Так нельзя

Вода ударилась о ванну громче обычного. Звук показался резким, и в тесном помещении вдруг стало слишком мало воздуха. Я поднял переключатель на кране и выпрямился. Смотрел, как струя бьётся о металл, и от горячего потока начал подниматься еле заметный пар. Когда развернулся, он стоял у умывальника в одном белье. Смотреть ниже его глаз мне было почти страшно. Я слишком долго этого хотел, чтобы просто бесстыдно пялиться на него. Ян не сводил взгляда с моего лица. Мы замерли на мгновение, но оно показалось мне тягучим, вязким, как тишина в комнате. Я опустил взгляд в пол и кивнул в сторону ванной, давая понять, что он может зайти. Он сделал шаг ко мне. Остановился так близко, что я ощутил его дыхание на своём плече. Ян опустил голову и провёл носом по моей ключице. Мои пальцы чуть дрогнули. — Вопрос можно? Мы переглянулись. Я едва заметно кивнул. — У тебя ведь был кто-то до этого? Его голос тонул в шуме воды, и в этом было что-то честное — словно нам больше не нужно было прятаться за тишиной. — Один раз с девушкой. Лет в семнадцать, кажется. — Мы можем просто душ принять, если ты… боишься. — Может, это ты боишься? Он задержал взгляд на моём лице дольше обычного. — Честно? Немного. Я решился — зацепил пальцами резинку боксёров и спустил их вниз по своим бёдрам. Его взгляд не отрывался от моих ног и от того, что напряглось в области паха. Мне тогда показалось, что секса у меня до этого вовсе не было. Всё ощущалось как впервые — не потому, что я не знал, как это происходит, а потому, что никогда ещё не хотел так. Хоть колени и подрагивали, я переступил через бортик ванны и стал ступнями в воду. Она казалась кипятком, но я не дрогнул. Кожа быстро привыкала к температуре. Я коснулся стены ладонью — плитка показалась контрастно ледяной. Вдоль позвоночника побежали мурашки. Ян ступил в воду за мной, будто сделал шаг не в ванну, а через черту, которую годами сам себе рисовал. Я тут же ощутил его присутствие спиной. Он ещё не прикоснулся ко мне, а по коже прошёлся разряд. Первым я почувствовал его дыхание. Не услышал его — оно обожгло шею. — Душ или ванна? — его негромкий голос прямо у уха. Ладонь коснулась моих голых рёбер. — Что угодно. Шорох шторки для душа и стук колец о трубку. Настолько знакомый звук — и впервые настолько чужой. Я развернулся к нему, прислоняясь лопатками к стене. Ян переключил режим на кране, и струи из лейки сверху полились прямо между нами. Он встал напротив. Нас разделяла вода. Пар. И с каждой секундой очертания его лица становились мягче, а вместе с ними размывались и его правила. Он смотрел на меня так, словно в последний раз разрешал себе это. Пальцы коснулись моего бедра, медленно двигаясь к пояснице. Я сделал шаг к нему, прямо под поток, и он не отступил. Наши губы нашли друг друга настолько естественно, будто мы продолжали тот же знакомый поцелуй, давно прерванный по какой-то причине. Глаза закрылись непроизвольно, защищаясь от воды. Носы сталкивались, но я старался не вдыхать — только ртом. Из его рта. Язык соприкасался с моим медленно, осторожно. И если бы он в ту секунду отстранился — я бы понял. Но он остался. Я коснулся его кожи, скользя ладонью по торсу и груди, пока он целовал меня. Он делал это так, словно, если остановится, мы оба тут же захлебнёмся. Вода отскакивала от его тела, щекоча моё, и смывая всё, что мы так долго держали между нами. Когда я обнял его за шею, то ощутил твёрдое возбуждение на бедре, и у самого в паху предательски потянуло. Его тело казалось мне слишком крепким, слишком тёплым и напряжённым. Он размашисто целовал меня, языком прокатываясь по моему. Вперемешку с водой я почти не ощущал его вкуса. Проклял тот момент, когда не выбрал ванну. Когда я оказался спиной к стене снова, то наконец увидел его глаза. Мокрые брови. По лицу стекали капли воды, задерживаясь на ресницах. Из-за пара всё казалось нереальным. Слишком. Он