Так нельзя

Ян опирался плечом о стенку лифта, слегка склонившись в сторону и печатая сообщение в телефоне. Я держал пакет из магазина, который от тяжести бутылок тёмного пива внутри издавал неприятный скрежет. Старался не двигать рукой, лишь бы полиэтилен не разорвался и стеклянные бутылки не вывалились мне прямо под ноги. Мне было странно смотреть на него в свете бледной, временами мерцающей лампочки в до боли знакомом лифте — на фоне выцарапанных имён и шифров на стенках. Казалось, я везу его не к себе в квартиру, а прямо в чертоги собственной души. Если всё пройдёт неудачно и он разочаруется во мне, я бы предпочёл, чтобы тросы оборвались и эта металлическая коробка сорвалась в шахту вместе с нами. Мельком проверил время перед тем, как мы вышли на этаж. В голове промелькнула мысль отписать Глебу, что я уже иду домой, но почему-то не стал этого делать. В конце концов, я шёл к себе, а не к нему. Что он мог там делать? Есть? Разговаривать по телефону? Ключ провернулся лишь слегка, и я понял, что дверь не была закрыта на замок, хотя я запирал её, когда уходил. Уже в тот момент меня что-то насторожило. Я переглянулся с Яном и толкнул дверь от себя. Она с еле слышным скрипом дошла до стены и, как обычно, ударилась ручкой о силиконовую наклейку. Я переступил порог, сразу заметив чужие кроссовки у входа. Ян остановился за моей спиной. — Ну нет, только не говорите мне, что… — начал я и услышал шорох в гостиной. Мы оба подняли головы. Через широкую щель впереди в тёмный коридор лился свет, и я, не разуваясь, прошёл внутрь, хотя на секунду засомневался — будто ворвался не к себе домой. Толкнул плечом дверь и увидел сначала голую мужскую спину, затем тёмный бритый затылок, а по сторонам от его плеч — белые носки и полосы на спортивных штанах. — Добрый вечер, — перебил я звуки поцелуев и тихий голос телевизора. Дамир вскочил, испуганно глядя на меня и делая шаг в сторону. Сцена показалась мне абсурдной — будто из анекдота. Глеб резким движением одёрнул футболку и сел ровно на диване, поправляя растрёпанные русые волосы и не сводя с меня взгляда. — Бля, Марк… — начал он и тут же запнулся. Было заметно, как ему стало стыдно, но его светлые глаза раскрылись ещё шире, когда он увидел за моей спиной Яна. Я совсем забыл, что пришёл с ним. Мы все одновременно уставились на него, будто ожидая реакции. Он не переступил порог гостиной, стоя в тени коридора, но даже оттуда я заметил, как напряглась его челюсть. Ян не проронил ни слова — лишь отвёл взгляд от происходящего ко мне. Я кивнул влево, давая понять, чтобы он прошёл в конец коридора, в одну из комнат. Он молча скрылся в темноте. — А кто это? — негромко спросил Глеб, почти шёпотом. Я молча закатил глаза и пошёл по ковру в кроссовках обратно в коридор. — Прости, чувак, думал, тебя дольше не будет, — послышался голос Дамира. Он метался взглядом от меня к Глебу, который вжался в спинку дивана, будто хотел провалиться между подушек и исчезнуть. — Ну уж простите, блядь, — рявкнул я, подхватывая пальцами ручки пакета, оставленного у стены. — Предупреждать надо. Я не дослушал ещё одно «извини» от Глеба, толкнул дверь ногой, и та плавно закрылась. Стянул кроссовки без помощи рук, отталкивая их в сторону. Свет в моей спальне уже горел, и я добрался до неё довольно быстро. Поднял голову и тут же наткнулся взглядом на инородную для моей спальни фигуру Яна. Он стоял у письменного стола, держа в руке лист бумаги с привычным для него спокойствием на лице. Дверь за мной негромко захлопнулась от сквозняка, и он перевёл на меня короткий взгляд исподлобья. Я сделал несколько шагов навстречу, поставил пакет на край стола и опустил руки, ожидая, что он спросит о том, что только что произошло. Но Ян молчал. Я видел, как слегка шевелились его ресницы, когда он бегал глазами по эскизу, аккуратно нарисованному тонким маркером. — Глеб, тот пацан в чёрной футболке, нарисовал этот эскиз для меня. Ян чуть кивнул, опуская листок обратно на стол. Задержал палец на нём на секунду дольше, чем собирался, и потянулся к стеклянной бутылке тёмного пива. Открыл её зажигалкой легко и сделал глоток прямо из горла. — Татуировку бить будешь? — наконец послышался его голос. Это меня немного успокоило. Он подошёл к заправленной кровати и присел. — Хотелось бы, — ответил я, пожимая плечами, и расстегнул молнию спортивной куртки. — Почему осьминог? — Кракен в скандинавской мифологии — это метафора чего-то скрытого и разрушительного, — негромко ответил я, бросая куртку на спинку стула и присаживаясь на стол. Закрытая бутылка пива холодила ладонь. — У меня уже есть тату с щупальцами осьминога. Захотел нечто подобное. Ян сидел расслабленно, чуть раскинув колени в джинсах и едва заметно покачивая одной ногой. Иногда запрокидывал бутылку и делал большие глотки. Я открыл свою брелком на связке ключей, машинально сунул их обратно в карман штанов и наконец тоже отпил. — Покажи татуху, — после короткой паузы его голос нарушил тишину. За стеной болтал телевизор, но больше ничего слышно не было. Я опустил взгляд и на секунду замер. Не снимать же штаны, чтобы показать осьминога на бедре? Пришлось стянуть футболку. Я опустил её по предплечьям не до конца, чуть приподняв подбородок, чтобы открылся абстрактный рисунок, ползущий от низа шеи по ключицам к плечам. Ян затих, а я почему-то боялся смотреть ему в глаза. Уставился в стену, будто пришёл к врачу и разделся по регламенту. Скрипнула кровать. Я невольно взглянул на него, когда он