягивая резинку на бёдрах. — Вас беспокоит следственный отдел по Авиастроительному району. Чтобы ускорить наше вынужденное знакомство, назовите фамилию и имя. Я за последний час многим звонил. — Следственный отдел? — мои брови сами собой поползли вверх. — Ну… Сафин. А что случилось? — Вас приглашают для дачи показаний в… — мужчина шумно перевернул страницу. — Сегодня сможете после трёх? — Каких ещё показаний? — Проходите! — резко сказал он громче, и я машинально отдалил телефон от уха. Его голос показался мне прокуренным и слишком хриплым. Он говорил с кем-то ещё, убирая трубку в сторону. Я разобрал только то, что он просил кого-то присесть и подождать. — Прошу прощения, — сдержанно, но раздражённо сказал я. — Вы меня слышите? — Да, я вас слушаю. — Это я вас слушаю. По какому поводу меня приглашают и куда именно? — Ах да… — он устало вздохнул и на секунду замолчал. — Слушайте внимательно. Сегодня в три. Следственный отдел по Авиастроительному району. В приёмной назовёте фамилию и имя. — И всё? — И номер дела. Записывайте. Я остановился посреди комнаты, наклонился над письменным столом рядом со старым ноутбуком и схватил первую попавшуюся бумажку и ручку. — Записываю. Он продиктовал номер быстро, без пауз, так, будто этот набор цифр значил для него не больше, чем номер маршрутки. — Есть? На месте разберёмся. Мне показалось, что он уже собирался сбросить вызов, и я вдогонку спросил: — А если я не могу? — Тогда уведомляйте официально. Повестка будет. На секунду повисла тишина — не угрожающая, а равнодушная. — В три, — повторил он. — Не опаздывайте. Связь оборвалась раньше, чем я успел что-то сказать. Я кинул мобильный на поверхность стола и фыркнул. Какого чёрта я должен тратить единственные три дня своих долгожданных выходных на это? Они меня по ошибке вызвали? — Марк? — послышался негромкий голос в стороне, и я резко развернулся. Словно снова забыл, что впервые проснулся не один дома. — Блядь, — вырвалось у меня в моменте. Я усмехнулся сам над собой, разряжая обстановку. — Не подкрадывайся так. — Я там кофе нашёл, — замялся он, прислоняясь к дверному косяку, а я невольно окинул его взглядом. — Молотый. И я… — Да бери что хочешь, — перебил я. — Чего ты спрашиваешь? — Ты спал просто, и… — Глеб, — перебил его я, только в этот момент замечая, что стою в одних шортах, — пожрать лучше сделай. — Да я уже яйца пожарил, — чуть улыбнулся он, поправляя светлые волосы со лба вверх. — Эй, — резко развернулся я к нему, держа в руках майку и слегка прищурившись. — Яйца мои тебе трогать никто не разрешал. Он на секунду недоумённо отвёл взгляд, а потом вернул его ко мне уже с лёгким раздражением — понял шутку. Мы оба усмехнулись. — Жду тебя на кухне. Глеб развернулся и скрылся в коридоре, а я впервые за долгое время собирался завтракать. Обычно я перебивался чем-то купленным в супермаркете уже ближе к вечеру. Мне пришлись по вкусу готовые салаты, которые там продавали. Нравилось и то, что после них не оставалось совершенно никакой грязной посуды. Мы уселись за стол на небольшой кухне, где давно уже не было привычной бабушкиной скатерти, но я всё равно каждый раз вспоминал те узоры и нелепые рисунки. Теперь там было лишь голое дерево. Я любил водить по нему пальцами, ощущая рельеф и понемногу расслабляясь. Глеб рассказывал о том, как его родители интересовались загадочным другом из Казани, и ему пришлось соврать, что у меня день рождения. Я лишь слегка улыбался, подперев щёку кулаком и разглядывая в свете редкого ноябрьского солнца его загорелое лицо. Он недавно был с родителями в Турции. Хоть я и никогда не мечтал там побывать, всё равно слегка завидовал ему. Помню, как он по телефону рассказывал о том, что у них пропал чемодан после перелёта, и я представлял себя на его месте. Глеб не раз в своих рассказах обвинял мать в том, что та набрала слишком много вещей и из-за неё они решили брать чемоданы побольше. Сдали багаж в Питере — и те по ошибке улетели совсем в другое место. Иногда он меня даже злил своей предвзятостью