молчал. Не отводил взгляда. Метался от моих губ к глазам и обратно, и что-то внутри него ломалось прямо сейчас, а слов для этого не находилось. В его взгляде не было привычной собранности, а только растерянность и напряжение, которое он больше не пытался скрывать. На секунду мне показалось, что он ищет повод остановиться. Или, наоборот, повод продолжить. Я понял: если сейчас не возьму это на себя, он может отступить. Я протиснул руку между нами, обхватил пальцами и медленно повёл ими вдоль. Его плечи едва заметно дрогнули, дыхание стало глубже. Он опустил голову, следя за каждым моим движением. Я касался его так, как касался бы себя — только осторожнее. Вскоре понял, что он смотрит не на движение моей руки, а на мой живот. — Почему ты мне так чертовски нравишься? — еле разборчиво прозвучали его слова. И вдруг я ощутил прилив смелости. Вот он — тот момент, когда он наконец расслабился, и упустить его было бы глупо. Я одним коротким движением переключил воду с лейки на кран. Ванна уже наполнилась до икр. Сел на уступ у стены и на миг вспомнил, как раньше прибегал с улицы и сидел здесь, полоща ноги. Теперь я притягивал к себе его за бёдра, впервые губами касаясь чьего-то живота. Я боялся поднимать глаза. Мои руки медленно скользили по его мокрому телу, пока подбородок уже касался его возбуждения. Ян выдохнул громче. Дотронулся до моих плеч обеими руками. Я отключил мозг полностью. Старался не думать о том, что делаю. Не представлять, как выгляжу со стороны, лишь бы не позволить стыду сбить меня с ритма. Даже не пытался вобрать его целиком — понимал, что не получится. Двигал головой уверенно, словно делал это много раз, хотя от волнения забывал дышать. Когда я отпрянул и машинально поднял голову, то встретился с его взглядом. Впервые таким растерянным и уязвимым, что не смог быстро отвести глаз. Он сделал это первым. Мне стало страшно на секунду. Что если он сейчас уйдёт? Ян наклонился, почти касаясь моих губ своими. Его дыхание задержалось — но в последний момент он отстранился. Он сел в ванну, повернул кран и перекрыл воду. Расслабленно откинулся назад, закинул локти на бортики и посмотрел на меня иначе. Испуга на его лице не было. Скорее — задумчивость. Я вдруг понял, что сижу перед ним голый. Возбуждённый. Наши ноги соприкасались под водой. Он расстегнул металлический ремешок, снял часы и бросил их за голову. Металл глухо стукнулся о плитку. И вместе с ними он снял с себя контроль. Его колени медленно поднимались. Мой взгляд невольно скользнул по крепкому телу — к его руке. Я видел, как он касался себя, глядя прямо на меня и не отводя глаз. Это было как признание. Я прислонился лопатками к стенке, сидя там же, чуть шире расставил ноги и сделал то же самое, повторяя его движения. Его лицо казалось расслабленным, хотя временами челюсть сжималась. Как если бы на секунду в его голове вспыхивала какая-то тяжёлая мысль — и тут же гасла. В какой-то момент я вытянул ногу и под водой коснулся его твёрдого тела. Ян расплылся в улыбке. Перехватил щиколотку крепкой хваткой и приподнял. Палец с нажимом прошёлся по моей ступне. — Ты… пиздец, — покачал он головой, но стряхнуть улыбку так и не смог. — Слишком. — Что? — приподнял я бровь, придерживаясь за край ванны по обе стороны от бёдер, пока он отрывался спиной от стенки и садился ровнее. Ладонь скользнула по мокрой коже вверх, к колену. Пятка упиралась в его плечо. Мышцы непроизвольно напряглись. — Просто слишком. Ян провёл носом по щиколотке, и я дрогнул. Его короткие волосы казались темнее из-за воды, а влажное лицо поблёскивало в тёплом свете ванной. Мне не удастся забыть его плечи. Когда он поднимался, мышцы напрягались под кожей, и я задерживал взгляд на татуировке. Возбуждение было фоном этого вечера. Оно то накрывало, то чуть отступало, но не исчезало. Мои мысли снова и снова возвращались к тому, насколько чертовски красивым Ян