приблизился. Его взгляд не отрывался от татуировки. Он подошёл так близко, что я почувствовал его дыхание у себя на шее. Ни шуток, ни вопросов — только тишина, которая начала меня напрягать. — Что-то не так? Это из-за этих придурков? Он посмотрел мне в глаза и на мгновение замер. Потом медленно покачал головой. — А что тогда? — Я не привык к такому, — заговорил он низко, снова глядя на чернила под моей кожей. — Привык держать лицо. Жить понятно и безопасно. — Безопасно? Забавно слышать это от оперуполномоченного, — чуть улыбнулся я и собирался натянуть футболку обратно, но он остановил мои руки. — Я не про это, — его взгляд врезался в меня. — Всё как будто ломается, когда ты появляешься. — В плохом смысле? — Хуй знает, Марк, — вздохнул он и снова опустил взгляд на моё плечо. — Не хочу тебе врать. Я не знаю, смогу ли так. Я набрал воздух рвано и какое-то время не мог выдохнуть, просто глядя на него и ожидая, когда он снова посмотрит мне в лицо. Казалось, он хотел, но не мог. Напряжение на его щеке выдавало, насколько непросто давались ему слова. — Тогда уходи сейчас, Ян, — сказал я на выдохе, делая шаг в сторону и натягивая футболку обратно. — Я не хочу тебя мучить. Я подошёл к окну, рассматривая через тонкий тюль разноцветные огни многоэтажки вдали. В секунду стало пусто. Я представил, что развернусь — и снова один. Почему у Глеба и Дамира всё так легко, а у меня — всегда сложно? Что-то коснулось затылка и заставило замереть. Я опустил голову и увидел его ноги в джинсах позади себя. Он стоял так близко, что было слышно каждый вдох. Тихий и медленный. Я невольно подстроился под его дыхание. — Твой запах я никогда не забуду, кажется, — чуть хрипло прозвучало за спиной и нос лениво двинулся по моему загривку. — Ты прощаешься со мной таким образом? Его руки накрыли мои плечи, и мне показалось, что я сломаюсь от этих прикосновений. Ладони медленно скользнули вниз по лопаткам. Во мне поднималась злость от того, что я снова ничего не мог сделать с тем, как он ускользал от меня. Я в который раз врезался в запрет, пытаясь стать ближе к нему. Почему я не мог перелезть через эту стену так же, как когда-то перепрыгивал забор в лагере? Я развернулся к нему медленно, собираясь с мыслями, чтобы что-то сказать, но при виде его лица окончательно потерял дар речи. Да и что я мог сказать? Попросить его остаться и заставить страдать рядом? Сильнее, чем быть с ним, я хотел лишь одного — чтобы он был счастлив. — Где ты стрелять научился? — В кадетском. Он поднял взгляд на мои волосы, на секунду задержался и снова вернулся к телу. — Поэтому стал крепче? Я слабо кивнул. — Батя? Снова немой кивок. Его ладонь, ещё прохладная после бутылки пива, накрыла мою щёку, и плечо невольно дёрнулось. Пальцем он провёл по скуле, рассматривая меня слишком внимательно. Будто и правда собирался попрощаться. Злость во мне медленно сменялась тоской. — Забудь то, что сказал тебе, — выпалил я шёпотом. — Не уходи. — Я не исчезну, обещаю, — ответил он так же тихо. — Ты мне веришь? — Себе так не верю, как тебе. Кажется, он не выдержал — наклонил голову чуть ниже и потянулся к моим губам. Впервые он сам поцеловал меня. Медленно, будто болезненно, но всё ещё уверенно. Его рука легла на мой затылок. Мне оставалось лишь слегка запрокинуть голову и не потерять равновесие. Не потерять его губы в той пустоте, которая окружала меня. Мои пальцы скользнули по его телу, ныряя под расстёгнутую лёгкую куртку. Он был чертовски тёплым. Его торс казался твёрже, чем должен был быть, словно он стоял в планке, а не напротив меня. В нём ощущалось столько напряжения, что хотелось помочь ему выпустить хоть каплю наружу — лопнуть его, как воздушный шар, лишь бы он наконец выдохнул. Он обнял меня за шею одной рукой, прижимая к себе, уткнулся лбом в мой, и холодный воздух из его рта касался мокрых губ. В тени я едва различал его серые радужки и ловил в них каждый блик. — Эти повороты слишком крутые для меня, Марк, — сказал он, пальцами касаясь моей руки на своих рёбрах. — Дай мне время. Я взял его лицо в ладони, чуть наклонив к себе, и коснулся его губ. Поцеловал нижнюю — раз. Второй. На третий прошептал в них: — Приходи в любой момент, если захочешь увидеться. Я отпустил его, опустил голову и достал из кармана связку ключей. Вторая была у Глеба. Аккуратно вложил их в его ладонь, задержав руку, будто боялся, что если отпущу, он не сожмёт пальцы и ключи упадут на пол. Мне было страшно, что он оттолкнёт отчаянного меня. Ян сжал связку крепко. Я почувствовал напряжение в его пальцах. Он стиснул зубы, коротко кивнул и сделал шаг назад. Мне было сложно даже сглотнуть. Я не моргал, наблюдая, как он уходит. Сделал несколько глотков пива, опустошив бутылку до конца, поставил её на стол и вышел из комнаты, скрываясь в коридоре. Хлопнула входная дверь, и я расслабил руки, безвольно повисшие вдоль тела. Закрыл глаза и устало присел на подоконник, будто без него точно рухнул бы. Щёку щекотала слеза — я тут же смахнул её пальцем. Пару часов рядом с ним — и всё снова вернулось на свои места: та же пустая комната, тот же пустой я, то же «нельзя». Телефон завибрировал в заднем кармане джинсов. Я достал его и, не глядя, поднял трубку. — Алло. — Привет, сынок, — мягкий голос мамы тогда впервые ударил сильнее, чем обычно бил низкий голос отца. Мне должно было стать легче, когда я слышал её, а хотелось реветь ещё сильнее. Я опустился на пол. Тёплая батарея неприятно давила в лопатки, пока я сутулился, упираясь