к родителям — по его словам, они слишком надоедали своей «ненужной никому поддержкой». Глеб хотел вырваться и быть самостоятельным. Взрослым. Однако как человек, резко оказавшийся один на один со взрослыми проблемами, я видел, насколько он зависел от отца и матери. Раздражало не то, что он принимал их заботу, а то, что отрицал это впоследствии. Наверное, это и было главным, что меня отталкивало от него. Я именно так объяснял себе то, что больше не интересовался им как парнем. Хотя всё меньше был уверен в том, что вообще когда-то испытывал к нему хоть что-то. Может, я глупый? Другой бы на моём месте не тупил и просто переспал бы с ним. Глеб остался в квартире. Он хотел отдохнуть перед тусовкой вечером — я договорился с пацанами с работы сходить вместе в ночной клуб. Они нравились Глебу. Мне — нет. По пути на другой конец города в следственный отдел я слушал музыку в наушниках и бесконечно листал ленту ВК. Там не было ничего интересного, но интернета на видео мне не хватало. Я заблокировал экран и прислонился виском к ледяному стеклу. Сухие листья в мелькающем за окном автобуса парке умиротворённо кружились вокруг деревьев. Я невольно задерживал взгляд на оранжевых верхушках аккуратно подстриженных кустарников, но дорога беспощадно уносила меня дальше. На прошлой неделе я пообещал маме, что буду сам звонить раз в несколько дней. Кажется, она ждала, а я всё меньше хотел пытаться рассмотреть в ней родного человека. В них обоих я видел лишь своё прошлое. Слышал её голос, убеждающий меня не злиться на отца снова и снова. Автобус наехал на яму, слегка подбросив меня, и я стукнулся виском о стекло, испуганно проснувшись. Потёр место удара и понял, что мы уже подъезжаем к нужной остановке. Вскочил, расталкивая школьников, и с трудом проскользнул в закрывающиеся двери. Чёртовы три часа с пересадкой — и вот я добрался до района, в котором до этого был всего раз в детстве, когда кто-то из родственников лежал в городской больнице неподалёку. Ещё раз проверил карту в телефоне и пошёл по дворам. Воздух пах влажностью, несмотря на солнечную погоду. Я запрыгнул на невысокий парапет и на секунду поднял взгляд на небо. Несмотря на тучи, заслонявшие солнце, свет всё ещё был слишком ярким. Я прищурился и едва не потерял равновесие. Спрыгнул на землю и пошёл неспешно по потрескавшемуся, засыпанному листьями асфальту, которые шуршали под подошвами кроссовок. Я остановился на парковке и осмотрел многоэтажку, случайно зацепившись взглядом за коричневую дверь и ступеньки. Ожидал увидеть нечто другое — здание вроде полицейского участка. Хмыкнул, сунул телефон в карман и решил не терять времени. Когда толкнул тяжёлую металлическую дверь и вошёл внутрь, сразу стало контрастно прохладно — словно там руки мёрзли сильнее, чем на улице. В приёмной за мутным стеклом сидел мужчина. Я продиктовал ему номер дела, назвал фамилию, и тот проводил меня к кабинету. Приказал ожидать. Я покорно сел на сиденье с твёрдой спинкой и вытянул ноги вперёд, думая о том, чего мне вообще ждать. Может, отец подал на меня в суд из-за квартиры? Он давно пугал меня этим. Но никаких оснований у него не было — с чего бы тогда меня вызывали в следственный отдел? — Дмитриев? — послышался голос в стороне после тяжёлых шагов. Я молча отрицательно махнул головой. — Вы по делу лагеря под Урманче? Я непроизвольно поднялся на ноги, замирая на месте и не находя в себе сил переспросить. Мужчина в рубашке и с папкой в руке достал ключи из кармана — они противно зазвенели, прежде чем он вставил один в замочную скважину. — Да, похоже на то, — выдавил я, и голос предательски дрогнул. Он коротко кивнул, открыл дверь толчком и жестом пригласил внутрь. Я опустил голову и послушно зашёл. Сел на один из стульев у стены и наблюдал, как он проходит за мной, прикрывает дверь и поправляет ворот рубашки. Ему было лет сорок: уставший взгляд, лёгкая седина на висках и спокойствие в голосе. — Следователь следственного отдела по Авиастроительному району, капитан юстиции Носов, — начал