Так нельзя

Руки — единственное, что в казино принадлежало мне полностью. Они двигались быстро и точно, без лишних жестов. Раздать карты. Подтянуть фишки. Объявить результат. Голос ровный, почти без интонаций. — Ставки приняты. Я стоял за столом в безупречно выглаженной жилетке, с идеально застёгнутыми манжетами. Шарик рулетки в стороне мягко щёлкал по секторам. Это был самый честный звук во всём зале. Я был тренистом уже несколько месяцев и успел выучить главное правило: не смотреть игрокам в глаза дольше положенного. Взгляд — это приглашение. А я здесь не для знакомств. Я — часть механизма. Ночь в казино всегда выглядела одинаково: мягкий, почти интимный свет обволакивал столы, будто скрывал что-то лишнее. Золото ламп отражалось в лакированных поверхностях, в стекле бокалов, в полированных фишках. Воздух был плотным от парфюма и денег. Деньги тоже пахнут — холодно и немного сладко. За столом сидели мужчины с тяжёлыми кольцами на пальцах и часами, которые стоили больше моей годовой зарплаты. Они держали сигары так, будто мир обязан был подождать, пока они затянутся. Некоторые щёлкали пальцами, подзывая официантку, не поднимая глаз от фишек. Женщины рядом — с гладкими укладками, губами цвета вина и хрупкими запястьями, на которых блестели тонкие браслеты. Иногда не верилось, что мы живём на одной планете. Или они все приехали из Москвы? Откуда в Казани такие деньги? Видимо, многого я не знал. Они смеялись громче, чем требовалось. Проигрывали так, будто это пустяк, а выигрывали так, словно победили судьбу. Большинство приходили не ради денег, а ради ощущения власти. Ради того, чтобы почувствовать себя важнее, чем есть. Я видел это каждый вечер. И каждый вечер делал вид, что мне всё равно. В перерыве машинально достал из внутреннего кармана сложенный лист с конспектом. Завтрашний зачёт. Формулы, определения. Скользил глазами по строкам, пока за спиной кто-то громко хохотал. Две жизни: одна — в шуме и золоте, другая — моя, в тишине и учебниках. Когда вернулся к столу, краем глаза заметил её. Девушка у бара. Высокая, в тёмном платье, подчёркивающем талию. Она держала бокал так, будто знала, что на неё смотрят. Свет падал на плечо, и кожа казалась ненастоящей, слишком идеальной. Я бы не обратил внимания, если бы её не развлекал шутками Дамир за баром. Он смеялся слишком открыто, слишком уверенно. Наклонялся через стойку, почти касаясь её локтя. Ладонь лежала на барной поверхности так, будто это его территория. Он что-то шепнул — она запрокинула голову, смеясь. Я отвёл взгляд, сосредоточившись на работе. Стол для покера всегда казался мне самым спокойным в этом зале. Без рулеточного азарта, без суеты блэкджека. Только люди и карты. Я аккуратно снял колоду с шаффлера, проверил края большим пальцем — ровный срез, ни одной выбившейся карты. Пластик гладкий, чуть прохладный. — Ставки приняты. Пальцы автоматически заняли привычную позицию: левая ладонь фиксирует колоду, правая слегка отведена. Короткое движение — и первая карта мягко скользнула по зелёному сукну к игроку на первом боксе. Затем вторая. По кругу. Две каждому. Карты ложились рубашкой вверх — тихо, почти беззвучно. Я всегда следил за углом, чтобы никто не увидел лишнего. В лица не смотрел. Смотрел на руки. Руки выдают больше. — Флоп. Я сжёг верхнюю карту — плавным движением в сторону — и тремя точными бросками выложил в центр стола: девятка червей, валет пик, девятка треф. Шум вокруг будто отдалился. Слышалось только дыхание игроков и лёгкий шелест фишек. Ставки росли. Фишки щёлкали друг о друга, складываясь в аккуратные башни. Кто-то играл агрессивно, кто-то медлил. — Тёрн. Сжечь. Открыть. Король бубен. Я видел, как один из них уже проиграл, хотя сам он ещё этого не понимал. Делал вид, что контролирует стол. Как и все здесь. — Вскрываемся. Один показал сет. Второй — фулл-хаус. Вздох. Нервный смешок. Я аккуратно подтянул фишки к победителю, разделяя их точными движениями. Не слишком быстро. Не слишком медленно. Ровно. Карты скользнули обратно ко мне. Я собрал их, выровнял, постучал колодой о сукно. За этим столом всё зависело от случая, но только не мои руки. Краем глаза заметил, как у бара Дамир наклоняется ближе к девушке. Его ладонь почти касается её запястья. — Молодой человек, — внезапно выдернул меня женский голос из мнимо ненавязчивых наблюдений. — Вы сегодня мой счастливый талисман. Она сидела за столом уже ближе к полуночи. Слишком много духов и слишком громкие украшения. Кольца на каждом пальце, браслеты, звенящие при каждом движении. Волосы уложены в идеальную волну, но у корней проступала седина. Я раздал карты, не меняя выражения лица. — Ставки приняты. Она положила фишки и задержала пальцы чуть дольше, чем нужно. Ногти — тёмно-бордовые. Взгляд скользнул по моим рукам. — У вас такие красивые пальцы, — почти шёпотом. — Наверное, девушки без ума. Я слегка кивнул. Нейтрально. Вежливо. — Игра продолжается. Она хрипло, чуть фальшиво рассмеялась. — О, какой серьёзный. Люблю серьёзных. Флоп лёг на стол. Я аккуратно поправил край карты. Она наклонилась ближе, почти касаясь грудью стола. — Вы здесь давно работаете? — спросила так, будто это был самый интимный вопрос на свете. — Достаточно, чтобы знать, когда стоит повышать ставку. Она улыбнулась и подвинула вперёд высокую стопку фишек. — Тогда рискну. Её духи били в нос — сладкие, тяжёлые, но я смотрел только на карты. Краем глаза снова заметил Дамира у бара. Он свободно смеялся с той же девушкой, и я вдруг подумал, что стоило идти работать на бар — пусть там и платят меньше. — Вскрываемся, — произнёс ровно. Женщина проиграла. Медленно выдохнула, но улыбку не убрала. — Я всё равно выиграла, — сказала тихо, глядя на меня. — Такой красивый и молодой дилер за моим столом — уже удача. Я собрал фишки, выровнял колоду. — Новая раздача. Она коснулась моего запястья — будто случайно. Я хотел убрать руку сразу, но заметил между её пальцами аккуратно сложенную купюру. Сто долларов. Она незаметно вставила её в рукав — словно это был не жест, а сделка. Бордовые ногти скользнули по коже медленно, проверяя границу. — Может, без карт поиграем? Выпьем. Я спокойно освободил руку и посмотрел на неё прямо, без улыбки. — Я стараюсь не играть с теми, кто не знает, чего хочет на самом деле. Она чуть прищурилась, принимая это за кокетство. — А вы знаете? Я перевёл взгляд к центру стола, выравнивая карты. — Да. Поэтому не блефую. Краем глаза видел, как у бара Дамир расплывается в широкой белоснежной улыбке, не сводя глаз с незнакомки. — В покере, — добавил я, — хуже всего не проигрыш. Хуже всего — притворство тех, кто делает вид, что их глупость была стратегией. Я собрал фишки и объявил новую раздачу. К