локтями в колени. Пальцы сжали переносицу, не давая слезам струиться по лицу. — Привет, — кое-как выдавил я. Голос заметно дрогнул. — Как твои дела? Ты давно не звонил… — Нормально, — мой привычный ответ. — Вы как? — Всё в порядке. Мы в воскресенье пойдём в церковь на крещение ребёнка. Папа будет помогать священнику. — Круто, — тихо сказал я и откинул голову назад, касаясь кончиками пальцев своих губ. — Для него это важно. Может, сходишь с нами? — Не хочу я в церковь идти. — Может… на ужин придёшь к нам? Тебя совсем домой не тянет? Хотелось ответить честно. Сказать, что это не мой дом. Но я промолчал. Слушал её дыхание в трубке и приглушённые разговоры где-то за стеной. — Приходи в субботу в пять. Посидим втроём, как раньше. — Может, приду. Мама улыбнулась. Я услышал это по её выдоху. — Кстати, — она зашуршала бумагами, — к тебе тут заходил мальчик. Сказал, старый друг. — Какой ещё мальчик? — Приятный такой, уважительный. Он звонил на городской, но тебя же нет здесь никогда. Вот, — сказала она чуть громче, — Даниил. Я нахмурился, не понимая, о ком речь, и ждал продолжения. Предположений не было. — Он номер свой оставил. Я адрес ему твой не дала — ты утром трубку не взял. — Какой ещё Даниил, ма? Что он сказал? Может, он не меня искал? — Тебя, сынок. Сказал, вы в лагере вместе были. После этих слов меня осенило. Пальцы сжали телефон сильнее, и я поднялся на ноги. — Файзуллин. Я записала. Продиктовать? — Да, диктуй, — не задумываясь, ответил я и ринулся к столу, где всё ещё стояла моя бутылка пива и ещё одна — пустая. Я поблагодарил её и сбросил вызов, тут же вбивая номер в телефон и сохраняя. Зачем он меня искал? Мы после лагеря даже не виделись. Это из-за дела? — Марк? — негромкий голос Глеба в стороне застал меня врасплох, и я невольно дёрнулся. — Чего ты такой пугливый? Он улыбнулся и зашёл в комнату. Остановился в нескольких шагах от меня, скрестил руки на груди и, кажется, снова собирался извиняться. Я понял это по его виноватому виду. — Только не начинай, — тут же пресёк я. — Не проси прощения снова. — Блядь, — выдохнул он, опуская руки, — я реально ощущаю себя максимально дебильно. Он так внезапно завалился, я даже не звал его. — И на диван тебя сам бросил, и в рот языком залез, — усмехнулся я, поглядывая на телефон и всё ещё думая, набрать ли Даню сейчас или завтра. — Ты видел, как он на меня смотрит? — заулыбался Глеб. Улыбка у него в тот момент была особенно глупой. — Я, кажется, запал на него. Мне удалось лишь вскинуть бровь и поднять на него взгляд. — Что? — протянул он, отворачиваясь, но улыбка не сходила с лица. — Мне ведь уезжать обратно завтра. Как теперь быть? — Быстро у вас всё закрутилось, — сказал я с долей зависти, поворачивая голову в сторону и глядя на пустую бутылку, оставленную Яном. Глеб рассказывал, что уже планирует пригласить его в Питер, но для этого придётся снимать квартиру — он ведь живёт с родителями. Ходил по комнате, воодушевлённо выстраивая план и слегка прикусывая нижнюю губу. Я наблюдал за ним, а сам думал: вот уедет он — и снова буду просыпаться и засыпать в тишине. Снова стану странным одиноким пацаном с седьмого этажа. Буду ходить на ту же работу, возвращаться поздно ночью в ту же квартиру, курить на балконе и смотреть на те же звёзды. Может, не зря он ушёл? Если между нами всё так сложно, то, может, и не нужно пытаться? Будто гребём против течения, а оно всё равно уносит нас к разным берегам. И теперь отпускать становилось даже сложнее. Со временем воспоминание о той ночи в лесу перестало быть чётким. Сначала я помнил так: я сделал шаг назад. Я остановил это. Ян сказал «прости». Мы разошлись. Но чем чаще я возвращался туда мысленно, тем меньше верил себе. Иногда мне казалось, что шаг назад сделал он. Что я остался на месте. Что вовсе не двигался, а только смотрел и ждал. Я вспоминал, как его пальцы ослабли. Но были ли они первыми? Или мои руки дрогнули раньше? Кто отпустил? Я начал сомневаться не в поцелуе, а в собственной честности. Всегда говорил себе, что я сильнее желания, что умею сдерживаться, что я не такой. Но если шаг назад сделал не я — тогда кто я? Бывали ночи, когда я почти был уверен: мы всё-таки коснулись губами. Коротко. Едва. Настолько быстро, что это можно было принять за дыхание. И я пытался вспомнить — был ли звук. Было ли касание. Было ли тепло, отличное от дыхания. Мозг молчал, а тело предательски помнило то, чего могло и не быть. И от этого становилось страшнее. Если поцелуя не было — значит, я годами тосковал по тому, что сам остановил. А если был — значит, я соврал себе. Я всё время повторял, что именно я сделал шаг назад. Но с каждым годом уверенность таяла. Что если поцелуй не случился не потому, что нам было нельзя, а потому, что мы оба испугались? И тогда меня начинала грызть другая мысль: а вдруг он тоже помнит это иначе? Может, в его версии я был тем, кто испугался первым? Теперь я знал точно лишь одно: мне больше не страшно признаться себе, что я слабее своего желания. Если он когда-нибудь появится на моём пороге, я буду знать — шаг назад первым я не сделаю. Я буду ждать его. В субботний вечер туман будто специально стянулся к одной улице. Словно знал, что я шёл туда. Листья под ногами были влажными, липли к подошве, шуршали глухо, без осенней лёгкости — тяжёлые, как мысли, которые не дают идти ровно. Я жил всего в паре кварталов от того места, которое раньше называл домом. Всего в паре. И всё равно не сворачивал туда целый год. Деревья