Так нельзя

Дождь постепенно успокаивался. Капли стучали об асфальт всё тише, и мы с Даней остались сидеть на ступеньках так, словно ничего только что перед нами не произошло. Он не выронил ни слова, а я дал ему эту тишину, чтобы в ней он мог осмыслить увиденное. Я достал телефон из кармана и откинулся на локти, упираясь ими в холодный бетон. «Мне кажется, лучше если это тебе скажу я — тебя снова вызывают в участок. У тебя сейчас есть время подъехать и быстро ответить на вопросы?» — сообщение от Яна, на которое я смотрел минут пять, прежде чем начал печатать ответ. — Ты знал? — заставил меня вынырнуть из собственных мыслей голос в стороне. Я поднял взгляд на Даню, который сутуло сидел чуть в стороне. — Знал. Тебя это напрягает? Даня резко повернул голову ко мне. В его глазах впервые было что-то помимо безразличия и усталости, и моё дыхание замерло. Мне стало холодно от того, что я видел в них. — Ты мог хотя бы предупредить, — ниже обычного прозвучал его голос. — Из уважения ко мне. — Чт… — чуть нахмурился я, не выпуская телефон из руки, а только сжимая его в пальцах. — Это их личное. При чём здесь ты? Даня поднялся, и мокрые подошвы кроссовок под ним противно скрипнули. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая с себя не дождь, а увиденное. Несколько секунд молчал, подбирая слова. — При том, что ты привёл меня сюда, — тихо сказал он. — Есть вещи… к которым не все готовы. Я нервно усмехнулся. — К поцелую под дождём? — Не утрируй. Он говорил ровно, но в голосе чувствовался натянутый нерв. Не злость — скорее внутренняя борьба. Даня никогда не бросался громкими фразами. Он выбирал формулировки тщательно и иногда предпочитал промолчать. Сейчас он говорил. — Я не осуждаю, если ты об этом, — добавил он спустя паузу. — У каждого свой путь. Просто… я считаю, что некоторые границы лучше не стирать. Даже если мир вокруг говорит, что это норма. Я приподнялся на локтях и посмотрел на него внимательнее. — Чьи границы, Даня? Твои? Он опустил взгляд на мокрый асфальт. — Есть порядок, — произнёс он осторожно. — Есть вещи, которые… не просто про чувства. Не всё, что хочется, стоит называть любовью. Слово осталось между нами, и тишина вокруг стала плотнее. — А как ты назовёшь взаимность двух взрослых людей? — тихо спросил я. Он ничего не ответил. Дождь почти прекратился, только редкие капли стекали с козырька крыши. Я встал. Холод пробрался под куртку, но внутри было горячо — от раздражения, от усталости, от того, что всё снова сводилось к чьим-то абстрактным «порядкам». — Ты думаешь, им плохо от этого? — Я думаю, — Даня посмотрел прямо на меня, и в его взгляде не было ненависти, — что мы иногда путаем свободу с тем, чтобы идти на поводу у своих желаний. — А ты никогда не шёл? Вопрос вышел резче, чем я хотел. Он сжал губы. — Шёл. И потом жалел. Это было честно. И потому неприятно. Где-то в стороне послышался смех. Глеб и Дамир стояли под деревом, мокрые, будто их сцена под дождём была лишь коротким эпизодом, оставившим после себя волну, расходящуюся кругами. Теперь они снова улыбались друг другу. Телефон в моей руке завибрировал — второе сообщение от Яна. Я перевёл взгляд с экрана на Даню. — Мне нужно ехать в участок, — сказал я. — Снова вызывают, чтобы задать те же вопросы. Не получается у нас с бильярдом, походу. Он молчал и смотрел будто сквозь меня. Внутри него всё ещё что-то спорило. Между нами снова стало тихо, но это была уже не пустота — в этой тишине что-то давило. — Ты… тоже? — спросил он наконец и снова сфокусировался на моих глазах, чтобы не дать мне солгать. — А что, если тоже? — не медля, поднялся я с места и оказался наравне с ним. — Пошлёшь меня нахуй? Его взгляд опустился на секунду, словно он сам себе задал этот вопрос и не мог найти ответа. Я достал из кармана iPod и резким движением втиснул ему в руку, а сам тут же развернулся и пошёл под лёгким дождём обратно через дорогу к парку. — Марк, — окликнул меня Даня. Его шаги звонко отбивались от луж, всё громче и громче, пока он не перехватил меня за плечо и не заставил остановиться. — Прекрати. Возьми. Его лицо показалось мне тогда добрым, хотя я ожидал другого. Даня отдал мне плеер, вкладывая его в руку и не отводя глаз от моих. В стороне я слышал Глеба, который спрашивал, случилось ли что-то. — Ты не горячись. Я всё понимаю… — сказал Даня и замолчал на несколько секунд. — Ты просто запутался. Так бывает. — Я не… — Ты через многое прошёл. Мы можем отложить этот разговор на потом. А сейчас забери подарок. Он только твой. Я опустил голову и взглянул на iPod, обмотанный наушниками, сжал его в руке до боли и сделал шаг