концу смены казалось, что ощущаю каждый позвонок. Плечи опустились, держать локти на весу сил уже не было. Машинально собрал карты после последней игры, привычным движением сложил всё в колоду и выдохнул только тогда, когда последние мужчины поднялись и вальяжно направились к выходу. Во рту пересохло. Я обошёл пустой, уже вымытый бар, достал из холодильника под стойкой бутылку и плеснул в чистый стакан воды без газа. Прислонился к стене и ощутил, как ноет даже запястье после долгого рабочего дня. Расстегнул жилетку и верхние пуговицы белой рубашки, одновременно проверяя уведомления в телефоне, который в последний раз доставал во время паузы и короткого похода в туалет. Обычно со мной работал крупье — раньше мы менялись каждый час. Но этим вечером он впервые доверил мне остаться одному за столом до закрытия. Я почти не чувствовал пальцев. Попытался напечатать сообщение — вышло с трудом. Ответил Яну необычайно коротко: «заебался». Подумал, что тот, как обычно, уже спит в такое время. Расстегнул пуговицу на рукаве, слегка задрал ткань и посмотрел на часы. Прислонился затылком к едва гудящему холодильнику с белыми винами и бутылками секта и выдохнул, позволяя себе расслабиться от одной мысли о нём. — Эй, друг, ты чего растёкся? — знакомый голос прозвучал раньше, чем я увидел Дамира. За всю ночь мы перекинулись всего парой фраз — в пятницу казино всегда было забито. — Устал, — ответил я сухо. Дамир встал за стойку, ввёл пароль на планшете и начал распечатывать отчётные чеки, чтобы закрыть кассу. Я не сводил взгляда с его тёмного затылка, будто надеялся прожечь в нём дыру. Я знал, как он пишет Глебу. Знал, как говорит о нём — будто невзначай, но слишком часто. Как рассказывал, что тот хочет пригласить его в Питер. Как усмехался, читая сообщения, но не сразу отвечал на них. И вот теперь — девушка. Она не была первой. За неделю я видел его в компании нескольких, но никогда не лез не в своё дело. Я ведь не знал, заходило ли всё дальше флирта. Хотя мне никогда не понять, как можно заигрывать с кем попало. Он же умел задержать внимание и рассмешить кого угодно — независимо от возраста. — Давай ко мне, на бар, — улыбнулся он одними уголками губ, до ямочек, и стукнул меня по плечу, остановившись напротив. — Тут всё проще: налил, улыбнулся, кивнул — и взял чаевые. — Не моя тема — притворство. — Да ладно, — закатил он глаза и достал из холодильника маленькую бутылку воды. — Тут все лицемеры. Это же казино. — Ты в топе, Дамир, — вскинул я бровь и отошёл к посудомоечной машине. Поставил стакан внутрь и мягко закрыл дверцу. — Я лучше буду скрывать отвращение под каменным лицом, чем так. — Как «так»? — Просто не моя тема. Правда. Я выпрямился и стянул жилет с плеч. В зале наконец стало тихо, почти умиротворённо. Только где-то вдалеке галдели уборщицы, споря о том, кому достанутся уборные. Дамир хмыкнул, сделал несколько больших глотков и сразу опустошил половину пол-литровой бутылки. — Ты намекаешь на что-то конкретное? Мы переглянулись. Я лишь дёрнул плечом и чуть отвернулся. Официантки, уже переодетые в обычную одежду, ходили по залу, смеялись и делили чаевые — рубли вперемешку с долларами и евро. — Это не моё дело. Просто хочу попросить тебя в ярких красках описать Глебу свою позицию. По-моему, он думает, что нравится тебе. Я посмотрел на Дамира и заметил, как слегка напряглась его челюсть. — Или я сам опишу, — добавил я спокойно. Он редко выглядел серьёзным. Когда не смеялся, пухлые губы казались ещё больше из-за того, как он их сжимал. Пытаясь скрыть реакцию, он снова отпил воды. — Это часть моей работы. — Нет, — я выставил ладонь, чуть приподняв её, не давая договорить. — Это часть тебя, а не твоей работы. Не путай. Бутылка в его пальцах издала сухой хруст. Он сжал её сильнее, чем нужно. Воздух с шипением вышел, тонкий пластик смялся. — Я привык так. — Класс, — хмыкнул я. — Уважительная причина. Тогда почему сам ревнуешь его ко всем? Он мне говорил. Дамир молчал. Медленно приподнял подбородок, и я заметил напряжение даже в его ноздрях. — Что ты так смотришь? — я качнул головой, давая понять, что не боюсь. — За правду врежешь? Он отвёл взгляд всего на секунду, затем резко развернулся и с размаху швырнул бутылку в сторону. Та ударилась о стену, остатки воды брызнули на ковёр. Я проводил его взглядом — он хлопнул дверью и исчез на кухне. До этого мне казалось, что он злится на меня. В тот момент стало ясно — злость направлена не на меня. Иначе ударил бы. Он никогда не сдерживал себя в этом. Может, Глеб рассказывает не всё? На следующий день Дамир старался даже взглядом со мной не пересекаться. Но каждый раз, когда я появлялся в поле зрения, он протирал бокалы с нажимом, ставя их на металлическую столешницу громче обычного. Глебу о своих наблюдениях я ничего не сказал. В конце концов, не моё дело. Чаще думал о том, как поговорить с мамой. Она с радостью согласилась встретиться в парке недалеко от дома. Идти к ним я наотрез отказался. Видеть отца хотелось меньше всего. С неба срывался редкий снег, сразу тая на плечах. Я иногда поднимал голову, щурясь от яркого неба, затянутого облаками. Переступал через старые иссохшие кучи листьев, которые дворники бесконечно сгребали, а ветер снова разбрасывал по дорожке. Трещины на асфальте почему-то напоминали меня самого. Помню, как учился кататься на велосипеде в этом же парке. Бабушка держала сзади и толкала, обещая не отпускать. Я с ужасом крутил педали, пока однажды не оттолкнулся от бордюра и не проехал дальше обычного. До сих пор помню то чувство — чистое счастье. Тогда казалось, что никогда не научусь. Теперь здесь катались другие — на нелепых самокатах. Скейты всё реже появлялись на улицах, а ведь когда-то я сам гонял на доске с ребятами. Когда сел на лавку у фонтана, вспомнил лучшего школьного друга. Мы сидели здесь после уроков и ели сухарики, купленные на карманные деньги в супермаркете по дороге домой. Я достал сигарету из помятой пачки и чуть склонился вперёд, рассматривая табак и прокручивая фильтр между пальцами. Курить почему-то не хотелось. Прищурившись, поднял голову на шум в стороне — дети прыгали в чаше фонтана, который в ноябре никогда не работал. Забирались внутрь, играли во что-то своё и бесконечно смеялись. Их рюкзаки лежали на соседней лавке, и я на секунду представил, что пришёл с ними — просто усталый после беготни и присел. — Марк! — мамин голос я узнал сразу. Лениво повернул голову и откинулся на спинку лавки. Она шла ко мне в длинной чёрной куртке. Край шарфа выбивался наружу и колыхался на ветру, пока она приближалась. Я машинально спрятал сигарету в карман, будто всё ещё был подростком, которому запрещают курить. — Привет, — ответил тихо. Мама