вдоль дорожки стояли чёрными силуэтами, голые ветки переплетались над головой, словно кто-то стянул небо ржавой проволокой. Влажный воздух пах сыростью, старым кирпичом и чем-то забытым. Дом появлялся справа постепенно, сквозь туман — серый, потускневший, с облупленной штукатуркой. Окна пустые, тёмные. Только одно где-то в глубине светилось жёлтым, тёплым пятном. Чужим. Я смотрел на этот свет и пытался вспомнить, как выглядел мой подъезд год назад. Каким был запах в лифте. Как скрипела дверь. Но память словно тоже затянуло туманом — очертания есть, а деталей нет. Или я их сам стёр. Пачка сигарет оказалась в моей руке почти сама собой. Сложно было не закурить, когда тебя уже будто окружил дым. Я остановился, щёлкнул зажигалкой. Затянулся и зацепился взглядом за знакомые трещины на асфальте под кроссовками. Я знал здесь каждый фонарь, который мигает перед тем, как погаснуть. Но в тот момент всё смотрело на меня иначе — настороженно, без узнавания. Я не был дома год. И дело не в том, что был слишком занят. Дело в том, что возвращаться — значит признать: что-то осталось незавершённым. Что я не просто ушёл, а сбежал. Туман сгущался, дом был уже совсем близко. Листья под ногами перестали шуршать — я шёл медленнее. В груди появилось тяжёлое, вязкое ощущение, словно воздух стал гуще. И вдруг я понял: улица не изменилась. Это я уже не тот, какой был здесь раньше. И, может быть, именно поэтому всё казалось мне чужим. — Марк? — раздался незнакомый голос сбоку. Мне даже показалось, что окликнули кого-то другого, но кроме меня там никого не было. Я держал сигарету, не успев затянуться в последний раз, стоя у урны рядом с побитой лавкой. Обернулся. Невысокий парень в чёрном показался мне тенью. Я задержал взгляд на его лице — знакомом и одновременно чужом. Затянулся медленно, глубже обычного, и на выдохе расплылся в улыбке. Его имя вылетело из моих губ вместе со сгустком дыма: — Даня. Он улыбнулся в ответ. Так же, как раньше. Я не выдержал и обнял его. Волосы на макушке у него заметно отросли, а по бокам длина будто осталась прежней. Щетина на лице выдавала возраст. Он больше не напоминал мальчика — как и я, наверное. Глаза смотрели на меня так же немного устало, как тогда в лагере, только теперь не в лучах летнего солнца, а в сером свете моей улицы. Мы договорились по телефону встретиться на этой улице ненадолго. — Жуть, ты такой же, — похлопал он меня по плечу, рассматривая с ног до головы. — Только крепче. Спортом занимаешься? — Жизнь потрепала, — отмахнулся я, бросая сигарету в урну. — Сам как? Как меня нашёл? — ВКонтакте пытался по имени отыскать — не получилось. Пришлось в старом справочнике копаться и на городской номер звонить. — Что? Справочник? — я скептически нахмурился и усмехнулся. — Я в детстве по нему только прикалывался с друзьями. — Я тоже, — качнул он головой, пряча руки в карманы чёрного пальто и переминаясь с ноги на ногу. — Помню, находил фамилии поинтереснее, звонил и врал, что они что-то выиграли. Потом спрашивал: «Вам нужен телевизор?» — А они что? — Они говорили «нет», а я отвечал: «Тогда мы завтра подъедем и заберём». Многие впадали в ступор, некоторые злились, но было забавно. Я коротко посмеялся, поднимая взгляд на кое-где загорающиеся окна соседнего дома. Жёлтый свет прорезал туман. Вид завораживал, и я на секунду задержал взгляд. — Дурак ты, Даня, — вырвалось у меня, и я снова посмотрел ему в глаза. — Почему решил искать меня? — Давно подумывал. А тут эти новости… Не знаю. Мне показалось, что если завтра умру, то так и не поговорю с тобой. — Кстати, что за новости? Я ведь до сих пор не в курсе, что там в лагере снова стряслось. Даня слегка приподнял брови, тут же возвращаясь к прежнему спокойному выражению лица. Потёр нос и сказал это так, будто говорил о прогнозе погоды: — Вожатый повесился. — Вожатый? — я в недоумении наклонил голову набок, не сводя с него взгляда. — Повесился? Или повесили? Даня пожал плечами, пригладил русые волосы на макушке и вздохнул. — Ты не поверишь, когда скажу, что это был Виталик. — Какой ещё Вита… — я наклонил голову на другой бок, сам себе напоминая щенка, который тщетно пытается понять то, что ему не дано. — Виталик?! Погоди… — Да, Коваль Виталик. Его нашли повешенным несколько дней назад. Ты правда не читал новости? — Я вообще новости не читаю, — негромко сказал я и опустил голову, будто не мог поверить в то, что только что услышал. Перед глазами тут же всплыло наглое лицо того, кто бил меня ногами и сыпал землю в лицо. Ветки деревьев над головой. Его голос. Насмешки. Вспомнил Алису. — Жесть, да? Всё ещё не могу поверить, — вздохнул Даня. Я поднял на него взгляд и смог лишь слабо кивнуть. — Я поэтому и подумал, что стоит делать то, что хочется в моменте, а не ждать последнего звонка. Его может и не быть. — Круто, что ты нашёл меня, — попытался я улыбнуться, но вышло криво. — Может, общаться будем. У меня друзей не особо. — Конечно, — чуть улыбнулся он и легко толкнул меня плечом. — Погнали к твоим. Ты же домой шёл? — Ты со мной пойдёшь? Ты вообще понимаешь, куда вписываешься? Я нервно усмехнулся и пошёл рядом. — Да ладно, я уже разговаривал с ними. Приятные люди. — Ты сейчас… — я перегнал его и посмотрел прямо в лицо, требуя зрительного контакта. — Ты сейчас о моих предках говоришь? — Ну да, а что? — Чем они тебе показались приятными? Даня чуть дёрнул плечом, поправляя капюшон и накидывая его на голову, когда с неба начал срываться лёгкий дождь. — Чаю