назад. Второй. Даня не сводил с меня взгляда, попытался сказать что-то ещё, но я отрицательно покачал головой и рванул с места. Перепрыгнул через ту же перегородку в мокрую траву и вязкую землю и быстро пошёл к станции метро. — Марк, ты куда? — крикнул где-то позади Дамир. — Марк! — отозвался и Глеб. Но я не обернулся. Шёл настолько быстро, что начали болеть икры, но на бег не переходил. Это было бы слишком. Я не убегал от осуждения — я просто уходил от него. Слышать, что мои чувства для кого-то — ошибка или путаница, я не мог. Мне больше никто не скажет, что я — не такой. Я сам буду решать, как мне можно, а как нельзя. Позволить чужому голосу засесть в моей голове я больше не мог. Ехал обратно на другой конец чёртовой Казани, не сводя взгляда с поцарапанного корпуса плеера, но больше не слушая музыку. Я смотрел на него до рези в глазах, думая о том, что, едва обретя друга, уже потерял его. Хотя дружба ли это? Почему для меня его сексуальные предпочтения не играли роли, а он мои считал недоразумением? Мне становилось гадко. Не от себя — от людей в целом. Незнакомцы в метро вызывали во мне отвращение. Я старался не смотреть им в глаза, опуская голову и отворачиваясь, как только кто-то проходил мимо меня или садился рядом. Впервые вышел на станции, которую до этого видел лишь на карте метро, и пошёл по присланному мне Яном адресу. Иногда проверял карту, но шёл почти уверенно, будто знал, куда. Здание возникло передо мной слишком резко, и я едва не споткнулся о ступеньки, останавливаясь и наконец поднимая голову и отрывая пустой взгляд от собственных ног в грязи. Прочитал на табличке «Отдел уголовного розыска МВД», толкнул дверь плечом и нырнул внутрь тёмного длинного коридора. Мне велели ждать. В приёмной было холоднее, чем на улице. Или это меня трясло. Я сел на жёсткий пластиковый стул у стены, который прогибался подо мной с противным скрипом. Линолеум под ногами был затёрт до матового блеска — сколько людей здесь так же ждали, глядя в одну точку? Напротив висел стенд «Внимание, розыск». Чёрно-белые фотографии, распечатанные на обычной бумаге, под прозрачной плёнкой. Под каждым уставшим лицом — сухие строчки: рост, цвет глаз, «особые приметы». Шрам. Татуировка. Родинка. Рядом висели фотороботы. Составленные из невзрачных и слишком типичных глаз и носов лица выглядели почти карикатурно. Но именно по таким ведь потом ищут. Я задержал взгляд на одном — слишком большие глаза, узкий подбородок. «Мужчина, двадцать с лишним лет. Тёмные глаза. Татуировки». Набор характеристик вместо истории. Я встал и подошёл ближе, чуть наклоняя голову и щуря глаза. Под потолком гудела лампа. Дежурный за стеклом что-то записывал в журнал, не поднимая головы. Телефон звонил коротко, сухо. Чужие фамилии произносились без интонации. Я нервно засмеялся, глядя на очередное лицо на стенде. Фоторобот был настолько нелепым, что, даже прижимая пальцы к губам, я не сдерживал смешки. В коридоре хлопнула дверь, и я вздрогнул. Заметил на себе чужие взгляды дежурных и редких людей вокруг, тут же поднимая взгляд к потолку, будто это не я усмехался только что. Шаги приближались ко мне — уверенные, быстрые. Моё имя прозвучало спокойно, но слишком отчётливо. Я переглянулся с мужчиной лет сорока в серой рубашке, кивнул ему и пошёл следом, а сам подумал, что половина тех фотороботов могли бы подойти и ему. Настолько безликими они были. Он открыл передо мной дверь и качнул головой. Я опустил голову и покорно прошёл в кабинет. — Присаживайтесь, — холодно добавил он. Я поднял взгляд в поиске стула или кресла и столкнулся глазами с Яном. Замер на месте, не дыша. Ян сидел за столом в рубашке, с закатанными до локтей рукавами. Перед ним — папка, блокнот, диктофон. Он не улыбнулся. Даже бровью не повёл. Только коротко кивнул на стул напротив. — День добрый, присаживайтесь, — наконец прозвучал его голос, и я будто окончательно убедился, что это был он. Мне не казалось. Я сел. Стул оказался ниже, чем я ожидал, и от этого ощущение было неприятное — будто меня специально посадили чуть ниже уровня стола. Ян закрыл папку, сцепил пальцы перед собой. — Это опрос, — спокойно произнёс он. — Не допрос. Пока. Пауза была слишком аккуратной, чтобы быть случайной. Его коллега уселся за стол в углу, и я слышал лишь скрип его стула. — Нужно уточнить несколько моментов. Вы были знакомы с… Закировой Риммой Равилевной? Я кивнул. — А с Грушевским Владимиром Леонидовичем? — Это… завхоз в лагере был. Знаю, да, — ответил я, стараясь не смотреть ему в глаза слишком долго. Он кивнул и сделал пометку в блокноте. Медленно. Демонстративно спокойно. — Когда вы в последний