улыбнулась, села рядом, похлопала меня по колену и, заглянув в глаза, осторожно приобняла одной рукой. На мгновение показалось, будто ничего не произошло. Будто она не видела меня в постели с Яном тем утром. Будто нам и говорить не о чем. Но я держал в голове слишком многое — то, что собирался впервые произнести вслух. Она начала рассказывать о работе, о доме, о церкви. Упомянула, что зря я не пошёл с ними в воскресенье. Я молча поджал губы и чуть отвернулся. Она это заметила и замолчала. — Ты всегда можешь покаяться, Марк. Не нам с папой — Богу. Он тебя выслушает. — Я не об этом хотел поговорить, — перебил я тихо. Она едва заметно напряглась. Это было видно по тому, как пальцы сильнее сжали край шарфа. — Тогда о чём? Я выдохнул. Слова вдруг стали тяжёлыми, будто их приходилось пинцетом вытаскивать из груди по одному. — Я хочу, чтобы ты просто выслушала. До конца. Не перебивая. А потом я выслушаю тебя. Она смотрела настороженно, но кивнула. — Хорошо. Снег продолжал таять на её тёмной куртке. — Я всю жизнь старался быть таким, каким вы с папой хотели меня видеть, — начал я, глядя вперёд, на фонтан. — Сдержанным. Правильным. Удобным. Чтобы за меня не было стыдно. Ни перед людьми. Ни перед Богом. Ни перед соседями. Она собиралась что-то сказать, но я поднял ладонь, не позволяя перебить. — Я правда старался. Делал всё, о чём вы просили. Ходил туда, куда считали нужным. Дружил с теми, кого одобряли. Молчал, когда хотелось кричать. Я сглотнул, запнувшись лишь на секунду. — Но когда перестал быть удобным… вы отправили меня в кадетское. В памяти до сих пор жил запах сырой формы в автобусе и холод кожзама под ладонями. И то, как ремень сумки резал плечо — будто меня везли не учиться, а сдавать. Мама опустила взгляд. — Ты начал меняться, Марк. Мы испугались. — Испугались чего? — я повернулся к ней. — Что я стану собой? Она тяжело вздохнула. — Ты стал грубым. Замкнутым. Вернулся из лагеря в ужасном состоянии. Мы боялись, что ты пойдёшь по наклонной. Что собьёшься с пути. Мы хотели тебя уберечь. — Изолировать, — тихо поправил я. — Меня изолировали. И не в первый раз. — Мы хотели наставить тебя на путь истинный, — упрямо сказала она. — Дать дисциплину. Мужское воспитание. Там ты должен был закалиться. Я усмехнулся. — Закалиться? Или сломаться? Она вскинула голову, будто и в этот момент искала помощи у неба. — Не говори так. Мы молились за тебя каждый день. Ты не представляешь, как нам было тяжело. — А ты представляешь, каково было мне? — голос стал ниже, но не громче. — Когда вы отвезли меня туда, где всем было плевать. Сбросили на чужих людей, будто я был проблемой, которую нужно спрятать. Она молчала. Только ветер шуршал листьями. — А ты… ты просто молчала. Он вырывал кольца из моих ушей, тыкал лицом в умывальник, состригал волосы, а ты стояла и смотрела. Мама опустила взгляд и так и не посмотрела на меня. — Я ждал, что скажешь хоть слово. Что скажешь: «Не надо». Но ты просто подчинилась его воле. Её глаза увлажнились. — Я не могла пойти против мужа. В семье должен быть порядок. — В семье должен быть ребёнок, — не сдержался я. — А не солдат. Она отвернулась, глядя на детей у фонтана. — Мы хотели спасти тебя, Марк. От греха. От дурных влияний. Мир жесток. Если не держать себя в руках — он проглотит. — А если человек не стал тем, кем вы хотели его видеть? — тихо спросил я. — Его тоже нужно спасать? Она замерла. — Есть вещи противоестественные. Есть искушения. Лукавый умеет маскироваться под любовь. Я усмехнулся и устало выдохнул. Всё снова сводилось к религии. — Господь посылает испытания тем, кого любит, — твёрдо сказала она и повернулась ко мне. Губы едва поджались, прежде чем она продолжила: — В Писании сказано: «Будь верен до конца». Верность — это не когда удобно. Это когда трудно. Когда тянет в сторону, а ты остаёшься. Господь смотрит не на чувства, а на стойкость. — Верность кому? — я посмотрел ей в глаза. — Вам? Или себе? Она долго молчала. Я слышал свист ветра и далёкий шум машин. — Мы любим тебя, Марк, — наконец сказала она, и её слова разрезали тишину. — Но любовь не означает одобрение греха. Мужеложство — грех. Так было всегда. Так написано. Я не скажу отцу… если ты остановишься. Если одумаешься. Я почувствовал, как внутри что-то медленно и беззвучно тонет. Надежда гасла. — То есть ты любишь меня с условиями. Она вздрогнула и часто заморгала. — Не искажай. Я люблю твою душу. — Душу, — нервно усмехнулся я, снова слыша это слово, теперь из её уст. — А меня целиком? Ответа не последовало. Снег стал крупнее, падал чаще. Дети у фонтана разбежались, схватив рюкзаки. Я поднялся со скамейки. — Спасибо, что выслушала. — Марк… — Я выслушал тебя тоже. Я не злился. В этом и было самое страшное. Вдруг стало ясно: я больше не часть их мира. И они — не часть моего. Я пошёл по дорожке, не оборачиваясь. Снег таял на ресницах, но холод чувствовался только внутри. Мне нужна была эта точка. Я верил в её любовь — по-своему настоящую, — но не мог принять её правду. Отца слушать не хотел, да и он меня слушать не стал бы. Оставаться с ним наедине всё ещё было страшно. Его взгляд возвращал меня в детство — в то состояние беспомощности и зависимости. Он не раз повторял, что я живу в его доме, ем его еду и обязан следовать его правилам. Теперь я жил один и ел то, что мог себе позволить. Но всё равно заправлял кровать сразу после подъёма. Всегда мыл посуду за собой. Никогда не заходил в квартиру в грязной обуви. Не говорил громко. Слушал музыку тихо. Эти «правильные» привычки прививались годами. Во мне становилось слишком пусто. Глеб писал, что они с Дамиром снова поссорились по телефону, но я не нашёл в себе сил спросить, из-за чего именно. Они умудрялись находить поводы для драмы каждый день. Я сунул телефон в карман и поправил наушники. В них играл старый альбом Gorillaz. Сразу вспомнил о Дане — уже неделю обещал встретиться, но каждый раз находил причину остаться дома. Списывал всё на усталость. Кажется, он не обижался. Я поднял взгляд от кроссовок после того, как перепрыгнул через лужу, и замедлил шаг, заметив знакомую машину у обочины рядом с домом. Солнце опускалось, и номера удалось разглядеть не сразу. Я остановился чуть в стороне, за автомобилем, когда увидел движение на водительском сиденье. Кажется, он курил. Я убедился в этом, когда дым лениво поднялся над крышей из приоткрытого окна. На лице невольно появилась лёгкая улыбка. Я зачем-то оглянулся, снял наушники — они повисли на шее — и без спроса забрался на переднее пассажирское. Захлопнул дверь и повернул голову, встречаясь с его невозмутимым взглядом. Ян. Он неспешно поднёс фильтр к губам и глубоко затянулся, не отрывая глаз от моих. Мне не хотелось