он почти как робот, усаживаясь за стол у небольшого окна. — Фамилия ваша? Удостоверение личности взяли? Я расстегнул куртку и достал из внутреннего кармана паспорт. Протянул к краю стола и подтолкнул. Он взял документ, открыл и молча принялся листать дело, сверяя данные с пузатым монитором старого компьютера и щёлкая мышкой. — Вы приглашены для дачи показаний в качестве свидетеля. Он произнёс это без паузы, как часть инструкции. — Перед началом я обязан разъяснить вам ответственность, предусмотренную статьёй 307 Уголовного кодекса Российской Федерации, — за дачу заведомо ложных показаний. Он наконец поднял взгляд. Не угрожающе — скорее проверяюще. Я уставился на него в ответ. — Вам это понятно? — Понятно, — слабо кивнул я. — Также вы имеете право отказаться свидетельствовать против себя и своих близких родственников. Это статья 51 Конституции. Подпись здесь. Он пододвинул лист к краю стола. Ручка уже лежала рядом. Я поднялся, коротким движением подписал и только потом подумал, что, наверное, стоило бы читать перед тем, как расписываюсь где-то. Первый вопрос был таким простым, что я даже не сразу понял, что допрос уже начался. Когда я в последний раз был в лагере. Я ответил почти автоматически — назвал год, смену, время года. Он кивнул и что-то записал, не глядя на меня. Потом он стал задавать вопросы так, будто мы просто восстанавливаем хронологию. Где я жил тогда. С кем общался. Кого помню из вожатых. Кого из ребят. Он никогда не перебивал, но если я начинал говорить быстрее или уходить в сторону, останавливал меня одним коротким: «Давайте по порядку». Иногда он перечитывал мои старые показания. Спрашивал, подтверждаю ли я сказанное тогда. Я подтверждал. Иногда задавал один и тот же вопрос дважды, но с другой формулировкой. Я ловил себя на том, что стараюсь отвечать одинаково, чтобы не запутаться, и от этого начинал сомневаться — одинаково ли я помню или просто повторяю заученное. Он ни разу не сказал, зачем именно меня вызвали. Ни разу не произнёс слово «тело». Ни разу не прозвучал так, будто пытался обвинить меня. Но чем дольше мы говорили, тем отчётливее я понимал: речь идёт именно о том месте и о том времени, которое я считал для себя закрытым. В какой-то момент он спросил, замечал ли я тогда что-то странное. Я хотел ответить «нет» сразу, но замялся — и он это заметил. Поднял глаза и просто подождал. Эта пауза была хуже любого давления. В итоге я сказал, что не уверен. Он кивнул, будто именно это и ожидал услышать. Следователь снова сконцентрировался на экране, держа мой паспорт в руке и нервно щёлкая мышкой. Я заметил раздражение на его лице и уже начал переживать, что сказал что-то не так. Но я ведь ни разу не соврал. — Китайская хрень, — рявкнул он и поднялся. — Я скан сделаю в приёмной. Ждите здесь. Он вышел и хлопнул дверью, а я наконец выдохнул. Глеб прислал сообщение, что пойдёт в магазин за едой и даже что-то приготовит. Я ничего не ответил — пальцы нервно дрожали от неведения. Я поднялся и сделал шаг к столу. Руки ни к чему не прикасались: я лишь пробежался взглядом по раскрытой папке и, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, читал то, что там было написано. Понять что-то было сложно — сухие формулировки никак не складывались во что-то внятное. На столе лежала бумажка со списком имён. Некоторые были отмечены. Я сразу зацепился за своё — подчёркнутое жёлтым маркером. Почему именно моё? А ниже — Ян Каримов. Внутри меня что-то оборвалось. Я чуть пошатнулся, наклонившись над столом, сразу выровнялся и сделал шаг назад. Непроизвольно. Будто его имя испугало меня сильнее, чем всё, что происходило до этого. В какие-то периоды моей жизни мне казалось, что я его выдумал. Будто мне приснился и лагерь, и смена, и он. Тут же в нос ударил запах сигарет и леса, а перед глазами возник его образ. Я помнил черты его лица, но не был уверен, что всё ещё помню голос. Или помню? Я вытянул судорожно скомканный листок бумаги с номером дела из кармана куртки, схватил ручку и принялся