раз видели вышеупомянутых людей? — В лагере, в общем-то… — почесал я затылок и оглянулся, отмечая, что мужчина в стороне не сводил с нас пристального взгляда и тоже что-то перепроверял в записной книжке. — Три года назад. — Конфликты были? Я усмехнулся. — У меня? Конфликты? Ян поднял взгляд, и я на секунду не узнал его. Улыбка медленно сползла с моего лица. — Я задаю вопрос. Я сглотнул. — Были разговоры. Закирова меня… не любила. — Почему? — Потому что я не вписывался. — Конкретнее. Он не давил голосом. Давил паузами. Я чувствовал, как каждое слово здесь имеет вес. — Считала меня проблемным. Ян кивнул. — Свидетели говорят, что летом у вас был конфликт с Виталием Ковалем. Драка. — Было, — коротко ответил я. — Причина? — Личное. — Личное — это не причина. Я поднял взгляд. Внутри что-то сжалось. — Он меня отпиздил. Записали? Ян сделал ещё одну пометку, не реагируя на мои всплески. — Где вы находились в день убийства Коваля Виталия? В кабинете стало тише. Даже лампа будто перестала гудеть. — Откуда я знаю, когда его убили? — скрестил я руки на груди, и мне стало по-настоящему некомфортно. Мне казалось, он насмехался надо мной в тот момент. — Двенадцатое октября. — Я не… Не помню. На работе, скорее всего. — Кто-то может подтвердить? — холодно спросил Ян и перевернул страницу. Скрежет бумаги под его пальцами показался мне тогда громче его голоса. — Нужно проверить расписание… Наверное. — Проверяйте. Он сложил руки на столе перед собой, и его взгляд замер на мне. Я достал телефон, и первое, что увидел, когда разблокировал его, — переписку с ним же. Зубы невольно сжались. Я листал диалоги в социальной сети и мучительно долго не мог найти нужные. — Да, — вкинул я, находя сообщение Дамиру о том, чтобы тот открыл мне заднюю дверь изнутри. — Тем вечером я рабо… В тот момент я застыл и тут же заблокировал телефон. Казино, в котором я работал, было подпольным. Что я собирался говорить им? Что неофициально работал в незаконно работающем игорном доме? — Что? — приподнял он брови. — Нет подтверждения? — Нет. — Ладно, — он снова опустил взгляд в бумаги. — Шестнадцатого ноября ориентировочно в два часа ночи вы где находились? Я нервно улыбнулся, опуская голову и потирая переносицу. Неделю назад в тот день я был с ним. В своей спальне. От этой мысли стало смешно. — Дома. — Один? Я поднял голову и задержал взгляд на его спокойном лице. — Один. — Кто может подтвердить? И вот здесь его голос стал почти мягким. Почти человеческим. Но только почти. — Никто, — ответил я. — Я же один был. Он не отреагировал. Просто перевёл взгляд в папку. — А вчера? С восьми до десяти вечера. Ян закрыл блокнот. Наконец посмотрел на меня прямо. На секунду — всего на секунду — в его глазах мелькнуло что-то личное. Но тут же исчезло. Он ведь точно знал, что я в то время был с ним. Меня злило не то, что он не мог подтвердить моё алиби, а то, что не предупредил заранее о том, что опрашивать меня будет именно он. — Дома. Один. — Ещё один вопрос. У вас были основания желать смерти кому-то из сотрудников лагеря? Я усмехнулся, но на этот раз без нервного смеха. — Если бы всех, кого мы ненавидим, убивали по желанию, вам бы пришлось работать без выходных. В кабинете повисла тишина. Ян выдержал паузу. — Я задам вопрос иначе. Вы хотели, чтобы кто-то из них пострадал? Я почувствовал, как у меня пересыхает во рту. — Хотеть — не значит делать. Он кивнул. — На сегодня всё. Распишитесь. — Погодите, — я обернулся к мужчине за столом в стороне, затем снова растерянно посмотрел на Яна. — Грушу что, тоже…? Ян вскинул бровь, глядя на меня так, будто я был глупым подростком — как тогда, когда опрашивал меня ночью после находки трупа в озере. — Грушевского, в смысле… Его что, убили? — Вы свободны, Сафин, — чуть опустил он голову и глянул исподлобья. Я расписался и поднялся молча. Ноги были чуть ватными. Ян не провожал меня взглядом — он уже листал папку, будто меня там и не было. И именно это оказалось неприятнее всего. Мои ладони и лицо словно горели. Я не достал телефон из кармана ни разу, пока ехал домой. Держал руки в куртке, пытаясь не прикасаться даже к ключам от его квартиры. Его холод в том кабинете казался мне предательством. Он притворялся или действительно подозревает меня в чём-то? Этот бред не укладывался у меня в голове. Я ведь был с ним. Он — моё алиби. Я с дрожью в руке пытался затолкать ключ в замочную скважину собственной двери, в какой-то момент понимая, что держу его связку в пальцах. Она с противным звоном упала на пол, и эхо резануло по ушам. — Блядь, — вырвалось у меня. Достал уже свои ключи и наконец открыл и толкнул дверь. Та