говорить «привет», чтобы потом не говорить «пока». Будто наши встречи были с паузами, но никогда не заканчивались. Мне хотелось верить в это. В салоне воцарилась тишина. Слышно было лишь то, как мимо проносятся машины и как снег едва заметно стучит в лобовое стекло. Он залетал через приоткрытое окно, оседал на плече Яна и тут же таял, оставляя капли — будто после дождя. — Ты когда-нибудь будешь предупреждать, что собираешься заехать? — нарушил я молчание, не сводя глаз с его спокойного лица. Казалось, я начал забывать, как его взгляд умеет успокаивать. — Я не был до конца уверен, что в этот раз дойду до твоего подъезда, — тихо ответил Ян. Дым выходил из его губ вместе со словами. — Что это значит? — я приподнял бровь, перехватывая его сигарету и затягиваясь. — Ты доезжал до моего дома и не заходил? В чём смысл? Он едва заметно дёрнул плечом, скользя взглядом по моему лицу. — Это сложно объяснить. — А ты попробуй, — хмыкнул я, выдыхая дым через нос. Он молчал. Я поднёс сигарету к его губам, и он плотно обхватил фильтр, забирая её из моих пальцев. Это заставило меня слегка улыбнуться. — Упрямый. Ян откинул затылок на спинку сиденья и перекатил голову набок. Его внимание опустилось на мою руку, лежащую на бедре. Я не успел ничего сказать — его ладонь накрыла мою ногу поверх джинсов. Пока он прикасался ко мне и смотрел в упор, всё внутри становилось… правильным. Не хотелось говорить. Не хотелось думать о том, что будет дальше. Просто быть. Его пальцы едва заметно шевелились, когда ладонь медленно скользила к колену. В этих касаниях не было желания — было что-то другое. Я пытался прочитать это в его глазах. В них отражались фары проезжающих машин. И что-то ещё. — Я устал, — тихо сказал он, слегка опустив голову и наблюдая за тем, как моя рука касается костяшек его пальцев. Кожа казалась горячей. — На работе? — Нет, — так же спокойно ответил он. — Устал по тебе скучать. Во мне тут же что-то сдвинулось. Пальцы едва заметно дрогнули на его руке. Он, кажется, это почувствовал — наши взгляды встретились. — Тебе повезло, что я не знаю твоего адреса, — чуть улыбнулся я, аккуратно приподнимая его ладонь и соприкасаясь с ней своей. Его рука была немного больше моей. Оттенок кожи другой — будто мы и правда с разных планет. Я медленно обводил пальцами трещинки на его ладони, пока кисть расслабленно лежала на моём бедре. Вены на запястье привлекли внимание, и я скользнул под край рукава. — Хочешь ко мне? — спросил он, и я поднял взгляд на его лицо, где мелькнула едва заметная улыбка. — В смысле… домой ко мне. — Да, — ответил слишком быстро и тут же подумал, что стоило хотя бы сделать вид, будто раздумываю. — Или ты собираешься и дальше молча скучать по мне у моего дома? — Ты мои часы носишь? — уголок его губ дрогнул, когда он заметил запястье моей правой руки, потянувшейся за сигаретой. — Ношу. Я взял сигарету, вставил в свои губы и поднёс запястье к его лицу. — Сними и забирай. Ян накрыл мою руку свободной ладонью, обхватил пальцами и коснулся носом кожи. Его дыхание слегка щекотало, щетина приятно кололась. Он вдохнул у самого рукава и мельком посмотрел мне в глаза. — Я на тебе время проверять буду. Всё нормально. Я затянулся, позволяя дыму лениво выйти через приоткрытые губы, не отрывая от него взгляда. Ян забрал почти выкуренную сигарету, затушил её в пепельнице на панели, закрыл крышку и сложил руки на руле. — Почему ты сказал, что хорошо, что не знаешь моего адреса? — спросил он, уже не глядя на меня. Завёл мотор и, взглянув в боковое зеркало, выехал на дорогу. — Потому что я бы не выдержал, — вырвалось у меня. — Я бы пришёл к тебе после работы. — И что бы это дало? Я уже сплю в это время. — Ну и что? Мы оба смотрели вперёд. Я тоже следил за дорогой так, будто от меня что-то зависело. Дворники изредка смахивали мелкий снег с лобового стекла. — Я бы… — начал и запнулся. На секунду остановил себя, словно то, что собирался сказать, было слишком откровенным, но всё же продолжил: — Просто лёг бы рядом. Ян вздохнул чуть громче обычного и не ответил сразу. Я коротко взглянул на его профиль и тут же отвернулся к окну, пожалев о собственной прямоте. — У меня была мысль сделать то же самое, — тихо сказал он. — Просто открыть дверь ключом, лечь к тебе и проснуться рядом. Я почти перестал дышать, слушая его, и медленно повернул голову. Хотелось снова к нему прикоснуться. — В следующий раз не думай. Просто приходи, — произнёс я спокойно, хотя дыхание всё ещё сбивалось. Ян бросил на меня косой взгляд всего на мгновение, но промолчал. — Я ещё ни разу не находил в своей кровати таких, как ты. — Лысых оперативников? Мне удалось лишь усмехнуться, снова отвернувшись к окну. Я замолчал. Не мог же прямо сказать, насколько он для меня важен. Каждый раз казалось, что Яну проще самому произносить откровения, чем слышать их от меня. Его руки сжимали руль заметно сильнее. Напряжение выдавали даже дрогнувшие локти, когда он поворачивал на перекрёстке. Вибрация телефона на панели у руля заставила меня вздрогнуть. Этот звук показался громче самого рингтона. Ян взял мобильный, и я невольно прочитал имя входящего: «Отец». — Да, — коротко ответил он, включив громкую связь и бросив телефон обратно на панель. Голос из динамика прозвучал резко и чётко, без вступлений: — Где ты сейчас? — В городе. — Хорошо. Слушай внимательно. Меня срочно вызывают в часть. Выезд через сорок минут. Мать ещё на работе, вернётся поздно. Алию оставить не с кем. Ни «пожалуйста», ни «сможешь ли». Просто констатация. Я слегка опешил. Ян, похоже, нет. Только выпрямился. — Понял. — Я привезу её к тебе. Буду через двадцать минут. Вещи собраны. Лекарства в рюкзаке. Сегодня без перегрузок, понял? Устанет — сразу спать. — Да. — Завтра у тебя смена? — Да. Могут вызвать раньше. — Понял. Значит, мать заберёт после работы в семь. Короткая пауза — без сомнений, только проверка. — Принял. Слово прозвучало так, будто он отчитывался по рации. — Если что-то случится — звони сразу. Без импровизаций. — Понял. Связь оборвалась. В салоне стало непривычно тихо. Я заметил, как плечи Яна чуть расслабились. Я пытался осмыслить услышанное. Это был не разговор отца с сыном — это был приказ и доклад. Чётко. По пунктам. Без тепла. Я тоже не слышал от своего отца ласковых слов, но тот хотя бы говорил мягче, прикрывая всё отсылками к Богу. — Прости, — сказал Ян, не поворачиваясь ко мне. — Планы меняются. Он говорил спокойно, но в том, как держал руль — слишком ровно, слишком правильно, — чувствовалось напряжение. — Отвезу тебя домой, — добавил он, будто уже всё решил за нас. — Иначе выходной у тебя странный получится. — Почему странный? Я бы хотел увидеть твою дочку. Ян остановился