переписывать номер его телефона. Запястья дрожали, и когда отдалённо послышались шаги в коридоре, я перестал дышать вовсе. Перед глазами цифры будто прыгали, а я отчаянно пытался выловить каждую. Перепроверить времени не осталось. Я сунул бумажку обратно, кинул ручку на стол и упал задом на то место, где сидел до этого. Дверь в кабинет открылась. Следователь вручил мне паспорт и сказал, что я могу быть свободен. Я кивнул и почти выбежал в коридор. Ладонь упиралась в холодную, окрашенную в тёмно-зелёный цвет стену, пока я плёлся обратно к выходу. Зачем я переписал его номер телефона? Чтобы что? Опозориться снова? Он меня и не вспомнит, наверняка. Может, я просто хотел убедиться, что всё ещё помню его голос? Я встал к стене в тени коридора и достал листок. В другой руке держал телефон и дрожащим пальцем набирал номер. Последние цифры казались какими-то нереальными, будто я на секунду забыл, что они вообще значат. Кнопку вызова я нажал не сразу, утешая себя тем, что не произнесу ни слова. Просто услышу «алло» — и тут же сброшу. В конце коридора раздался звонок. Типичный рингтон по умолчанию. Я не обратил на него внимания и вместо этого настороженно прижал динамик к уху. Когда гудки сменились тишиной, моё дыхание замерло. — Алло, — послышался негромкий, до жути знакомый голос в трубке и где-то в стороне одновременно. Он будто резонировал отовсюду. Он здесь. Я испуганно оглянулся по сторонам. Справа — приёмная. Слева — длинный коридор, а в конце, кажется, сидели несколько человек, но из-за яркого света из окна мне были видны лишь силуэты. Мне удалось быстро сбросить вызов и выбежать из здания, пока он не понял, что это был я. Солнечный свет едва не ослепил. Рука потянулась к глазам, но я продолжил идти. Остановился у первого попавшегося гаража и с ужасом смотрел на ту дверь, ведущую обратно. За ней — он. Там правда сидел Ян. Он существовал, не был плодом моей больной фантазии, не был моим бредом. Я мог бы подойти и взглянуть коротко. Наверняка он бы и внимания не обратил. Хотя я не был уверен, что смог бы спокойно отвести взгляд, не показавшись странным. Ноги будто врастали в землю под подошвами и не давали мне убежать прочь. Отвести взгляд от двери тоже не удавалось. Руки мёрзли, сжимая телефон и ту проклятую бумажку. Я взглянул на неё и вспомнил тот жёлтый клочок, который отдал мне Ян в лагере — с именем Дани. Мне казалось, я до сих пор помнил его почерк. — Сука, — нервно улыбнулся я, опускаясь спиной по металлической стенке гаража без сил и оставаясь сидеть на корточках. Локти вжимались в колени, пальцы касались коротких волос на макушке. Я пытался собраться с мыслями, но не мог понять, что мне делать. Если сейчас уйду, убегу снова, то вряд ли решусь набрать его. Вряд ли случайно увижу его на улице. В груди что-то дрожало. Я поднял голову и, держась за неё руками, смотрел на закрытую дверь. Каждую секунду в своих мыслях я поднимался на ноги и почти срывался на бег, но снова находил себя на той же незнакомой улице среди многоэтажек — под тем же гаражом, не отводя взгляда от входа. Послышался противный скрип издали. Дверь отворилась, и из тени вырисовался длинный силуэт. Один шаг — и Ян оказался снаружи. Я узнал его тут же по коротким светлым волосам. По движениям — таким же рваным и уверенным. Он достал сигарету из пачки губами, сунул руки в карманы чёрного расстёгнутого пальто и спустился по ступенькам. Он шёл прямиком ко мне, будто знал, что я ждал его. Пытался подкурить. Страх поднимался во мне всё выше. Застревал комом в глотке. Пальцы дрожали, колени тоже, и мне показалось, что я вот-вот провалюсь куда-то. Ян чуть щурился от солнечного света, надевая тёмные очки и окончательно выбивая меня из морального равновесия. Я больше не знал, куда он смотрел. Когда он шагал мимо, я не сводил взгляда с его лица. В ярком дневном свете впалые щёки не так выделяли острые черты, какими я их запомнил. Он остановился, почти пройдя мимо меня, в метрах десяти. Я набрал воздуха полную грудь, но выдохнуть не смог. Куда