стукнулась о стену и отскочила, а я поднял другую связку с пола и кинул под вешалку, на полку. Тогда они показались мне чужими. Ян показался мне чужим. И от этого прохладой потянуло под рёбра. Мне было до нелепости страшно проверять телефон, ведь если он ничего не написал, то это значило, что он играл моими чувствами. Зачем же тогда отдал мне ключи? Зачем это всё? Я уселся перед телеком, и звук будто не доходил до меня совсем. Я видел картинку, но не мог зацепиться за смысл происходящего. Мои запястья всё ещё подрагивали. Вибрация телефона из коридора не сразу дошла до моих ушей. Глеб. Три пропущенных от него висели на главном экране — и больше ничего. Перезванивать я не стал. Он бы непременно начал рассказывать про Дамира и то, что они либо снова поссорились, либо горячо помирились. Слушать это мне хотелось в тот момент меньше всего. Я открыл переписку с Яном. Новых сообщений там не было, и я хотел послать его прямым текстом в переписке, но пальцы не слушались. Трижды пытался в разных формулировках набрать текст, но из раза в раз мне казалось, что я должен быть ещё грубее. Двери лифта на этаже открылись с характерным скрипом. Я услышал их через закрытую входную дверь, не обращая внимания, и почти отправил красноречивое «пошёл нахуй», но кто-то вставил ключ и провернул. Я вскочил и от испуга выронил телефон на пол. Первая мысль: взлом. Кто-то пытался открыть мою дверь снаружи. Но этот кто-то не «пытался» — у него был ключ. Дверь двинулась, и свет тусклой лампы вырисовал силуэт Яна. Мои зубы тут же сжались, и сквозь них я процедил: — Какого хуя? Он прикрыл за собой дверь до щелчка, и в тёмном коридоре я видел лишь мерцание света от телевизора из гостиной через приоткрытую дверь. Этот свет разделял нас. Что-то в его руке звякнуло. Я подумал — ключи, и не придал значения. — Ты оглох?! — повторил я тише. — Ты задержан по подозрению в совершении преступления, предусмотренного статьёй 105 УК РФ, — проговорил он тем же голосом, отстранённым, а мои брови полезли на лоб. — Что?.. — почти шёпотом сказал я, делая шаг назад, пока он приближался. На секунду свет из гостиной окутал его тело, когда он проходил мимо двери, и в его руке что-то блеснуло. — Основание задержания будет разъяснено дополнительно, — продолжил он и остановился в шаге от меня. Я уставился на его тёмную тень и замер. Мне даже бежать было некуда, да и ноги подкашивались от шока. — Ты же знаешь, что я… — Руки за спину, — ровно сказал он. — Без резких движений. Просить дважды меня не нужно было — я замер. Он рывком развернул меня к себе спиной, и я влетел в стену грудной клеткой. Щека прижалась к шершавой поверхности обоев, и послышался щелчок. Он сковал мои запястья за спиной за мгновение, и я лишь успел дёрнуть локтями. — Вы имеете право хранить молчание, — добавил он за мной и резко замолк. Я не двигался. Сердце в груди стучало настолько быстро, что я не слышал ни звука телевизора, ни своего дыхания. Что-то коснулось плеча через свитер, и я непроизвольно сжался. — Но лучше говорите, — продолжил он тише, контрастно мягче, и его руки накрыли мою спину. Внутри меня что-то опустилось. Я снова слышал знакомую мелодию рекламы из гостиной, снова мог вдохнуть, но вместо этого тут же рявкнул: — Ты охуел?! Я дёрнул руками, пытаясь ударить его в живот, но тот перехватил меня под локти, утыкаясь носом мне в лопатку. — Я убедителен, да? — Сними с меня эту поебень, блядь! — попытался я развернуться, но его руки крепкой хваткой прокатились по торсу к груди, обхватывая меня и прижимая спиной к себе. Ян ничего не говорил, шумно вдыхая меня, и я ощущал его нос у себя на затылке. Пальцами за спиной я нащупал его пах и сильно сжал. Тот зашипел и машинально наклонился вперёд, отдаляя бёдра от меня и тем самым впечатывая меня щекой в стену куда плотнее. Его грудь тяжёлым грузом лежала на моей спине, мои ноги подкашивались от веса. И в эту секунду до меня наконец окончательно дошло, что ничего из ранее произошедшего не было всерьёз. Страх, который сжимал горло ещё мгновение назад, вдруг сорвался вниз — куда-то в живот, в колени, в пустоту. Воздух вернулся в лёгкие слишком резко. И я засмеялся. — Блядь… — выдохнул я, почти захлёбываясь этим нервным смехом. — Ты тяжёлый. Я ёбнусь сейчас. Движения его рук стали чуть рваными, наверняка из-за болевых ощущений в области паха. Он развернул меня к себе лицом, кое-как выравниваясь и сталкиваясь со мной лбом. В тени я не видел ровным счётом ничего, но его запах предательски быстро унимал мою злость. — Это было подло, Марк. — Ты мне будешь говорить про подлость? Подло было допрашивать меня, даже не предупредив