мне казался. Не телом — этим тоже. А тем, что он остался. Когда мы вошли в мою спальню, свет я не зажёг. Остановился у постели и понял, насколько иначе ощущаю себя. Это и правда происходит со мной? Ян закрыл штору и зажёг свет. Я почему-то был уверен, что он оставит комнату тёмной — чтобы было проще притвориться, что это случайность. Но он выбрал свет. Я сел на край постели, поднимая взгляд по его мокрому телу медленно — боялся не выдержать, если сразу посмотрю в глаза. Он протянул руку, пальцем приподнял мой подбородок и обхватил шею, но не чтобы удержать, а чтобы убедиться, что я всё ещё смотрю на него. Без слов потянул вверх, и я забрался коленями на кровать. Стоял перед ним не просто без одежды, но и без кожи вовсе. Было очевидно, насколько я отдавался происходящему. Он мог попросить — и я бы сделал. Не потому что должен, а потому что хотел. Ян шагнул ко мне. Задрав голову, я смотрел в его серые глаза, подбородком касаясь грудной клетки. Большой палец нырнул мне в рот, прокатываясь по языку с нажимом. Он чуть наклонился и поцеловал меня. Язык волнительно проникал глубже, а влажная рука сжала мою эрекцию. Этого хватило, чтобы я шумно выдохнул и вцепился в его запястье. Его имя сорвалось с моих губ, прямо в его рот. Он двигался ритмично и уверенно, так, что меня как током прошибало. Пальцы сжимали шею и тянули чуть вверх, вынуждая выпрямиться, вытянуться. Его дыхание у уха оставалось удивительно спокойным, тогда как рука только ускорялась. Я хрипло повторил его имя снова, хотел предупредить, что вот-вот сорвусь, но выговорить это оказалось слишком сложно. Ладонь чуть замедлилась. Я плавно возвращался на землю. — Ты когда… — он запнулся, словно впервые не знал, как сформулировать мысль. Дыхание сбилось. — Когда по имени меня зовёшь… Я почувствовал, как от внутреннего напряжения дрогнула его рука. — Контроль теряю, — выдохнул он прямо мне в губы. Я повернул голову к нему, сталкиваясь с его носом своим, и подумал, что это было не признание. Это больше походило на обвинение самого себя в том, что он больше не держал лицо, не пытался скрывать то, насколько хотел того же, чего хотел и я. Мы замерли. — Ян, — повторил я нарочно тихо. Он выдохнул через нос — тяжело, шумно. Не от удовольствия, а от того, что действительно терял почву. Лоб коснулся моего. Пальцы скользнули по шее вниз, уже не удерживая, а цепляясь за меня. — Не делай так, — хрипло сказал он, но не отстранился. — Я не умею останавливаться. Я коснулся его лица кончиками пальцев. Он смотрел так, будто ждал, что я сейчас отступлю. Дам ему повод снова стать холодным. Но я не отступил, и он выпалил тихое признание: — Мне страшно. — Мы можем не продолжать… дальше. — Марк, — он назвал моё имя, и я задержал дыхание. — Я ведь не секса боюсь. — А чего? — Ты… Он замолчал. На секунду мне показалось, что сейчас отойдёт. Что снова наденет маску невозмутимости. Но вместо этого взял моё лицо в ладони. Пальцы держали крепко, почти жёстко. — Ты волнуешь меня. Слишком. Это слишком. Я почувствовал, как внутри что-то болезненно, но сладко сжалось. — А может, не слишком, а как раз самое то? — чуть улыбнулся я, дотягиваясь до его губ. — Ты мне чертовски нравишься. Весь. Он смотрел на меня так, как если бы я сломал в нём что-то окончательно. Или, наоборот, освободил. — Ложись, — тихо проронил он, толкая меня в грудь. Я завёл руки назад и рухнул на постель голой спиной. В тот момент он перестал быть осторожным, перестал сдерживаться. Его руки скользили по моему телу уже без прежних пауз. Он всё ещё спрашивал взглядом, всё ещё проверял дыханием, но внутри него что-то отпустило. Контроль больше не стоял между нами стеной. Когда он впервые коснулся меня там, где никто до этого не касался, мне стало трудно дышать тихо. Я указал ему на полку, где лежали одноразовые упаковки лубриканта. Ян открыл одну зубами, выплюнул край упаковки, и его пальцы стали ещё