на светофоре и медленно посмотрел мне в глаза, будто искал фальшь. Но я не притворялся. Это была правда. Мой взгляд оставался спокойным и уверенным. Он что-то увидел в нём. Чуть нахмурился, отвернулся к дороге. — Ты серьёзно? — голос прозвучал ниже обычного. — Я могу заехать позже, когда мать её заберёт и… — А если я правда этого хочу? — перебил я. Пальцы чуть сильнее вжались в кожаную обивку сиденья. — Если тебе это не нужно — просто высади. Я дойду пешком. На светофоре моя рука потянулась к двери — не чтобы выйти, а просто опереться локтем. Ян не растерялся: коротко потянулся к панели и нажал кнопку блокировки. В салоне сухо щёлкнуло — все двери закрылись. Я расплылся в улыбке, переводя взгляд на него. Этот жест сказал больше любых слов. Он хотел, чтобы я поехал с ним. Ян заметил мою улыбку, сдержал свою и подпёр подбородок кулаком. — Сиди молча. — Ладно. Я отвернулся, повторяя его позу: откинул локоть на дверь, и с лица никак не сходила идиотская улыбка. Он щёлкнул кнопками на магнитоле — заиграло радио. Чуть прибавил громкость, не отрывая взгляда от дороги, и опустил руку на рычаг переключения передач. Пальцы привычно сомкнулись вокруг него. Загорелся зелёный — он мягко включил передачу, и машина выехала на длинную дамбу через реку. Тёмный центр остался позади. Я невольно посмотрел в боковое зеркало и зацепился взглядом за надпись: Objects in mirror are closer than they appear. «Объекты ближе, чем кажутся». Что-то внутри вдруг опустилось — как от внезапного страха. Сближаться с ним было волнительно и вместе с тем жутко. Если ничего не выйдет, это ранит сильнее, чем кадетское училище или вечное непонимание родителей. За окном мелькали фонари вдоль трассы, сменяя друг друга ровным ритмом. Там, где обычно лежала синяя гладь воды, теперь была темнота — лишь редкие огни вдали очерчивали горизонт. В салоне играла ненавязчивая, почти жизнерадостная музыка, а я думал о том, как может быть больно, если он вдруг исчезнет снова. Почему я не мог выбрать кого-то проще? Будто сразу проходил игру на уровне «невыполнимо». И всё же его зрелость нравилась мне куда больше детских перипетий Глеба и Дамира. Я смотрел на чуть усталое лицо Яна, на палец, зацепившийся за руль, на его спокойный, устремлённый вперёд взгляд — словно он и не замечал меня рядом. И это завораживало сильнее вида за окном. Он действительно был ближе, чем казался. И именно это пугало. — Слушай, я забыл тебе сказать… — внезапно заговорил он, выдёргивая меня из собственных мыслей. Я отвёл взгляд чуть в сторону, будто и не рассматривал его до этого вовсе. — Тебя снова вызовут на разговор. Скорее всего, опять придётся пересказывать всё. — Зачем? — чуть опешил я, хмуря брови. — Они же всё внесли в протокол. Снова? — Убийство Закировой может быть связано с Ковалём. — С кем? С Виталиком? Каким образом? Ян коротко глянул на меня, снова отвернулся к дороге и положил обе руки на руль. Его напряжение выдавали чуть приподнятые локти. Обычно он водил иначе. — Читал новости? — Ну, что её у себя дома нашли? Деталей там ведь не напишут, — пожал я плечами и невольно потянулся к двери, будто собираясь открыть окно — лишь бы вдохнуть воздуха и сбить эту тяжесть. — Её задушили, — негромко добавил он, почти невзначай. Меня тут же начало сильнее подташнивать. — Способ совпадает. Есть общие детали. На месте преступления ни отпечатков, ни ДНК, ни свидетелей. Жила одна, в своём доме. От представления описанного у меня образовался ком в глотке. Слово «способ» неприятно застряло в голове. Слишком техническое. Словно речь шла не о человеке, а о приёме — о чём-то отработанном. Я еле-еле выдавил из себя, почти шёпотом: — А я чем помогу? — Не переживай. Это чистая формальность. Ты ничего плохого не сделал. — Да я… Да я знаю, — добавил я и опустил взгляд — от мелькающей дороги за стеклом закружилась голова. — Если это как-то поможет, то я схожу. Ян еле заметно кивнул, замедляя ход машины и спуская руку по рулю с характерным скрежетом кожи под ладонью. — Ты правда думаешь, что повешение Виталика связано с убийством Риммы Равилевны? Она ведь уволилась из лагеря, вроде как, — негромко спросил я и прикрутил музыку, которая была будто насмешкой в контексте этого разговора. — Так написано было в статье. — Почти очевидно. Но доказательств нет, — сухо ответил он и не посмотрел на меня, когда это сказал. Я понял, что говорить про это ему не было положено, и отвернул лицо в сторону, тихо выдыхая и больше не сводя глаз со сменяющихся деревьев за окном — их ритм немного успокаивал. Мы свернули во двор за высокий угловатый дом с огромными цветными лицами на торцах уже в сумерках. В вечернем свете граффити казались почти живыми. Бирюзовые, тёмно-синие, золотые мазки — всё растворялось в мягкой осенней дымке, становясь только глубже. Будто сам дом что-то знал о нас. В окнах горел тёплый свет — через одно, иногда через два в каждом подъезде. Где-то мерцал телевизор, где-то мелькала тень за занавеской. Жизнь шла спокойно и буднично, и от этого внутри становилось странно тихо. Ян припарковался у обочины. Двигатель замолчал, но я не спешил выходить. Смотрел вперёд, на этот дом, который для него был просто адресом, а для меня — чем-то большим. Местом, куда он впускает не всех. Сбоку, за кустами, глухо ударялся мяч. Под фонарём двое пацанов играли в баскетбол. Кто-то смеялся, кто-то ругался вполголоса. Фонарь отбрасывал длинные тени, в воздухе пахло сырой листвой и холодом. Осень перестала быть золотой и стала мокрой, с паром изо рта и тёмным асфальтом. — Приехали, — тихо сказал Ян. Достал ключи из кармана кожанки и протянул мне. — Девятый направо. Тридцать шестая. Я встречу малую и поднимусь. Я кивнул, но внутри всё стягивалось в тугой узел. Сжал ключи и вышел. Его двор, дом, эти горящие окна — всё оказалось ближе, чем должно было быть. Ближе, чем я был готов. — Марк. Его голос остановил меня. Я наклонился к приспущенному стеклу и увидел, как Ян склонился набок над коробкой передач, глядя исподлобья. — Собака не кусается, но дверь в зал сам не открывай. — Собака? Ты серьёзно? — Абсолютно. И это не чихуахуа. Сам не открывай. — А зовут как? Ян улыбнулся, отвёл взгляд и выпрямился. — Нокс. — Кокс? — Придурок, — он потёр скулу, скрывая улыбку и отворачиваясь. Я усмехнулся и направился к подъезду. Дверь легко поддалась. На секунду я забыл номер квартиры. Помнил только, что и этаж, и цифры в номере связаны с девяткой. — Девятый, — почти беззвучно проговорил я и нажал тугую кнопку в лифте. Смотрел на индикатор над головой и думал о том, как часто Ян нажимал ту же кнопку. Как часто поднимался сюда уставшим, на предпоследний этаж. Перебрав несколько ключей, наконец нашёл подходящий. Толкнул дверь