заранее. — Опрашивать, а не допрашивать, — поправил он меня, а я лишь фыркнул. — Ты бы тогда хуёво подыгрывал. — Заткнись и сними наручники. Он приблизился к моим губам, а я отвернул голову в сторону. Тут же услышал его улыбку по характерному выдоху у моего уха. — Я побаиваюсь тебя, — обронил он тихо. — Попытаешься снова ударить? — Ты же, блядь, оперативник, должен уметь защищаться. Он взял моё лицо в руки, насильно поворачивая к себе и вминаясь носом в мой. Я ощутил его губы на своих. Сухие, но такие тёплые. — Никогда бы тебя не ударил, — проговорил он мне прямо в рот. — Даже если бы ты с ножом накинулся. — Перестань, — процедил я, сжимая губы и предпринимая последнюю попытку отгородиться от него, хотя руки уже расслабились за спиной. Ян опустил голову и вжался ртом в мою шею. Я приподнял подбородок и шумно выдохнул. Его ладони гладили мучительно приятно. Такие простые движения по рёбрам впервые настолько пробирали меня. Я в ту же секунду ощутил, как снова стало легко от мысли о том, что это «предательство» было лишь его глупой игрой. Он плавно поднял голову и в темноте посмотрел на меня. — Я хотел увидеть твою реакцию. — Увидел? — Увидел, — тихо сказал он. — Ты правда подумал, что я способен был с тобой так поступить? Мои глаза замерли на уровне его глаз, которые я бесконечно пытался рассмотреть. — Не знаю… Ты был убедителен. — Развернись. Я повернулся к стене лицом, касаясь её лбом и слушая, как он достал что-то из кожанки, и наручники щёлкнули. Наконец мне удалось двинуть руками свободно. Мои запястья запомнили лёгкую боль от металлических браслетов. Я развернулся к нему медленно. Ян сунул наручники в карман и, кажется, глянул на меня. — Долбоёб ты, Ян. — Юмор у меня такой… странный. Я покачал головой, выдыхая и легко толкая его в плечо, чтобы пройти мимо в сторону кухни. Он коснулся меня пальцами где-то в области поясницы, и я усмехнулся — то ли от щекотки, то ли от того, что дотрагивался до меня именно он. — Есть хочешь? — Нам поговорить нужно. Он прошёл за мной в кухню. Я зажёг свет и остановился у холодильника, открывая дверцу, и лёгкий холод пробрался под чуть задранную после его рук кофту. Я тут же поправил край. — Это не может подождать немного? — кинул я на него короткий взгляд. Ян лишь кивнул и присел за круглый стол. Скинул кожанку с плеч, и я задержал внимание на его слегка виднеющихся из-под расстёгнутого ворота рубашки ключицах. Заставил себя присесть и открыть морозильную камеру. Достал полуфабрикаты и встал у плиты. Привычные движения рук: фольга для запекания, филе рыбы, специи сверху, духовка на 200 °C и хлопок дверцы. — Если ещё раз выкинешь что-то подобное… — начал я, сам не зная продолжения. — Пошлёшь нахуй навсегда? Я развернулся, окидывая взглядом его расслабленную позу. Он раскинул колени в стороны и слегка покачивал одной ногой, водя пальцами руки по ровной деревянной поверхности стола. Обычно так делал я сам — меня это успокаивало. Расслабляло. — Ебало твоё смазливое разукрашу. Он постепенно расплылся в улыбке от моего ответа и отвернул голову чуть в сторону, тоже наблюдая за движениями своей руки. Я рассматривал ямочки на его щеке, забывая о том, что вообще хотел сделать до этого. Картошка. Тут же повернулся к нужному шкафчику, присел и достал оттуда небольшой пакет. — Ладно, ты ведь не жена мне, давай почищу, — скрипнул стул за моей спиной. Я положил дощечку на столешницу и начал споласкивать картофель. — Она молодая — похуй. Просто порежу. — Молодая? С недавних пор мне нравятся помоложе, — сказал он будто невзначай и я закатил глаза, лишь бы сдержать ухмылку. Я уже потянулся к ножам на магнитной подставке у плиты, но он мягко отодвинул мою руку. Взял за рукоятку один с небольшим лезвием, ловко прокручивая нож в пальцах, и вонзил концом в деревяшку. Взял одну картофелину, положил перед собой и начал резать на небольшие кусочки. — Ты повар? — слегка приподнял я бровь, подпрыгнул и сел на кухонный стол чуть в стороне. Тепло от духовки уже щекотало голени. — В армии делал это часто. Там это норма — хозяйственные работы. Чистил. Нарезал ломтиками, шинковал соломкой, резал на кубики, — говорил он, приподнимая дощечку рукой и лёгким движением ножа сметая куски в глубокую тарелку. — Сколько ты служил? — Два года. Потом вуз. Я кивнул, наблюдая за его пальцами. Он закатил рукава рубашки, повторяя те же манипуляции со всеми последующими картофелинами, пока их не накопилось достаточное количество, и посмотрел на меня исподлобья. — Хватит? — Да. Он добавил специй, плеснул немного масла и перемешал, после чего переложил всё в то же блюдо для запекания, где в фольге