настойчивее. Он сжимал моё плечо, придерживая меня, и в тот момент я ощутил себя в его руках целиком. Пальцы на ногах сжимались, колени невольно подрагивали. Между ними — сидел он. Мышцы на его плечах и груди заметно напрягались, и мне нравилось наблюдать за этим. Он взял меня в руку — и я окончательно выключился. Дышать становилось всё сложнее. Когда он трогал меня так, я видел, как в его глазах мелькает сомнение — и тут же тонет в желании. Он не прятался. Каждое движение становилось только увереннее. Моё дыхание сбивалось, и я чувствовал, как его — тоже. Он всё ещё держал меня, боясь причинить боль, но уже не боялся чувствовать. В какой-то момент стало странно хорошо. Иначе. Вместе с удовольствием подступало что-то ещё — чувство наполненности, которого я раньше не испытывал. Ян коротко посмотрел на меня, заметил это, накрыл ладонью мой живот и нарочно повторял движение снова и снова, заставляя что-то во мне переворачиваться. — Бля, — вырвалось у меня вместе с улыбкой. Мне стало почти стыдно за то, насколько хорошо мне было, и я попытался приподняться на локти. Он толкнул меня обратно, вжав в матрас, навис надо мной и посмотрел слишком пристально — словно просил лишь разрешить продолжить. Мне оставалось лишь крепко держаться за его плечи и сжимать его тело между своих бёдер так, словно только он удерживал меня от окончательного срыва. Дыхание учащалось и у него, и у меня. Я смотрел ему в глаза, иногда невольно хмурясь и шипя от непривычных ощущений внутри. Стыд смешался с возбуждением. Мои слишком громкие выдохи выдавали меня. — Мы можем закончить здесь, — прошептал он, удерживая меня обеими руками. В этом не было попытки сбежать. Это было право выбора. Моё. Боялся ли я? Да. Но хотел сильнее. Я потянулся к его лицу и обхватил его нижнюю губу своими, целуя крепко, но неспешно. Повторил это несколько раз, запоминая вкус, и аккуратно отвёл его руку от себя. Пальцы выскользнули, а по телу прокатился рой мурашек. Когда-то я привыкну к этому. Он наблюдал за мной терпеливо, и когда я перевернулся на живот, понял ответ без слов. Его руки бесконечно гладили моё тело, успокаивая, пока он касался моего плеча носом, шумно вдыхая в моменты, когда его пах соприкасался с моим телом. В лопатки вжималась его грудь. Я тщетно пытался дышать ровнее. Ян несколько раз спрашивал, не хочу ли я остановиться, когда боль подступала комом к горлу, а я просил продолжить. Я вжимал лицо в постель и мычал, не в силах расслабить мышцы спины и рук. Хотелось одновременно отползти от него и стать ещё ближе. Когда он утонул во мне целиком, то шумно выдохнул мне в затылок и замер. — Марк, — тихо позвал он сзади, — если двинусь — кончу. Замри. И именно в этот момент я понял: он сломал свою границу. Не потому что оказался в моей постели, а потому что позволил себе быть уязвимым. Он нажал ладонью на мою поясницу, выравниваясь за мной, и медленно двинул бёдрами. Мне должно было быть неприятно и больно, но было слишком хорошо, чтобы думать об этом. Иногда тело реагировало дрожью машинально, но возбуждение тут же затмевало всё остальное. Время тянулось странно. Будто медленнее — а на деле наоборот. Когда он схватил меня за подбородок и заставил запрокинуть голову, прижимаясь шеей к смятой постели, я мельком увидел цифровые часы у кровати. 23:34 Мне оставалось только держаться за кровать обеими руками. Собственное тело от напряжения приятно болело. Он уткнулся носом в мой затылок, сжал ладонями мои рёбра и сделал последние рваные движения, задевая меня изнутри. Первый толчок — и я сдался. Второй — и сдался уже он. На третьем нас обоих накрыло волной. Я впервые услышал его — без фильтра, без хриплой иронии, без сдержанности. Настоящий звук. Живой. Да и себя, наверное, тоже услышал впервые. Мне показалось, что вот сейчас, когда возбуждение отпустит и вернётся сознание, он снова уйдёт. Это не было страхом — скорее ожиданием