от себя — она открылась тихо, плавно. Слишком аккуратно. Не так, как моя, которая каждый раз ударялась о стену. Я переступил порог, пытаясь нащупать на стене выключатель. Не сразу получилось. Когда свет загорелся, я замер. Дверь за спиной сама медленно закрылась. Я подтолкнул её до щелчка и поднял голову, неспешно двинувшись по коридору. Свет лёг мягко — без холода, без резкости, тёплый и ровный, словно в этом месте время не имеет значения. Коридор был узким, но не тесным. Стены — в светлом древесном оттенке, аккуратные, без следов от ударов или случайных пятен. Всё выглядело собранным. Шкаф-купе с зеркальными вставками отражал меня целиком — вытянутого, немного чужого в этом пространстве. Я поймал своё отражение и вдруг подумал, что здесь всё должно быть симметрично. Даже шаги. Под ногами была ровная плитка, на которой не заметил ни крошек, ни следов грязи. У двери лежал тёмный коврик, будто его поправляли каждый раз перед тем, как закрыть за собой. Я провёл пальцами по стене — сухая, гладкая поверхность скользнула под кожей, без малейшей шероховатости. Стянул кроссовки и ступил на пол в белых носках. На его пол. Прошёл глубже. Пахло не одеколоном и не сладким парфюмом, а чистотой. Свежим деревом и чем-то едва уловимым — сухим, тёплым, как нагретая шерсть. Не резким запахом собаки, а её присутствием. Будто кто-то большой и спокойный давно живёт здесь и занимает своё место так же аккуратно, как мебель вдоль стен. Я остановился у двойной двери со стеклянными вставками. Сквозь мутное стекло виднелся тусклый свет — вероятно, из окна. Больше ничего. С той стороны послышалось шарканье когтей по полу. Звук приблизился и внезапно замер. Я приложил ладонь к узкой щели между дверями. В ответ — дыхание. Пёс принюхивался к незнакомцу. — Нокс, — тихо позвал я, давая понять, что не враг. Почему-то представлял кого-то поменьше овчарки. Может, спаниеля? Шаги не казались тяжёлыми. По крайней мере, так мне показалось. Я повторил имя ещё пару раз и услышал, как пёс тяжело выдохнул. Он хотел, чтобы я открыл ему, но рисковать я не стал. Страха не было, но предугадать реакцию чужой собаки я не мог. Поэтому пошёл дальше по коридору — к спальне. Свет падал туда через открытую дверь узкой полосой, не доходя до окна. В самой комнате было темно — не мрачно, а глубоко. Тёмные шторы обрамляли лёгкий тюль, за которым мерцали ночные огни соседнего дома. Кровать стояла чуть в стороне. Простыни были натянуты, без единой складки. Ни разбросанной одежды, ни случайных вещей я не увидел. Только ремень бросился в глаза, забытый на краю матраса. Взгляд поднялся по стене, по которой тянулась тень от потолочного светильника. Воздух казался прохладнее, чем в коридоре. Я стоял, не двигаясь. Там было слишком тихо. Даже улица звучала приглушённо. Огни отражались в стекле окна, и в тёмном проёме я видел не только спальню, но и себя — вытянутую фигуру в полосе света. Это была его комната. Место, где он спит. Где просыпается. Где остаётся один. И вдруг стало ясно, что о нём я знаю меньше, чем о расстановке мебели в этой тишине. Я решил ждать их на кухне. Сел за обеденный стол в углу и рассматривал светлый кухонный гарнитур с мраморной столешницей. На поверхности — только кофемашина, электрический чайник и микроволновка. Полок много, но все закрыты. Открывать без него не хотелось. Будто боялся найти там что-то, что оттолкнёт. И только потом понял: страшился не предметов в шкафах, а того, что скрыто в самом Яне. Со мной так бывало всегда. Не только с людьми. Я будто заранее настраивал себя на разочарование — ещё до того, как ожидания могли не оправдаться. Щёлкнула дверная ручка и послышался тонкий детский голос. Я выпрямился, глядя через дверной проём на коридор. Входная дверь была за углом, и пока я видел только пустоту. Сначала привыкал к звукам. К новому присутствию. — Папа, — повторила девочка. — Ну что? — А этот дядя… — она запнулась. — Он, ну, нормальный? — Алия, сама проверишь. Давай куртку. — Я сама! Не надо помогать. Шорох одежды перемешался с шарканьем обуви по коврику. В конце коридора мелькнула маленькая фигура. Девочка посмотрела на меня, улыбнулась и тут же спряталась за угол. Я невольно улыбнулся в ответ. Она что-то тихо сказала Яну. Он низким, спокойным голосом ответил: — Давай, выходи. Сама спросишь. Ян шёл первым, а девочка пряталась за его ногами. Виднелась только маленькая рука в светлой кофте и длинные светлые волосы. Он взглянул на меня своим привычным взрослым взглядом — и я вдруг ощутил это особенно остро. Это ведь и правда его дочь. Я замер, глядя в её большие серые глаза. Она поджимала губы, поворачивая голову к Яну и поглядывая снизу вверх теперь только на него. Я первым подошёл, присел и протянул руку. — Привет. Я Марк. — Прив… привет, — ответила она, касаясь ладонью папиного колена через джинсовую ткань его штанов. На мою руку посмотрела недолго, прежде чем осторожно вложить в неё свою маленькую ладонь. Я мягко сжал её большим пальцем — и она тут же спряталась за Яном. Я поднял на него глаза и не сдержал улыбки. — Она всегда так. Дай ей привыкнуть. Я кивнул, поднялся и вернулся к столу, наблюдая, как он открывает холодильник и достаёт замороженные полуфабрикаты. — Что будешь? Наггетсы и что? Он открыл верхний шкафчик, достал сковороду, плеснул масла и включил конфорку. Алия не сводила с меня глаз, прячась за его ногой. Я не знал, стоит ли смотреть на неё в ответ или лучше не давить вниманием. Решил наблюдать за руками Яна. — Алия, пюре или макароны? — Просто наггетсы. — Нет, нужно что-то ещё. — Я не хочу. Хочу наггетсы. Ян вздохнул и высыпал на сковороду всю пачку. — Ладно. У бабы с дедом ты ведь ела? — Ела. А где Нокс? — тихо спросила она, оглядываясь и направляясь к коридору. Шла неспешно, без детской суеты. — Нокс! — Алия, чупа-чупс будешь? Девочка мгновенно остановилась и обернулась. Наши взгляды на секунду встретились. — Буду. — Я, кстати, тоже буду, — добавил я, скрестив руки на груди. Ян приподнял бровь и искоса посмотрел на меня. — Не провоцируй меня на шутку, — сказал он тихо. Алия уже возвращалась. — Буду! — Нокса я сам открою. У нас гость — сначала нужно познакомить. Поняла? Он достал леденец с полки и вручил дочери, а второй кинул мне. Я от неожиданности выставил руки — конфета отскочила на пол. — Реакция — на троечку, — спокойно прокомментировал Ян. Алия засмеялась, подняла чупа-чупс и протянула мне. — Спасибо, — тихо сказал я. — Твой открыть? Она задумалась на секунду, кивнула и протянула конфету. Лицо у неё было светлое, почти фарфоровое. Я редко общался с детьми, но этот ребёнок казался мне особенным. Возможно, потому что это была его дочь. Я снял упаковку и вернул ей леденец. Она сразу