предложили, спрашивали, откуда тебя знаю. Правда, я заметил — батя на тебя обиду держит за что-то. А мама… милая женщина. Я лишь приподнял брови и молча отвёл взгляд к асфальту под ногами. Руки держал в карманах, пока мы шли к повороту между домами, куда нырнули вместе и вскоре оказались у того самого подъезда. Ключ всё ещё подходил к домофону. В лифте всё так же пахло металлом и старостью. В подъезде жили в основном пожилые люди. В соседнем — наркоманы и алкоголики, так что лучше вдыхать затхлость, чем запах дешёвой марихуаны и этилового спирта. Даня разговаривал всё так же спокойно, как и раньше. Чуть сутулился, покачивал головой и почти не жестикулировал. Его губы приоткрывались едва заметно, когда он говорил, и я иногда переспрашивал, с трудом разбирая слова. Улыбался он тоже совсем слегка — не потому что скрывал эмоции, а потому что они у него были приглушёнными. Не знаю, что могло бы вызвать в нём дикий смех или крик — он казался непробиваемым. Тем, кто в страхе не станет орать и бежать, а застынет. — Привет, — встретила нас мама на пороге с фартуком в руках, который, видимо, только что сняла. От неё пахло едой. Я и забыл, как она готовит. Мама обняла меня крепко. Я виделся с ней в городе раз в месяц от силы и замечал, как она худеет, как кожа на руках и лице становится суше. Это немного пугало, но вместе с тем приносило странное спокойствие. Всё шло своим чередом. Я ведь тоже, наверняка, менялся. Отец будто продал душу дьяволу — он не менялся совсем. У него даже седина не проступала, тогда как у мамы с сорока уже виднелись серебристые волоски во всегда собранных в гульку тонких волосах. — Здравствуйте, — с лёгкой улыбкой Даня протянул руку отцу. Я не поднимал головы. Стянул кроссовки, оставил их у двери на коврике — чтобы можно было быстрее сунуть ноги обратно, если захочу сбежать. Снял спортивную куртку и повесил на крючок. В квартире пахло гороховым супом — я почувствовал это сразу. Взгляд пробежался по старым, кое-где затёртым обоям. Жёлтый свет лампы под потолком будто пытался сделать обстановку теплее, уютнее, но мне становилось только тревожнее. Я переглянулся с отцом. Он протянул мне руку — я коротко тряхнул её. Его взгляд зацепился за татуировку, выглядывающую из-под ворота футболки. Я ничего не пытался скрывать и нарочно не надел ничего с высоким воротом. Мне больше нечего было бояться. Мы с Даней сидели с одной стороны стола, напротив — отец и мать. Стол был накрыт так, будто я уезжал не на год, а на войну. Салат в хрустальной миске, которую доставали только по праздникам. Хлеб нарезан ровно, как по линейке. Гороховый суп дымился в глубокой кастрюле. Мама суетилась — подливала, подкладывала, поправляла салфетки, будто от аккуратности зависело, останусь ли я. — Даня, а вы давно знакомы? — спросила она, глядя на него так, как раньше смотрела на моих школьных друзей. С осторожностью и любопытством. — Года три, — спокойно ответил он. — Мы в лагере вместе были. Он говорил тихо, но уверенно. Не заискивал, не оправдывался. Отец кивнул — будто одобрил сам факт его существования. — Чем занимаетесь? — обратился он к нему, не ко мне. — Логистика. Транспортная компания. Ничего особенного. Документы, маршруты, склады. — Стабильная сфера, — одобрительно хмыкнул отец. — Сейчас это важно. Я ковырял ложкой суп. Слышал, как металл звякает о тарелку, и этот звук раздражал. Стабильная сфера. Важно. Слова ложились на Даню, как пиджак по размеру. — Может, и тебе сменить работу? — наконец повернулся отец ко мне. Я поднял взгляд. — А ты кем трудишься? — спросил Даня, но я всё ещё смотрел на отца. — В казино, — сказал я коротко. Пауза была почти незаметной, но я её почувствовал. Как будто из-за замыкания на мгновение погас свет и загорелся снова. — Кем? — уточнил Даня. — Буду крупье. Пока учусь. Я не стал расписывать. Не сказал, что там пахнет алкоголем и дешёвым одеколоном. Что ночью лица становятся одинаковыми — жадными, уставшими, злыми. Что деньги там шумят громче молитв. Что это место будто создано для того, чтобы люди проверяли, насколько далеко могут утонуть. Мама кашлянула. — Главное, чтобы честно, — тихо сказала она. Честно. В казино. Я едва заметно усмехнулся. Отец уже снова смотрел на Даню. — А жить где планируете? Снимать? Или уже своё? Я почувствовал, как внутри что-то медленно проваливается. Он не спрашивал, как живу я. Не спрашивал, как мои дела. Не спрашивал, трудно ли мне. Он спрашивал Даню — будто тот был проектом, в который можно вложиться. — Пока снимаю, — ответил Даня. — Мне достаточно. Главное — спокойствие. Спокойствие. У него это слово звучало естественно. У меня — как недостижимая роскошь. Я видел, как мама улыбается ему. Как отец кивает. Как Даня аккуратно держит вилку, благодарит за суп, хвалит салат. Он вливался в их кухню так же спокойно, как тёплый свет лампы растекался по обоям. А я сидел напротив и чувствовал себя пятном. Татуировка жгла кожу под воротом. Казино — грех. Деньги — грех. Желание — грех. Ян — грех. Всё во мне будто было перечёркнуто красным. Я сидел за тем столом как доказательство того, что где-то что-то пошло не так. — Тебе бы стабильности, — вдруг сказал отец, глядя не в глаза, а куда-то в область моего плеча. — Возраст уже не мальчишеский. Я почувствовал, как у меня сводит челюсть. — А какой он? — спросил я. — Что? — Возраст. Мама напряглась. — Марк, — тихо проговорила она. — Просто интересно, — я пожал плечами. — В каком возрасте можно перестать быть ошибкой? Тишина стала густой. Даня