удара. Ян лёг на спину на моей постели, и я устроился рядом. Он выглядел расслабленным. На полуторной кровати мы соприкасались телами, и я чувствовал испарину его кожи на своей. Повернул голову набок, едва коснулся губами его плеча. Наверное, заранее готовился к тому, что придётся быть не готовым прощаться с ним. — Чёрт, уже почти двенадцать? — хрипло проговорил он, приподнимаясь на локтях. Я остался лежать обессиленно. — Наверное. Ты куда-то спешишь? — Ну… уже нет. Уже опоздал. — Прости. Ян нахмурился и взглянул на меня. — Ты чего? За что мне тебя прощать? Я сам пришёл. — Если пожалеешь о том, что мы сделали, скажи прямо, ладно? — попросил я, словно это могло хоть как-то меня утешить. Он улыбнулся. Я настолько не ожидал увидеть эту улыбку, что растерянно заскользил взглядом по его лицу, ища подвох. Ян наклонился ко мне, накрывая своей тенью от света, и вблизи заглянул в глаза. Слишком откровенно. — Давай по сигарете и ещё раз? — прошептал он. Боднул носом мою скулу и уткнулся мне в шею. Руки прижимали меня к себе настойчиво. Его напор нравился мне куда сильнее, чем я ожидал. — Ты серьёзно? — так же негромко уточнил я, будто мог ослышаться. Он посмотрел на меня и впервые улыбнулся без защиты. — Никогда не был так серьёзен.

***

Свет в комнате теперь был приглушённым — мы открыли окно настежь и закурили. Я наблюдал за ним, стоя у шкафа и натягивая на бёдра спортивные штаны. Мышцы тянуло от усталости, и долгий секс отзывался во мне приятной болью, напоминая о том, что только что произошло. Ян устроился полулёжа на постели, затягиваясь сигаретой. На секунду его взгляд скользнул в сторону прикроватного столика — туда, где стояли цифровые часы. Почти незаметно. Но я уловил напряжение. Он задержался на них всего мгновение. И сразу отвёл глаза. Я машинально проследил за его взглядом. 02:26 Странно, как цифры вдруг могут стать тяжёлыми. — Ты сказал, что куда-то опоздал, — заговорил я, затянув шнурки на поясе и присев на край кровати у его голых ног в шортах. В моей одежде Ян показался мне другим. Настолько, что отвести взгляд было сложно. Тяжело было поверить, что тот сдержанный, вечно отстранённый парень с протоколом в руках и кобурой на поясе теперь лежал в моей постели. На секунду он показался мне таким близким, что в груди что-то сжалось. Ян затянулся глубже и медленно кивнул. — Просто не ожидал, что мы… что затянется так, — в конце он чуть улыбнулся, отводя взгляд к сигарете. Дым в свете лампы был таким же заметным, как резкие тени на его лице и теле. — Куда ты ночью опаздывал? — решился я, опуская голову и упираясь локтями в колени. — Ко второму любовнику, — сказал он обыденно. — Ну всё, презервативы в загашнике закончились. Я усмехнулся, не глядя на него, и отвернулся к открытому окну. Ветер колыхал тюль. Мне показалось, что вопрос прозвучал по-детски, и я решил замолчать. Пауза затянулась. Слишком. — Я малой обещал, что ночевать буду с ними. Ответ прозвучал уже без шутки. Тихо. Почти глухо. Я замолчал слишком надолго. — Как зовут твою дочь? Он затянулся чуть глубже, чем нужно. Пепел дрогнул и осыпался раньше, чем он успел стряхнуть. — Алия. — Красиво. Он кивнул, но взгляд отвёл в сторону окна. Не на меня. Раздался короткий стук сигареты о пепельницу и скрежет матраса под его весом. Я повернулся к нему и увидел, как он подгибает колени, садится чуть сутуло, оказываясь ближе ко мне. Протянул руку, давая затянуться его сигаретой. — Я должен был приехать к ней на ночь, — добавил он как между прочим. — Она плохо спит последнее время. Он произнёс это спокойно. Слишком спокойно. Я выдохнул дым в сторону. — Забей, она всё равно у моей матери ночует. Свалю всё на завал на работе. Он сказал это ровно, но пальцы, державшие сигарету, едва заметно дрогнули. Ян показался мне слишком задумчивым — и, кажется, сам это понял. В его взгляде что-то задержалось дольше обычного. Он моргнул чаще, а