томилась рыба. Его лицо освещал жёлтый свет из разогретой духовки, пока он через мутное стекло рассматривал происходящее внутри. Я делал так же, когда бабушка готовила на этой же кухне в моём детстве. — Что случилось с Грушевским? — негромко спросил я, и Ян поднялся. — Это я и хотел с тобой обсудить. Ян не взглянул на меня, потирая подбородок и будто обдумывая, каким образом преподнести мне правду, которая, кажется, меня не должна была обрадовать. — Говори уже, — чуть нахмурил я брови, и пальцы сами вжались в край столешницы, на которой я сидел, чуть сутулясь и свешивая ноги. — Послушай, — начал он и сделал шаг ко мне. — Ты должен правильно понять. Я не могу стать твоим алиби, ведь это будет значить, что… — Что ты должен признать тот факт, что находился со мной ночью. Я не дурак. Он заглянул в мои глаза и слабо качнул головой. Его ладони обступили мои бёдра, подпирая деревянную поверхность. — Верно. Ты попал в список подозреваемых из-за показаний Грушевского ранее, после смерти заведующей, — говорил он медленно, будто пытался навеять спокойствие. — Он упоминал, что ты был проблемным и о твоих… переменах. — И что? Что за чушь? — возмутился я, отводя взгляд в сторону. — Так можно кого угодно подозревать. — Это нормальный процесс — вызвать тебя и спровоцировать. Это ещё не значит, что тебя переквалифицируют в подозреваемого. На тебя ничего нет, — он накрыл ладонью моё бедро, и я невольно поднял взгляд на его лицо. — Будь спокоен на опросах. Мы оба знаем, что во время двух убийств ты был со мной. — Завхоза тоже убили?.. — мой голос чуть охрип. Я не сводил с него взгляда. — За что? — Если бы я знал мотив, всё было бы в разы проще, а так… — Ян вздохнул, убирая от меня руку и поворачивая голову в сторону окна. — Это всё не просто эмоции, понимаешь? Виталик, заведующая, завхоз и… директор, скорее всего. Все эти люди были там, когда в озере ты наткнулся на тело. Он снова перевёл на меня взгляд. Серьёзный, немного встревоженный, но всё ещё контролирующий — то ли меня, то ли себя самого. — Марк, скажи, — продолжил Ян чуть тише, встал между моих расслабленных коленей и положил обе руки на мои бёдра. — Ты ведь никак к этому не причастен? — Клянусь, я ничего не знаю, иначе непременно бы поделился, — сказал я ему в глаза. — Я много думал и вспоминал ту смену, но как не помнил ничего подозрительного, так и не помню. — Мы опрашиваем других работников, но у всех алиби. Кто-то вообще не в Казани больше. — Может, ты расскажешь, как… как убили Грушевского? Его сын где был? — Сын его так же дрочит у телевизора. Живёт, правда, теперь в Званке с матерью. Завхоз спился давно, из лагеря уволился ещё год назад. Ну, как уволился, — хмыкнул он, пальцем цепляя край горловины моего свитера и оттягивая в тщетной попытке рассмотреть на мне татуировку. — Он на смене прямо бухал, и его попросили. — Жесть… Он хоть и был странным, но мне всегда казался добрым мужиком. — Плохого о нём никто не говорит. Какой мотив его душить с этим спектаклем — понятия не имею. — Каким… спектаклем? Ян приподнял руки, оставляя локти на моих плечах, и вздохнул. — Это тяжело слушать. Да и не могу я говорить про это, пока следствие идёт. — Ладно… — тихо ответил я, опуская взгляд по его шее к вороту рубашки. Заметил, как едва дёрнулся его кадык. — Знаешь, что я подумал?.. — Ян сказал так же тихо, и мне показалось, он впервые проговаривал эту мысль вслух. — Просматривал снова детали дела по тому жмурику… Ну, — запнулся он, — трупу. — Понял, понял, и что? — Смотри, — его пальцы коснулись моего затылка будто невзначай, пока он сглатывал слюну и обдумывал слова. — ДНК тогда были уничтожены, но сохранились зубы. Базы как не было, так и нет, но у меня мать — дантист. Она много говорила мне про одинаковый тип цементных или простых композитных пломб, про дешёвые материалы, которые изнашиваются. Из-за Алии обсуждали. И я показал ей старые результаты судмедэксперта — дело ведь снова подняли из-за серии убийств. Ян пальцем коснулся моей щеки. — Герметики на фиссурах все одинаковые. — На чём? — приподнял я бровь. — На фиссурах, — он едва заметно усмехнулся, но взгляд оставался серьёзным. — Это такие бороздки на жевательных зубах. У детей там чаще всего кариес начинается. Их заливают специальным составом, чтобы не гнили. Он на секунду замолчал, будто проверяя, не звучит ли всё это глупо. — И вот что странно. Герметик нанесён сразу на нескольких молярах. Аккуратно, по одной схеме. И по времени — примерно один и тот же период. Лет восемь–десять жертве тогда было. Это не «мама отвела к стоматологу». Так делают, когда детей осматривают централизованно. Школа. Интернат. Детдом. Выездная