замер, но не вмешался. Он всегда замирал в напряжении, как я и думал: не бежал, не кричал, а просто становился неподвижным. — Никто не говорит, что ты ошибка, — сухо ответил отец. — Не надо говорить, — я встал. Стул резко скрипнул по полу. — Я и так слышу. Сердце колотилось словно у меня в горле. Комната стала тесной, лампа — слишком жёлтой, запах супа — удушающим. — Марк, сядь, — сказала мама мягко, но строго. Но я уже натягивал кроссовки. Быстро, неловко, не глядя. Куртка соскользнула с крючка и рухнула на пол со звоном мелочи в карманах. Я поднял её рывком. — Куда ты? — отец приподнялся со стула. — Подышать. Я не хлопнул дверью. Просто вышел и закрыл её за собой. Лифт ехал медленно. Слишком медленно. Я смотрел на своё отражение в мутном металле поцарапанной двери — тёмные глаза, татуировка, напряжённая линия губ. Олицетворение греха. Лифт звякнул. Двери лениво открылись. И впервые за весь вечер я почувствовал не злость, а усталость. — Марк, — голос Дани отозвался эхом в подъезде. Он придержал дверь рукой, на другую аккуратно повесив пальто. Даже тяжёлая драповая ткань лежала у него правильно, как нужно. — Ну ты чего? — Наелся, — хмыкнул я и чуть отвернул лицо. Меньше всего мне хотелось слышать его уговоры вернуться. Даня зашёл в лифт вместе со мной. Нажал на поношенную кнопку первого этажа, и двери закрылись. — Они не со зла, — тихо сказал он. Я усмехнулся, глядя на мигающую цифру этажа. — Конечно. — Марк, — он чуть повернулся ко мне. — Они иначе живут. У них всё проще: правильно — неправильно. И всё. Ничего личного. — Правда? — я наконец посмотрел на него. — А ощущается очень лично. Лифт медленно полз вниз. Металл скрипел, как старые суставы. — Ты знаешь, как им тяжело, — продолжил Даня спокойным тоном. — Ты для них, наверное, стал слишком… другим. Им сложно принять то, что не укладывается в их систему. — А я должен укладываться? — спросил я. — Не должен, — он покачал головой. — Но уважать — да. Я почувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло. — Уважать что? — голос стал жёстче. — То, что отец смотрит на меня как на сбой? То, что мама говорит про честность так, будто я уже ворую? Даня выдержал мой взгляд. Его лицо почти не менялось — только в глазах мелькнула тень. — Они переживают за твою… хуй знает, душу, что ли, — замялся он. Это слово повисло между нами. — За что? — я коротко рассмеялся. — За душу? — За то, в каком направлении ты движешься, — спокойно продолжил он. — Казино — это место, где люди теряют себя. Ты сам это понимаешь. Они это чувствуют. Им страшно. Лифт дёрнулся, замедляясь. — Страшно, что я не такой, как им удобно? — процедил я. — Страшно, что ты можешь ранить себя, — тихо ответил он. — Они просто по-другому не умеют. Пытаются тебя остановить. Остановить. Слово легло тяжёлым камнем. — Я не просил меня останавливать, — сказал я уже тише. — Иногда не просят, — Даня опустил взгляд на свои руки. — Но это не значит, что помощь не нужна. — Ты на их стороне? — спросил я. Он поднял глаза. — Я не за них… Я за то, чтобы всё не разваливалось. Просто ты злишься. А злость — плохой советчик. Повисла короткая пауза, пока двери лифта не открылись. Первый этаж. Запах сырости и старого ковролина. — Значит, я ещё и злой, — усмехнулся я. — Я не говорю, что ты неправ, — он вздохнул и потёр переносицу. — Просто мне сложно, когда всё вот так… резко. Я шагнул в подъезд. Холодный воздух коснулся лица, будто привёл в чувство. — Ты не плохой. Просто… упрямый, — добавил Даня тише, когда вышел следом. — Им нужно время. И тебе тоже. Я сунул руки в карманы и пошёл к выходу, чувствуя, как внутри медленно, почти незаметно оседает вина. Будто я действительно что-то испортил. Будто не они смотрели на меня как на грех, а я сам этим грехом и стал. Мы шли по тёмной улице молча. Даня шагал аккуратнее, тише меня, а я нарочно вступал в лужи, не обращая внимания на то, что белые кроссовки станут серыми и промокшими. Он предложил выпить кофе. Несмотря на желание вернуться в свою пустую тёмную квартиру, я почему-то согласился. Будто приказал себе попробовать стать обычным. Попробовать поговорить с кем-то, а не замыкаться в себе. В небольшой пиццерии неподалёку от дома родителей мы заказали два американо. Даня добавил сахар, я — нет. Мой кофе был горьким, но от этого честнее. — Как ты думаешь, почему Виталик мог повеситься? — внезапно перевёл я разговор с бытового на то, что действительно меня волновало. Даня поставил локти на стол, потирая щетину на подбородке и задумчиво глядя в окно. За стеклом — тёмная улица и бесконечно проезжающие мимо машины. — Может, наркоманом был. Долги. Я хмыкнул на предположение Дани, отпивая кофе и откидываясь лопатками на спинку стула. — Нахуя он тогда пошёл в лагерь вожатым? Там не те бабки, чтобы за дозу расплатиться. — Может, совесть проснулась? Мы переглянулись. — Ты ведь не забыл, как он донимал тебя в ту смену? — Забудешь такое, — нервно усмехнулся я. — Но я не винил его. — А кого ты винил? — Люди просто так не становятся такими, каким он был тогда. Может, дома к нему применяли насилие, и он просто не знал, как по-другому. — Бред, — коротко вырвалось у Дани. Он редко отвечал так резко, и я задержал взгляд на его лице. Губы чуть поджались. — Не надо искать причины. Некоторые вещи просто делать нельзя. — Я не искал… причины. — Ты всегда находил оправдания, если тебе это нравилось. Я молча приподнял бровь, ожидая пояснений. Даня отпил из чашки и аккуратно поставил её на блюдце. — Иногда то, к