затем резко скинул одну ногу с кровати, зацепил меня за ткань футболки и притянул к себе. Наши лица стремительно сблизились. Он нажал пальцами на мой подбородок, не позволяя отвернуться, и проговорил тихо, только для меня: — Или ты намекаешь, что мне пора? — Намекаю. Но не на это. Он приподнял бровь, чуть отдалился, рассматривая моё лицо в ожидании продолжения. — Ты прямолинейный, поэтому и я постараюсь, — начал я, стараясь звучать увереннее. — Я хочу видеть тебя чаще. — Я ведь ещё не ушёл. Он сидел передо мной спокойно. И от этого говорить было легче. — Просто хотел сказать, что ты можешь приходить, когда захочешь. Когда время есть. И я… — Марк, — мягко перебил он. — Замолчи. Я знаю. Улыбка едва успела появиться на моём лице, как растворилась в его поцелуе. Он целовал всегда настойчиво — ведь если решился, сомнений больше нет. Всё, что он делал, он делал с решимостью. А я… я просто гнулся в его руках. В его молчании скрывалось многое. Но в словах — ещё больше. Он говорил откровенно, иногда пугающе честно. Казалось, врать он не умел. Зато умел сдерживаться. Слишком хорошо. Я уснул на его груди, слушая ровное дыхание. Его запах заполнял меня целиком, вытесняя всё остальное. Я перестал думать и просто слушал стук его сердца. Даже он казался мне честным. Мне было настолько спокойно и правильно, что я уснул довольно быстро. Утром я обнаружил себя в том же положении. Понял, что и не двинулся за ночь, боясь перестать соприкасаться с ним. Меня разбудил щелчок. Потом — тихий скрип двери. Я услышал голос, приоткрывая глаза и щурясь от яркого солнечного света, бьющего прямо из окна. Окно я закрыл, а вот штору задвинуть забыл. Осознание того, что в моей постели — он, пришло за секунду. Ян нахмурился и потёр переносицу пальцами, опираясь на локоть, и за его плечом я заметил фигуру в дверном проёме. — Марк? — тихий голос мамы. Она явно надеялась, что ошиблась дверью. Я резко сел. Простыня съехала с бёдер. Сердце ударило так, что в ушах зазвенело. Ян тоже приподнялся на локте. Он не метнулся к одежде. Не прикрылся панически. Не попытался спрятаться. Он просто спокойно посмотрел на неё. И именно это было страшнее всего. Мама застыла у порога. В её руке блеснули ключи. Мои. Я сразу понял. — Ты ключи у нас оставил, — сказала она, опуская взгляд к полу. — Я решила занести. Тишина стала вязкой. Тяжёлой. Я чувствовал, как стыд накрывает меня волной. Не за то, что произошло ночью, а за то, что втянул в это Яна. Я вскочил с кровати. — Надо было позвонить, — голос прозвучал жёстче, чем я планировал. Мама перевела взгляд на Яна. Потом обратно на меня. Она всё поняла. Не по телам. По расстоянию между нами. — Мы перед церковью решили заехать, — промямлила она ещё тише. — Рано ведь. Какой смысл звонить… Я поправил край футболки, вышел в коридор и закрыл за собой дверь, сразу же встретившись с мамой взглядом. Забрал ключи из её руки спокойно, хотя хотелось вырвать их нервно. — Спасибо. — Марк… — только начала она, и по лёгкой дрожи в её голосе я уже понял, что речь пойдёт об отце. — Папа ведь… не поймёт. Церковь… Это же… — Я не просил принимать меня, — отрезал я, кинул ключи на полку и снова посмотрел в её испуганные глаза. В них был только страх. Даже не осуждение. Она боялась меня или за меня? Этого я так и не понял. Она развернулась и ушла. Дверь в коридоре закрылась мягко, и только тогда я почувствовал, как меня трясёт. Стыд, злость, вина — всё смешалось. Я толкнул дверь плечом и вернулся в спальню. Ян спокойно сидел на краю кровати, чуть наклонившись вперёд, и выпрямился, как только увидел меня. Мы молча переглянулись. — Прости, — коротко вырвалось у меня. — Это, блядь… пиздец. Я чувствую себя настолько тупо и глупо, что хочется провалиться сквозь землю. Ян поднялся с кровати. Мне даже смотреть на него было страшно. Возвращалась уверенность, что сейчас он скажет: «Я поеду», — и исчезнет. — Ты злишься