бригада. Я невольно напрягся. — Хочешь сказать, он рос в системе? Ян кивнул. — Почти все пломбы — простые, дешёвые. Цемент, ранний композит. Ставили много и быстро. Без эстетики, без «чтобы красиво». Просто чтобы не болело. И всё это примерно в одном возрасте. Понимаешь? Это не случайность. Это программа. Он провёл большим пальцем по моей щеке, но смотрел куда-то мимо. — Мать сказала: когда лечат так массово, это значит, что ребёнок не из семьи, где за зубами следят индивидуально. Это учреждение. Там делают всем одинаково. По графику. Я сглотнул. — И ты думаешь… — Я думаю, — перебил он тихо, — что этот жмурик был чьим-то забытым ребёнком системы. И если мы найдём, в каком учреждении в те годы проводили такую санацию, — мы найдём имя. Не через базу. Через прошлое. Он наконец посмотрел на меня прямо. — Понимаешь, Марк? Если найду первую жертву, то по цепочке могу выйти на связь между преступлениями. Мотив. Истину. — Ян, — меня осенило, и я поймал в его взгляде сосредоточенность, будто он тоже что-то понимал, но пока не мог это оформить в мысль. — В лагере ведь были детдомовцы. — Я думал об этом, — кивнул он и быстро добавил: — Но все вернулись тем летом, когда предположительно тот подросток был убит. В поисках зацепки я опустил взгляд и уставился на жёлтый свет от духовки, который мягко ложился на линолеум. — Подросток… Мы когда сына Груши подозревали, почему ты не сказал, что он был подростком? Я думал, ему лет двадцать. Ян поднял на меня взгляд и замер. Брови его чуть нахмурились, еле заметно, а руки на моих плечах застыли. — Что? — спросил я и коснулся пальцами его бёдер между своих коленей. — О чём ты думаешь? — Почему я зацепился за «подростка»… Погрешность ведь пару лет может быть. Я молча смотрел на него, будто понимал, к чему он вёл. — Знаешь, я ведь работаю в казино. Это, ну… — я дёрнул плечом и опустил голову, — неофициально. — Нелегально, — уточнил Ян и был прав. Улыбнулся слегка. — Я давно понял. — Ну да… В общем, все охранники у нас — бывшие осуждённые. Больше ведь никуда не берут официально. — Ты это к чему? — Выходцы из детдома у нас официантки — по той же причине. Часто в нормальные места отбирают тщательно и предпочитают домашних, понимаешь? Ян перестал моргать, и его взгляд замер на уровне моего плеча, будто за мной кто-то стоял. — Думаешь, стоит проверить другие потоки? — безэмоционально прозвучал его голос. — За прошлые годы? — Может, он работал там и не числился? Такое может быть? Его взгляд меня тогда напугал. Его губы приоткрылись, но слова долго не вырывались. Я терпеливо ждал, напрягаясь от тишины. Слышал лишь щелчки запекающейся еды в духовке. — Если я просто пробегусь по списку и найду всех, кто числится без вести пропавшими… — Ян опустил руки на мои бёдра, и пальцы вжались плотно. — И… Директор — единственный, кто может сказать хоть что-то. Если припугну его, что он следующая потенциальная жертва, то правда про того загадочного работника кинотеатра может и выльется. Ян дёрнулся с места, делая шаг от меня и разворачиваясь, но я перехватил его запястье и спрыгнул на пол. — Эй, куда ты? — вернул я его к себе, сталкиваясь с его озадаченным взглядом. — В архив. Там списки детей за несколько лет до обнаружения трупа должны быть. — Ночью? Утра не дождётся твой архив? — Марк, убить следующего могут в любой момент, — проговорил он негромко, но я отчётливо расслышал каждый звук. — У моей работы нет графика. — А Нокс? — подло попытался надавить я на больное. — Он привык… — начал тот уверенно, но тут же замолк. — Хотя, блядь, каждый раз совесть мучает. Хозяин я такой же хуёвый, как и отец. — Можно я к себе его заберу на ночь? Он один ведь там, — искренне вырвалось у меня. Я и впрямь не отказался бы от собаки — устал быть один. — Ты серьёзно сейчас? Он хорошо себя вёл с тобой? — Отлично. Я нравлюсь ему, кажется, — пожал я плечами и коснулся пальцами своего затылка. Ян слегка улыбнулся, притягивая меня за ткань тонкого чёрного свитера ближе, и мы врезались грудными клетками. — Мне ты тоже нравишься. Он всегда так резко окунал меня в близость с собой, что я каждый раз терял прежний ритм дыхания. Себя, кажется, тоже терял. — Езжай и ночуй у меня. Хочешь? — проговорил он мне в щёку, касаясь скулы носом. — Я ночью вернусь и разбужу тебя. — Зачем? — приподнял я бровь и повернул голову в сторону, чуть задевая его губы своими. — Чтобы раздеть тебя спящего. Я улыбнулся слегка, выдыхая слишком тепло на его подбородок. — Откуда после всего этого у тебя будут силы меня раздевать? — Ты прав, — чуть качнул головой Ян, но уголок губ выдавал сарказм. — Ложись в