сунула его в рот, как раз когда Ян показался из коридора. Шорох его шагов сопровождался лёгким цокотом когтей о плитку. Я повернул голову — брови медленно поползли вверх. Конфета едва не выпала изо рта. — Доберман? — выдохнул я, встречаясь с внимательным взглядом пса. — Я представлял кого-то… поменьше. — Пуделя? — усмехнулся Ян, хлопнул ладонью по бедру, и собака тут же села у его ноги, сосредоточившись на хозяине. Он не придерживал пса, не отдавал команд. На шее у него даже не было ошейника. Нокс просто сидел ровно, будто иначе не умел. На морде — спокойствие и сосредоточенность. Он напомнил мне самого Яна. Алия встала спиной к дверце гарнитуры, рассасывая леденец и улыбаясь псу. — Привет, Нокс! Ян слегка качнул головой — и пёс мгновенно изменился. Поднялся, подошёл к девочке, осторожно обнюхал и лизнул щёку. Она рассмеялась и обняла его за шею. Я невольно посмотрел на Яна. Он с лёгкой улыбкой наблюдал за ними, переворачивая наггетсы лопаткой на сковороде. Плечи в чуть мятой рубашке были расслаблены. Будто здесь и сейчас он позволял себе выдохнуть лишь немного, но всё равно держал ситуацию под контролем. — Пап, принеси рюкзак... пожалуйста, — попросила Алия, присаживаясь на корточки и аккуратно гладя короткую блестящую шерсть пса. Нокс лёг перед ней, вытянув длинные лапы и уткнувшись носом в её розовые колготки. — Я принесу, — поднялся я, осторожно обходя собаку и направляясь в коридор. Рюкзак с динозаврами сразу бросился в глаза. Я зацепил его пальцем, не заметив, что молния расстёгнута, и поднял. Блистеры с лекарствами чуть не высыпались, но я успел их подхватить и застегнул молнию. На секунду заглянул внутрь. Коробка с ампулами интерферона и несколько пластинок с витаминами привлекли внимание. Я застегнул молнию до конца и вернулся на кухню. Девочка посмотрела на меня снизу вверх и неуверенно протянула руку. Её мизинец едва заметно дрогнул. Она показалась мне слишком хрупкой, и я сел на прежнее место, поставил рюкзак у своих ног и наклонился. — Давай достанем вместе, что там? — сказал я с чупа-чупсом во рту и снова расстегнул молнию. — Игрушка для Нокса, — тихо ответила Алия. Со мной она говорила заметно тише, чем с Яном. Я был чужим. Она присела рядом, сунула руку в рюкзак и достала плюшевого крокодила. Пёс стоял за её спиной, и его острые уши казались слишком резкими на фоне светлых волос девочки. Алия повернулась к нему и протянула игрушку понюхать. — Мама разрешила отдавать игрушку? — спокойно спросил Ян со стороны плиты. Послышался стук тарелки — он выложил на неё наггетсы. — Да, — с лёгкой обидой ответила Алия. — Это моя игрушка, и я решаю, дарить её Ноксу или нет. — Не упрямься. В прошлый раз ты так же говорила, а потом расстроилась. — Ничего я не расстроилась! Мама просто распсиховалась. Нокс аккуратно забрал игрушку из её рук и отошёл в сторону. Опустил морду и принялся тщательно вынюхивать каждый сантиметр плюша. — Слушай, — обратился к ней Ян спокойно. Поставил тарелку на стол и сел напротив меня. — Помнишь, ты подарила мне поделку? — Ёжика? — уточнила Алия, подходя ближе. Она опёрлась руками о край стола и медленно забралась на стул, будто это требовало усилия. — Помню. А где он? — Что, если я тебе скажу, что подарил его дяде Марку? Алия нахмурила светлые брови и посмотрела на меня. Губы чуть надулись. — Но я же… Я тебе его делала. Она снова повернулась к отцу. Я заметил, как сжались её кулаки, когда она положила леденец на стол. — Тебе не нравится, когда твои подарки передаривают? Обидно, да? Девочка опустила взгляд и медленно взяла вилку. Наггетсы в форме животных заставили и меня на секунду вернуться в детство. — Алия, — Ян чуть наклонился вперёд, опершись локтями о стол, — я не отдавал твоего ёжика никому. И не отдал бы. Твой подарок мне дорог. Я уважаю тебя и не стал бы так поступать. Ты уважаешь маму? — Ну… да, — тихо ответила она, пожав плечами и неловко накалывая наггетс. — Я не подумала. — Главное, что ты поняла и больше никого не обидишь нечаянно, хорошо? Он подвинул от стены небольшую чёрную банку, достал из неё конфету и ловко отправил себе в рот. Я не чувствовал себя рядом с ними чужим. Просто спокойно наблюдал за их разговором. Алия иногда надувала губы, отворачивалась, хмурилась, но быстро смягчалась, когда Ян говорил с ней ровно — без давления, без осуждения. Я бы так не смог. Или этому учишься незаметно? Мой отец таким не был. Я невольно сравнивал их. Помню, как сидел на кухне ребёнком — всегда будто на допросе. Его взгляд был прикован ко мне. Ел ли я слишком быстро? Или слишком медленно? Не крошил ли хлеб на стол? А если придраться было не к чему, начиналась бесконечная бравада о грешных людях вокруг. За чаем он мог долго рассказывать, каким мне нельзя быть, приводя в пример соседей и родственников. Мама тихо подливала ему воду в чашку и кивала. «Суд Божий неизбежен», — повторял отец в конце, будто перекладывая ответственность на Господа, прежде чем встать и выйти из кухни. — Пап, я устала, — Алия опустила вилку и прислонилась спиной к стулу. Это не звучало как каприз. — Пойдём в гостиную, включу мультики. Хочешь? — Ян сразу поднялся и подхватил её на руки. Она устроилась на его предплечье, пока он нёс её по коридору. Что-то тихо спрашивала, а он лишь кивал. Я слышал его приглушённый низкий голос за стеной и смотрел на Нокса, лежащего на полу с крокодилом в зубах. Пёс грыз игрушку, изредка поглядывая на меня. Его уши были расслаблены, чуть опущены, но стоило мне шёпотом произнести его имя, как они поднялись — острые, настороженные. Я наклонился и протянул руку. Нокс отпустил игрушку, встал и подошёл ко мне. Мокрый холодный нос скользнул по ладони. Чёрные глаза смотрели прямо, внимательно. Морда казалась огромной. Если бы он захотел укусить, у меня не было бы шансов, а ведь я даже не видел его пасти раскрытой. Но в нём не чувствовалось агрессии. — Ты хорошая собака? — тихо спросил я, осторожно касаясь его лба. Он замер, затем сделал шаг ближе и уткнулся носом мне в колено. Я невольно улыбнулся и начал чесать его за холкой. Мне всегда нравились собаки. Родители не позволили завести даже кота, и каждый контакт с животным для меня был почти волшебством. Нокс потянулся мордой к моему лицу. Я наклонился ниже, вынул леденец изо рта. Его нос прошёлся по щеке, по виску, коснулся уха — я дёрнул плечом от щекотки. Мне нравилось смотреть в его глаза и тихо говорить с ним. Он будто понимал, просто не мог ответить. Из гостиной донёсся приглушённый звук телевизора. Короткая заставка мультфильма, знакомая каждому ребёнку интонация. Ян вернулся на кухню почти бесшумно. Лицо было спокойным, движения — ещё более собранными. Он присел у рюкзака Алии, лежавшего у батареи, и, не