чему тянет сильнее всего, потом ломает, — сказал он негромко. Опустил руки под стол, и наши взгляды столкнулись. — Ты о чём? — Он тебя трогал? — Кто? — я напрягся, отрываясь от спинки стула и наклоняясь вперёд. — Ты о чём вообще, Дань? — Тот опер. Я ведь не слепой был, как остальные. Мне сначала хотелось перебить, объяснить что-то, но я вдруг понял, что важнее было дослушать. — Я видел, как ты с дискотеки к нему сбегал. Уши пробил. Стал злее, смелее, ходил один, порвал с девчонкой из нашего отряда. Как её звали? Лиза? — Алиса. Он кивнул, отводя взгляд, будто вспоминая. — Я тогда думал: «Какого чёрта?». А потом понял... Взрослый мужик рядом с пацаном не просто так тёрся. Он тебя сломал? Мои брови приподнялись постепенно, и в какой-то момент вырвался нервный смешок. Для него моя попытка быть собой была каким-то протестом? Или взрывом после якобы насилия? — За такое в рожу его бить нужно было. Я замер. Хотел переспросить, возразить, но в горле всё пересохло, а Даня продолжил: — Он ведь с тобой не…? — Стоп, стоп, стоп, — нервно рассмеялся я, резко отодвигая стул так, что несколько человек обернулись. Я опустил взгляд и замолчал, лишь бы они снова забыли обо мне. — Он не трогал меня. Что за бред? — Да потому что из-за него ты тогда замкнулся, — Даня посмотрел на меня пристальнее, и на секунду я сам засомневался. — Мне так кажется. — Ладно, — я поднялся, достал из кармана свёрток купюр, кинул одну на стол и застегнул молнию куртки до конца. — Я пойду. — Марк, я ведь не винил тебя, а наоборот… Я поднял руку, выставив указательный палец, и чуть наклонился, заставляя его замолчать. — Никогда больше не говори со мной о нём, — сказал я тихо, но выговорил каждую букву настолько чётко, насколько только мог. — Он не трогал меня, ясно? Даня кивнул. Я развернулся и вышел. Запах пиццы и тепло сменились моросью и холодом. Я зарылся подбородком в ворот спортивной куртки, опустил голову и пошёл быстро по знакомой дороге подальше от всего. На секунду даже забыл, куда так спешу — домой или просто куда угодно, лишь бы не возвращаться в старый район. В темноте я не замечал луж и грязи — просто шёл напролом, лишь бы скорее оказаться дома. Закрыться. Забыться. В голову снова и снова лезли слова Дани. Так это выглядело со стороны? Будто он меня совращал? Но ведь этого не было. Я снова пытался вспомнить ту ночь. Это я его тогда оттолкнул? Я первым сделал шаг назад? Если это был он — теория Дани рушится. Если бы Ян хотел меня «тронуть», он бы сделал это. Но ведь ничего не было. Поцелуя не было. Даже жертва растления из меня получалась так себе — я ведь сам хотел, чтобы тот поцелуй случился. Одышка появилась уже в подъезде, когда я поднимался по ступенькам на седьмой. Не хотел ждать лифта. Не хотел оставаться в тишине с самим собой. Я мечтал просто включить музыку на всю и курить, лёжа в кровати, как делал обычно. С распахнутым настежь окном. Остановился у двери, начал проверять карманы куртки и джинсов — и понял, что ключи, кажется, остались у родителей. Выпали в коридоре. — Сука, — протянул я и уткнулся лбом в железную дверь. Дыхание постепенно выравнивалось, но ноги подкашивались. Я подумал, что готов был остаться ночевать на улице, лишь бы не видеть снова тот коридор в жёлтом свете лампы, лицо отца и его презрение. Не было сил слышать спокойный голос мамы. Её безразличие тревожило меня сильнее, чем нравоучения отца. Спиной бессильно подпирал дверь и пару раз глухо стукнулся затылком о металл — будто стучался к самому себе. Глаза устало закрылись, руки скользнули по щекам. Хотелось кожу с себя снять за то, каким неудачником я был. Шаги на лестничной клетке где-то неподалёку меня не волновали. Там часто кто-то курил. Я машинально достал телефон — будто делая вид, что не открыл дверь потому, что лень. Поднял взгляд лишь тогда, когда этот кто-то остановился прямо напротив. Ян. Моя рука с телефоном медленно опустилась, почти безвольно. Я не мог отвести взгляда от его лица. Его челюсть была сжата сильнее обычного — как тогда, когда он увидел моих друзей на моём диване. Руки он держал в карманах кожаной куртки, почти не двигаясь. Мне на миг показалось, что он — мираж. Что стоит моргнуть или вдохнуть глубже, и он рассеется в воздухе, как сигаретный дым. Красивый грех. Я невольно усмехнулся собственным мыслям, опустил голову и потёр переносицу. Сейчас подниму взгляд — и его там не окажется. Ян сделал шаг навстречу. Всего один. Будто напоминая о себе. Я медленно поднял взгляд от его тёмных джинсов к лицу. Он выставил руку вперёд. Металл у моей головы глухо звякнул под его ладонью. Я не успел вдохнуть. Будто приклеился к холодной поверхности за спиной — металл холодил ладони. Его лицо приближалось ко мне медленно, но уверенно. Он чуть наклонил голову набок и коснулся моих губ. Мягко. Сначала будто проверяя, «не прошло» ли ко мне. Мои глаза тут же закрылись. Я не видел его почти неделю, но казалось — прошли годы. И всё же закрывать глаза с ним мне нравилось. Ян вовлекал в вязкий поцелуй, медленно, настойчиво. Мои пальцы вжимались в металл за спиной — прикоснуться к нему самому было страшнее. Его руки легли на мои бёдра, и я почувствовал холод его пальцев под задранной тканью. По коже рассыпались мурашки. Он не прижимал меня, словно проверяя, как я воспринимал его прикосновения. А я готов был сломаться, лишь бы в его руках. Он целовал меня крепче прежнего. Губы приятно покалывало, когда он оттягивал нижнюю. Не помню, когда именно мои руки оказались