он смотрит? Не на меня ведь? Я поднялся на ноги — плавно, неуверенно. Развернулся и пошёл в сторону быстрым шагом, тут же опустив голову и считая шаги. Раз. Два. Три. Четыре. Мои шаги по сухой листве на мокром асфальте становились громче, и в какой-то момент мне начало казаться, что я слышу их отголоски. Или это чьи-то ещё шаги? Я оглянулся и с ужасом увидел за своим плечом силуэт. Тут же обернулся и замер, будто ожидая смертельной опасности. Какой-то незнакомый мужчина в чёрном пуховике прошёл мимо. Я остался стоять смирно, опуская руки вдоль тела, прикрывая глаза и выдыхая рвано. Когда вскоре раскрыл глаза, тут же увидел его. В двадцати шагах от себя. Его вид больше почему-то не пугал. Он уже увидел меня. Снял очки и опустил руки по шву — так же, как и я. Мне вмиг стало легко. Дышать стало проще, когда он снова видел меня. Глубоко в носу что-то заболело, защипало глаза. На моём лице проступила нервная улыбка, я моргал чаще, не в силах отвести от него взгляд. В тот момент я понял, что в нём было что-то такое, от чего невозможно было отвести взгляд. Он вытащил сигарету из губ, расплываясь в улыбке до ямочек на щеках, и густой дым лениво поднимался по его лицу, на секунду размывая черты, будто мешая мне видеть его чётко. Я непроизвольно сделал шаг вперёд, боясь, что он растворится передо мной. Ян тоже сделал шаг навстречу. Один. Второй. И в какой-то момент мы уже шли навстречу друг другу. Хотелось просто врезаться в него, но я остановился в шаге. Ян оказался так близко, что я смог освежить свою память, снова рассматривая жилки в его серых глазах. — Это правда ты? — послышался его негромкий голос, перебиваемый свистом поднимающегося прохладного ветра, отчего край тяжёлой ткани пальто шевельнулся, а мы — нет. — Правда я. На его лице проступил нервный смешок. Короткий. После него вернулась серьёзность, присущая ему. Его взгляд рвано метнулся от моих глаз к губам, как только я снова подал голос. — Ты вспомнил меня? — спросил я негромко. Ян на секунду нахмурил брови, разглядывая, кажется, мои волосы. Я молча протянул руку вперёд, прежде чем он ответил. Он на мгновение растерялся, но вскоре понял — и отдал мне свою сигарету. Когда я коснулся фильтра, почувствовал, что он слегка влажный. Мне показалось, что сам Ян завис на моих губах, пока я неспешно затягивался горьким дымом. Если бы я только мог выкурить его самого, делал бы это медленно. — У тебя татуха? — слегка улыбнулся он, глядя на выглядывающий рисунок на моей шее. Мне удалось лишь слегка кивнуть. — Ты как вообще? Я дёрнул плечом, потёр нос рукавом куртки и снова затянулся — уже глубже. — Уже лучше, — зачем-то признался я. На секунду стало страшно, и я подумал, что стоит собрать себя в кучу, но потом решил, что всё равно не увижу его больше. — А ты? — «Уже лучше»? Я опустил взгляд, стряхивая пепел резким ударом пальцев о тлеющую слишком быстро сигарету. Ветер не щадил ни её, ни меня — шевеля мою куртку и задувая под одежду. — Ты помнишь моё имя? — мой голос прозвучал довольно тихо, и я решился взглянуть на него лишь потому, что усомнился, услышал ли он меня. Ян еле заметно кивнул, прежде чем спросить меня в ответ: — А ты? — Хотел бы я забыть, — на выдохе проговорил я. Фильтр высох. Я протянул ему сигарету обратно. Ян взял её двумя пальцами, медленно поднося к лицу. Курил он так же жадно, как и тем летом. От его впалых щёк меня отвлёк лишь сухой оранжевый лист, прилетевший порывом ветра ему на плечо и оставшийся там. Я почему-то, не задумываясь, потянулся к нему пальцами, подцепил лист за стебель и дал ему улететь прочь по дворам за его спиной. Он перехватил моё запястье, и наши глаза нашли друг друга. — Если бы мог дать тебе забыть, я бы непременно пожертвовал воспоминаниями о себе. Он звучал так, будто думал об этом много раз до этого. — Я тогда нарушил границы и сам вытолкнул тебя за них потом, — сказал он немного тише, и голос дрогнул. — Прости меня. Я еле-еле кивнул. Мне нравилось вспоминать о нём, несмотря на тоску. Мне на секунду померещилось, что