глядя, расстегнул молнию — движения были точными, привычными. Небольшая коробка легла в ладонь, из неё он вынул ампулу и шприц-ручку. Я замер. Рука перестала гладить Нокса. Ян подошёл к столу и аккуратно разложил всё рядом. Протёр руки сначала влажной салфеткой, затем спиртовой. Пальцы двигались уверенно, без суеты — не как у человека, делающего что-то пугающее, а как у того, кто делает это сотни раз. — Ты как? Точно ничего не хочешь? Может, кофе? — спросил он, не поднимая глаз. Одним точным движением переломил ампулу. Стекло тихо хрустнуло. Набрал препарат в шприц, постучал по цилиндру ногтем, выпуская пузырёк воздуха, проверил дозировку. Я смотрел на его руки. Сильные. Спокойные. Ни тени дрожи. — Не знаю… от кофе бы не отказался. — Хорошо. Сейчас вернусь и сделаю, — коротко взглянул он на меня — будто куда-то в район лба. Я кивнул. Ян пошёл по коридору обратно. — Сегодня быстро, ладно? — тихо сказал он, уже обращаясь к дочери. — Я не боюсь, — донёсся из комнаты голос Алии. В этом «не боюсь» было больше упрямства, чем смелости. Ян кивнул, хотя она этого не видела. Я задержал внимание на пустой ампуле на столе. Маленький прозрачный осколок стекла в свете лампы казался слишком хрупким. Из гостиной послышался её короткий шумный вдох, но крика не проследовало. — Всё, — тихо сказал Ян. — Умница. Я подошёл к дверному проёму, не заходя внутрь. Алия сидела на диване, поджав губы. Ян держал её ладонь в своей, большим пальцем медленно проводя по коже. Шприц уже лежал на столике. Он наклеил маленький пластырь, аккуратно разгладив его. Она посмотрела на него снизу вверх. — Можно мне M&M’s? Ян на долю секунды замер. — Конечно. Принесу сейчас. Она кивнула, будто заключила сделку, и снова повернулась к экрану. Я смотрел не на укол и не на ампулу, а на него. Наблюдал за тем, как Ян выдыхает только после того, как всё закончилось. Словил себя на мысли о том, что самое тяжёлое здесь — не болезнь, а то, как он научился с ней жить. Я уже нёс банку с конфетами из кухни, когда мы столкнулись в коридоре. Он едва заметно улыбнулся, кивнул и забрал её у меня. — Спасибо, — тихо сказал он. Вернувшись на кухню, Ян первым делом выбросил использованный шприц в урну под раковиной и прикрыл дверь. Я сидел за столом, перекатывая конфету во рту. Нокс лежал у моих ног, вылизывая крокодила между длинными лапами. Я наблюдал за спиной Яна, откинувшись на стуле и вытянув ноги — одну под столом, вторую в сторону, почти касаясь пса. Ян достал банку с кофе, включил машину и поставил чашку под тонкую струю. Потом развернулся ко мне и сделал несколько шагов навстречу. Его взгляд скользил по мне, будто он видел меня впервые за вечер. Я опустил голову, следя, как его рука тянется к моему лицу. Пальцы коснулись подбородка и вытащили чупа-чупс изо рта. На губах остался сладкий вкус клубники со сливками — неожиданно приятный. В детстве я брал только со вкусом колы или арбуза. Я чуть запрокинул голову, наблюдая, как он держит тонкую палочку и перекатывает леденец во рту. Конфета тихо коснулась его зубов. Щёки стали впалыми — как когда он курил. Другая рука мягко придержала мой подбородок. Он опустил леденец обратно к моим губам. Я медленно приоткрыл рот. Ян не отводил взгляда, плавно проводя сладкой поверхностью по языку, будто проверяя границу. Он первым отстранился, выдохнул и едва улыбнулся. — Перестань. На тебя невозможно смотреть спокойно, — тихо сказал он, пытаясь переступить через Нокса и вернуться к кофемашине. Я перехватил его запястье, удерживая рядом. Поднялся. Мы оказались вплотную друг к другу. Мой нос коснулся его скулы. Я глубоко вдохнул. От его запаха внутри всё болезненно сжалось — приятно, почти до ломоты. Тепло его тела сразу ощутилось моим. Его дыхание коснулось уха, щеки, а когда я повернул голову влево — моих губ тоже. Мы смотрели друг на друга слишком долго. Руки висели по шву расслабленно, будто прикосновения стали бы уже чем-то слишком откровенным. — Папа!.. — тонкий, усталый голос Алии из соседней комнаты заставил нас обоих напрячься и переглянуться. — Иду, — громче ответил Ян. Ладонь легла на мою щёку. Он чуть наклонил голову и коротко поцеловал меня в губы — оттянул нижнюю, отпустил с тихим влажным звуком и отстранился. Вернулся к столешнице, а я провёл пальцем по губе, будто проверяя, осталось ли там что-то от него. Сунул леденец обратно в рот — словно хотел сохранить его вкус. — Я сказал им, что ты мой коллега. Малая не различает возраст — для неё все взрослые одинаковые, — негромко сказал Ян, отставляя чашку в сторону и готовя себе эспрессо. — Моя мать позже заедет за ней. — Да я бы и дольше с ней посидел. Почему говоришь так, будто мне в напряг? — Нахуя тебе сидеть с чужим ребёнком? — усмехнулся он и повернулся ко мне. Выпил кофе в два глотка и поставил чашку у раковины. — Ты мне не чужой, — спокойно ответил я, забирая чашку из его руки, когда он подошёл ближе. — Она очень на тебя похожа, знаешь? Он чуть улыбнулся и кивнул. Я сделал глоток горького кофе, не отрывая от него взгляда. — Можно вопрос? — тише добавил я. Мне показалось, он уже понял, о чём пойдёт речь. Но молчать означало бы притвориться равнодушным. Ян коротко кивнул. — Чем Алия болеет? — Аутоиммунное. Я тоже кивнул, опуская взгляд в чашку. Спрашивать дальше показалось лишним в тот момент. — Пойдём в гостиную? Ян присел у моих ног, погладил Нокса по спине и слегка похлопал. Пёс поднял взгляд, не выпуская игрушку. Ладонь Яна легла на моё колено поверх джинсов, а взгляд задержался на лице. Я сделал ещё один глоток, опершись локтем о стол, прежде чем мы оба поднялись. Нокс машинально встал вместе с нами. Ян щёлкнул пальцами и пёс тут же сел и выпустил игрушку изо рта. — Ты строг, — приподнял я брови. — Со мной так не делай. — Заткнись и вперёд, — улыбнулся он. Мы сели по обе стороны от Алии на большом диване. Она сонно смотрела в телевизор, положив голову на предплечье Яна. Он поправил сползшие колготки и накрыл её ноги пледом. В тёплом свете торшера мы просто смотрели мультик вместе с ней. Я иногда поглядывал на её спокойное лицо — лёгкая улыбка, длинные ресницы дрожат, глаза сами закрываются. Пальцы Яна лежали в её волосах — сначала просто, почти случайно. Потом он начал едва заметно перебирать тонкие светлые пряди, не глядя на неё, будто делал это машинально. Движение медленное, повторяющееся, спокойное — словно проверял, дышит ли она. И только тогда я понял: он расслабляется не от слов и не от улыбки, а от этих почти незаметных прикосновений. Нокс лежал перед нами тёмной тенью на ковре. Стало тихо и спокойно. Меня даже не раздражала Маша из мультсериала. Я следил за коротким эпизодом, и только горький вкус кофе напоминал, что я уже не ребёнок.