на его грудной клетке. Я расстегнул молнию кожанки до конца, касаясь его через ткань рубашки. Вёл ладонями медленно, в какой-то момент почти скидывая куртку с его плеч. В ту же секунду замер, будто опомнившись, и чуть отдалил руки, которые действовали сами по себе. Я готов был за них извиняться, но Ян не прервал поцелуя. Он схватил меня за затылок и углубил его. Когда его язык коснулся моих губ, я слишком шумно выдохнул. Впервые в паху потянуло раньше, чем я успел об этом подумать. Ян дотронулся до моих рёбер под одеждой и провёл руками вниз. Мои бёдра предательски дёрнулись, слегка, будто я боялся, что он заметит, как сильно его хочу. Наши взгляды столкнулись вблизи. — Откроешь? — прошептал я ему в губы. Он чуть потянул меня за короткие волосы на затылке, заставляя едва откинуть голову назад. Шагнул ещё ближе, сталкиваясь со мной слишком ощутимо. — Если сейчас зайду туда с тобой, пути обратно не будет. Ты понимаешь? — его голос был тише обычного, и даже эхо подъезда его не подхватывало. Но я услышал, как дрогнуло его дыхание. Я не знал, чего боюсь больше — потерять его или получить. — Чертовски отчётливо понимаю. Коснулся его носа своим, пытаясь разглядеть его глаза в тусклом свете подъезда. Тщетно. — Я хочу этого, — добавил я слишком честно. — Открывай. Ключи зазвенели в его руке. Громче, чем хотелось бы. Он коротко дёрнул плечами, поправляя сползшую кожанку, вставил нужный ключ в замочную скважину и провернул. Щелчок. Второй. Лёгкий скрип — и я уже ступил на порог своей квартиры. Встал к стене, вслепую щёлкнул выключателем и наблюдал, как он вошёл следом, закрыл за собой дверь, провернул замок и поднял на меня взгляд. На расстоянии шага я бесконечно рассматривал его шею, ворот рубашки, подбородок. Губы. Он оказался ближе. Расстегнул молнию моей спортивной куртки и скинул её с плеч резким движением. Я помог — куртка упала на пол. Одним движением он задрал на мне футболку до ключиц. Ладонь скользнула по животу вверх и остановилась в центре грудины. Я не отводил взгляда, стараясь дышать глубже. — Я даже твой блядский живот забыть не мог, — он усмехнулся, но сказал это так, будто злился на себя. Ян опустил голову и прижал лоб к моему. Он просто вдыхал меня. Я — его. Мы будто заново привыкали к тому, что стоим так близко. Я стянул кожанку по его рукам, позволяя ей упасть к моей куртке. Медленно расстёгивал пуговицы его рубашки, пока он касался губами моей шеи. Пришлось запрокинуть голову — разглядеть его тело я пока не мог, но уже чувствовал тепло его кожи под ладонями. Не медля, я спустил ткань с его плеч. Ян наконец позволил мне рассмотреть себя. Его плечи были покрыты чернилами, будто он давно поставил на себе печать. На предплечье темнел ещё один рисунок, на рёбрах у сердца — строчки, которые я хотел прочитать позже. Он выглядел крепче меня. Старше. Увереннее. И всё же сейчас стоял передо мной уязвимым. Ян пробрался рукой под моей задранной футболкой и обхватил шею пальцами. Его ладонь твёрдо легла на кадык. Я замер и уставился в его глаза. Он поцеловал меня крепко, но медленно. Так неспешно, что я терял счёт времени. Когда его губы опустились к моей шее, я расплылся окончательно. Он сделал шаг ко мне, сокращая расстояние до нуля, вжал меня в стену, и я ощутил его возбуждение сквозь джинсы. Впервые я делал это с парнем — всё ощущалось ярко и чертовски волнительно. Промелькнула мысль: если он сейчас остановится, я уже не смогу быть прежним. — Марк, — выдохнул он, и холодный воздух коснулся моей взмокшей от поцелуев шеи. Я посмотрел на него и невольно улыбнулся, не веря в происходящее. Почти три года думал о нём — и вот оно, материализовалось. — Что? — он тоже чуть улыбнулся, пробежав взглядом от моих губ к глазам. — Я потерял мысль из-за твоей улыбки. — Я от твоей голову потерял, так что… — я слегка дёрнул плечом. Ян улыбнулся шире, до ямочек, и снова поцеловал меня. Его губы были влажными. Язык казался неестественно горячим. Хотелось просто раскрыть рот и раствориться в ощущении того, как он касается нёба. — Слушай, — негромко сказал он, чуть отстранившись. Я большим пальцем провёл по его подбородку, собирая остатки влаги, и пытался сосредоточиться на словах. Хотя слушать его сейчас было почти невозможно. — Ты когда-нибудь в душе с кем-то был? — Что? — я отвлёкся от его губ. — Ну, в кадетском я каждый день был с кем-то в душе. Ян едва заметно приподнял брови, и только тогда я понял, что он имел в виду. — Я с работы. Мне бы смыть с себя всю эту хрень… а потом на тебя прыгать. Ты подождёшь меня в комнате? Я покачал головой отрицательно. Ждать мне хотелось меньше всего — я и так ждал слишком долго. Мои пальцы зацепили его ремень. Бляха щёлкнула слишком громко. Я замер. Показалось, что нас могли услышать — не соседи, а то, от чего мы так тщательно прятались. Он выдохнул — я почувствовал это кожей и тут же вернулся мыслями к тому, что происходило между нами. Я потянул его джинсы вниз. Возбуждение искать взглядом не пришлось — тонкая ткань боксеров выдавала. Но я всё равно смотрел ему в глаза. Он повторил за мной. Мои джинсы упали на пол. Его взгляд прилип к моей татуировке на правом бедре. Мой — к рисункам на его теле. Мы замерли на несколько секунд. Казалось, я пошёл бы за ним в тот момент куда угодно — в огонь, в воду. Рядом с ним я наконец наполнялся каким-то смыслом. От него не было ни упрёков, ни жалоб, ни нравоучений. Только он. Только грех. Если это и есть моя правда — я выбираю её. Даже если завтра всё рухнет.