не на неё, — спокойно сказал он. Голос его был ровным. — А на себя. Я сжал челюсть, скрестил руки на груди и уже собирался отвернуться, но он накрыл моё плечо ладонью. Пришлось поднять взгляд. В его глазах не было ни упрёка, ни испуга. — Родители не всегда понимают. Но это не значит, что ты должен жить так, чтобы им было спокойно, — он переместил ладонь на мою щёку, не сводя с меня взгляда. — Я был бы рад хотя бы услышать честное «это моё» от своей дочери, если она сделает что-то, что я не смогу понять… сразу. Я смотрел на него и вдруг понял — он не оправдывает их. И не обвиняет. Он просто не убегает от правды. — Можно спрошу кое-что? — продолжил он так же негромко. — Ты ведь уже не подросток. У тебя отдельное жильё. Ты мог бы попытаться поговорить с ними о прошлом. Их не удивило, что ты так отдалился? — А что тут удивительного? Я два года в казарме провёл и возвращаться под их режим уже не хотел. — Марк, — одёрнул он меня, пальцами скользнув к затылку и притягивая чуть ближе. — Ты обиду свою уйми немного. Тебе самому жить легче станет. Поверь. — О чём мне с ними говорить? С отцом вообще невозможно диалог вести. Он цитатами из Библии живёт. — Просто спокойно выскажи свою точку зрения и дай им понять, что ты их услышал. Если будешь уважать их образ жизни, возможно, и они начнут уважать тебя. — Ладно, забей, — чуть отвернулся я, пытаясь уйти от его ладони и отдалиться, лишь бы не продолжать разговор. Он перехватил меня за запястье, притянул обратно. Впечатался грудью в мою и сделал шаг ко мне. Первый. Второй. Я держался за его плечи и пятился назад, пока спина не упёрлась в стену. — Давай так, — произнёс он значительно тише, — ты хотя бы поговоришь с мамой, а я за это выполню любую твою просьбу. Его ладони остались на моей талии. Не давили. Просто держали. Я смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как в груди снова собирается что-то тёплое и тяжёлое одновременно. Это был не торг. Не шутка. Он ждал. Я медлил всего секунду. Не потому что не знал ответа. А потому что хотел, чтобы он услышал его правильно. Поднял взгляд. — Поцелуй. Он чуть улыбнулся. Ладони легли на мою поясницу, и его губы до жути мягко накрыли мои. Он целовал меня бережно, почти нежно, скользя руками по спине под хлопковой тканью одежды. Я вдыхал стойкий запах табака от его тела вперемешку с чем-то ещё. Может, это был запах моей собственной постели, и я впервые почувствовал его на нём. Я вдыхал его слишком глубоко. Почти жадно. Наши носы соприкасались, как и тела. Его руки остались на мне даже после того, как поцелуй прервался. Мне снова хотелось его. Я сдерживался, чтобы не произнести этого вслух и не выдать себя. Вибрация и тихий рингтон заставили нас переглянуться. Ян отпустил меня, обошёл стороной и направился в коридор, где нашёл свой пиджак на полу и достал из него телефон. — Слушаю, — ответил он резко, контрастно холодно. Я сразу понял — звонят по работе. Его брови напряглись, движения стали резкими и точными. Он прижал телефон плечом к уху и, продолжая молча слушать, натянул по бёдрам мои шорты, которые одалживал ночью. Мне оставалось лишь стоять в дверном проёме, опираясь плечом о косяк, и наблюдать за ним, пока ещё мог. — Когда?.. Причина смерти?.. — он коротко взглянул на меня, застегнул молнию и ремень, а я кивком указал ему на рубашку. — Понял. Буду. Он сбросил вызов. Снял с себя футболку — и в этот момент что-то изменилось. Как если бы вместе с тканью он стянул с себя всё тёплое, всё домашнее, что ещё оставалось здесь. Я видел, как на его коже гаснет то мягкое выражение, которое было секунду назад. Плечи выпрямились. Движения стали точными, собранными. Ян сунул телефон в карман штанов и начал застёгивать рубашку. Медленно. По одной пуговице. И с каждой застёгнутой он всё меньше принадлежал этой комнате. Белая ткань закрывала его грудь, на которой я только что лежал. Он приблизился ко мне