он дышал глубже. Его грудная клетка в чёрном свитере вздымалась чуть заметнее, чем прежде. Он, чёрт возьми, помнил меня. Ян отпустил мою руку, повторил тихое «извини» и сделал шаг назад, а я понял, что не хочу, чтобы он ушёл так же, как тогда — когда от него убежал я. Его широкая спина начала отдаляться, бычок из руки упал на асфальт перед моими кроссовками, и я на секунду замер, думая о том, что если ветер подует сильнее и сигарета шевельнётся, я побегу вслед. Бычок покатился вслед за Яном. Ветер толкал и меня в спину, пока я быстрым шагом догонял его. — Ян, — кажется, впервые позвал я его по имени. Он замедлил шаг. Я тоже. Он развернулся ко мне, и я увидел, как его глаза едва заметно блеснули сильнее обычного. Я приподнял запястье и аккуратно коснулся пальцами линии его челюсти. Он расслабил сжатые зубы и приоткрыл губы. Кажется, выдохнул. — Что ты… — начал он, а я большим пальцем коснулся его подбородка, тут же сбивая его. Не хотел дать ему закончить ненавистный мне вопрос. Тепло его кожи даже прохладной осенью пробиралось под рукав куртки. Или это меня так знобило? — Скажешь, что так нельзя? — не выдержал я, и горькая улыбка сама проступила на лице. Мне показалось, что за его плечами снова возник коридор лагеря. Будто и не было этих трёх лет, будто мне снова семнадцать, и он снова недосягаем — из-за разницы в возрасте и статуса. Ян сделал шаг ко мне и обнял одной рукой так внезапно, что я шире раскрыл глаза и приподнял обе ладони. Перед глазами улица расплывалась, словно плавилась. Я вдохнул запах одеколона и сигарет через нос — раз. Второй. Коснулся его плеч пальцами, легко, лишь бы не спугнуть. От него было безумно спокойно и тревожно одновременно. — Мне стыдно, что я такой ёбаный трус, — тихо сказал он у моего уха. Его голос казался необычайно дрожащим. — Я боялся, что окончательно растоптал тебя тогда. Тебе и так было сложно. — Эй, — я чуть отпрянул, чтобы заглянуть ему в глаза. Как же он был чертовски близко. Я смог рассмотреть застывшие слёзы в покрасневших серых глазах. — Ни разу не винил тебя, — сказал я тише. — Я понимаю всё. Моя рука оказалась на его затылке, будто я хотел привести его в себя таким образом. Ладонь тут же начала гореть, и я вмиг понял, что слишком быстро начал к нему прикасаться. Он мог просто уйти. — Прости, — вырвалось у меня, когда я опустил руки. — Я хотел сказать, что рад был знать тебя. И видеть тебя тоже рад. Эта встреча даст мне closure. Типа… закрытие. — Понял, не дурак, — качнул он головой. — Как магазин после полуночи? Я рассмеялся невольно, совсем не ожидая услышать шутку в тот момент. Он тоже слегка усмехнулся. — А из-под полы торговать будешь? — Что? — я не сразу уловил смысл. — Номер свой оставишь? Мои брови слишком очевидно поднялись. Я молчал слишком долго. Мне оказалось проще стоять перед ним как придурку, чем поверить в то, что он действительно хотел увидеться. Впервые — не в лагере. Впервые — не по работе. Я вдруг ощутил, что моё желание сбылось: теперь я стоял с ним на равных, больше не был тем сопляком. — У тебя уже есть мой номер, — выпалил я. Ян вопросительно вскинул бровь. — Я номер твой украл у следака, — признался я и достал скомканный листок из кармана куртки. — Это я тебе набрал там. Мои слова вызвали у него улыбку, но она показалась мне какой-то другой. Не такой, как раньше. — Внешне ты поменялся, а внутри будто такой же — всё так же стреляешь мой номер у других. Выдерживать его взгляд так близко было сложно. Стало страшно, что я ляпну лишнего или снова дотронусь. Я опустил голову, потёр затылок и отступил на шаг, неловко улыбаясь. — Мне пора. — Пока, Марк. Его образ не выходил у меня из головы, пока я широким шагом уходил от него, но теперь внутри было легко. Даже если он никогда не позвонит, я определённо обрёл больше, чем потерял. Хотелось повторять его имя вслух, вспоминать вибрацию его голоса и снова прокручивать сказанные слова. Я понял, что был готов и дальше сравнивать его со всеми, кто появлялся в моей жизни. К чёрту closure.