неспешно, но в этом спокойствии уже не было близости — только сосредоточенность. — Слушай… — начал он, затем замолчал и опустил руки. Его взгляд упёрся мне в лоб, ему нужно было взвесить слова перед продолжением. — Ты знаешь Закирову? Я нахмурился. Фамилия была знакомой, но я не сразу понял, о ком именно речь. — Закирова Римма Равилевна, — уточнил Ян. — Заведующая лагеря? Забудешь её, — усмехнулся я, вспоминая её строгий взгляд и бесконечные речи. Почему-то её имя я до сих пор помнил отчётливо. Ян смотрел на меня дольше обычного. Пристальнее. И я понял — звонок касался её. — Что с ней? — Найдена мёртвой в своём доме. — Что? — вырвалось у меня. — Как? — Что, блядь, не так с вашим лагерем? Он выдохнул, опустил голову, проверяя пуговицы и заправляя края белой рубашки в джинсы. Затем развернулся и накинул пиджак. — Там какие-то изощрения. Мне нужно выехать на место. Ян сунул ноги в кроссовки, проверил карманы кожанки и вернулся ко мне. — А про Виталика что-то известно? — наконец спросил я о том, что интересовало меня уже не первый день. — Ну, того вожатого из лагеря, из-за которого нас вызывали на разговор. — Ну, а что про него? — Ян дёрнул плечом. — Неплохой парень был, судя по словам детей. Дело веду не я, деталей не знаю. — Это ведь тот пацан, который пиздил меня, с которым ты говорил, помнишь? Он чуть кивнул, ничего не отвечая, лишь задержав взгляд на моих глазах. — Может, снова кого-то достал? — предположил я. — По показаниям знакомых и друзей, он изменился после смерти матери. С детьми был терпеливым и сдержанным. Драк не было вообще. Приводов в полицию — тоже. — Тогда… может, он сам? — Судя по позе — не сам, — он потёр переносицу и замолчал на секунду. — Его повесили в позе, напоминающей распятие. Записка была странная. — Охуеть… — В бараке с лошадьми. Они год назад открыли там походный лагерь, на месте летнего. — Подозреваемых нет? — Насколько я знаю — нет. Я замолчал, опустив взгляд в пол и представляя бездыханное тело Виталика. Интересно, он и правда мог измениться? За что тогда его убили? А Римму Равилевну — за что? Она ведь точно никого не трогала. — Марк. Я автоматически поднял голову. Солнце пробивалось сквозь занавески, свет доходил до коридора через приоткрытые двери гостиной и спальни. Я щурился, тогда как Ян оставался в тени. — Подумай о том, чтобы поговорить с мамой, ладно? — тихо сказал он, голос стал ниже. — Наличие близкого человека упрощает жизнь. Пока не стало поздно, сделай шаг навстречу. — Пока не стало поздно? Она ведь не старая. — Смерть грозит не только старым. Я кивнул, хоть и неохотно, и отвернул голову. Мне и так было ясно, чем закончится этот разговор, особенно после того, что мама увидела. Теперь мне придётся выслушивать ещё об одном моём «грехе». Он достал ключи от моей квартиры из кармана кожанки и посмотрел на меня, без слов спрашивая, что с ними делать. Мои пальцы коснулись его кисти, вынуждая его убрать ключи обратно. Я хотел попросить оставить их, но не произнёс ни слова. Ян не сопротивлялся. Коротко выдохнул, наклонился и коснулся своим лбом моего. Он показался мне грустным. Я не знал, что сказать, но знал, куда смотреть. Уставился в его глаза — и внутри на мгновение стало теплее. — Пока? — тихо спросил он, то ли меня, то ли себя. — Возвращайся. Он носом коснулся моей щёки, вынуждая слегка запрокинуть голову. Я услышал, как он шумно втянул воздух, вдыхая запах с моей шеи. Короткий, напряжённый вдох — затем шаг назад, и вскоре его плечи скрылись за закрывшейся дверью. Я посмотрел на оставленную у вешалки мою футболку и подумал, как было бы хорошо, если на ней остался его запах. Мне казалось, я находил его отголоски даже в смятом одеяле. Снятые им часы оказались на моём запястье. Я убеждал себя, что просто боюсь их потерять. На самом деле мне хотелось думать о нём чаще. В квартире теперь было слишком тихо, и от этого становилось тяжелее дышать.