мою кровать уже голым. — Я выгуливаю твою собаку, потом прыгаю к тебе прямо в постель без одежды — не дохуя ли? — сказал я, и он не выдержал — растянул рот в улыбке. — Дохуя, если честно, — вздохнул Ян. — Ну хоть раз дай мне вернуться в нагретую кем-то. Я чуть пошатнулся вперёд и накрыл его затылок рукой, почти целуя его, но в последний момент он произнёс на выдохе: — Хочу, чтобы там твой запах застрял. — Перестань, я уже согласен. Ян слегка приблизился, и наши губы сомкнулись. Он целовал медленно, но крепко, и я поверил, что он действительно думал обо мне. Даже когда он ушёл, я всё ещё мог чувствовать его пальцы на своей шее. Сидел за столом один, вилкой неохотно переворачивая горячий картофель и рассматривая, как пар поднимается и чуть щекочет подбородок. Архив был в районе лагеря, и нам было не по пути, поэтому Ян уехал один. Я же в который раз за день заткнул уши наушниками и пошёл на общественный транспорт. Снова проезжал мимо тех же станций, но в обратном порядке, пока слушал плейлисты Дани. Его музыкальный вкус будто остался в том времени, когда мы познакомились, и мне это нравилось. Я прислонился виском к стеклу, наклонив голову в сторону, и засыпал в вагоне трамвая. Люди сменялись, выходили и заходили снова, а я даже не различал их, иногда лениво приоткрывая глаза и снова погружаясь в сон. Туда, куда на автомобиле можно было добраться за двадцать пять минут, я плёлся час с пересадкой. Впервые шёл от остановки к его дому, который видел издали по броским граффити. Уже представлял морду пса, который ожидает хозяина, а увидит снова меня. Иногда я снова слышал в голове холодный тон Яна во время опроса в участке, отчего зубы на секунду сжимались, и в моменте хотелось врезать ему. Потом вспоминал всё остальное, и внутри меня тут же всё успокаивалось. Открыл его дверь ключом с первого раза, будто бывал там миллионы раз до этого, оставил рюкзак на полу и сразу пошёл по коридору к гостиной. Нокс уже ждал меня, просовывая нос через приоткрывшуюся дверь и тщательно вынюхивая, будто сканировал на предательство. Я присел и начал поглаживать его, думая о том, как это классно, когда кто-то ждёт тебя домой. Мы вышли во двор ненадолго. Я выкурил одну сигарету, перекинулся парой сообщений с Глебом и убрал за Ноксом. Пёс вилял купированным, едва заметным хвостом, тыча в меня игрушку-крокодила, которую подарила ему Алия, и я невольно начал замечать её следы по квартире. В ванной стояла её маленькая зубная щётка, на полке был её шампунь, где-то валялись резинки для волос. На кухне я взял коробку с шариками Nesquik и залил их молоком. Телевизор у Яна был больше. Когда искал пульт, наткнулся на чёрный джойстик от новой PlayStation и восторженно вытаращил глаза. Держал дуалшок в ладонях как нечто сакральное. Нажал на кнопку — где-то приятно пикнуло. Синий свет загорелся на одной из полок: консоль была спрятана за подставкой для дисков. Пока она запускалась, начиная едва слышно шуметь, я пальцами обводил ряд пластиковых коробок с разными тайтлами. Нашёл игры и уселся на ковёр у телека, словно дитя. Читал описания, узнавая некоторые проекты, о которых до этого только читал на сайте «Игромания». Dark Souls II. Кажется, у меня даже запястья вздрогнули. Я аккуратно открыл пластиковую коробку и смотрел на диск около минуты, затем так же бережно достал его и вставил в приставку. Игра поглотила меня на несколько часов. Нокс положил голову мне на колено, пока я в позе лотоса, сутулясь, держал в руках джойстик и не отводил взгляда от горящего экрана. Иногда я забирал из пасти пса мяч и кидал в сторону коридора, а тот вскакивал и за несколько прыжков на длинных лапах ловил предмет и приносил обратно. Я иногда психовал от сложности комбинаций, пальцы начинали болеть, как после работы, но сюжет захватывал. Спина затекла, как и ноги, и я улёгся на лопатки на пол и потянулся. Поднял руку над головой и взглянул на часы. Они тоже принадлежали Яну, как и всё вокруг меня в тот момент. Положил голову набок и в тусклом свете торшера и телевизора наблюдал за силуэтом Нокса. Ему подходила зловещая атмосфера игры, и от этой мысли я чуть улыбнулся. Взгляд зацепился за папку на невидимой полке под журнальным столиком. Я чуть нахмурился и потянулся рукой — из чистого любопытства. Зацепил её, и та рухнула на пол. — Блядь, — вырвалось у меня. Я сел на корточки и машинально начал собирать листы, стараясь сложить их так же, как они лежали. Бумага была плотная, не канцелярская из «Пятёрочки». На первой странице — не гербовая шапка и не номер дела, а обычная распечатка без исходящих штампов. Вверху — дата. Ниже — несколько абзацев текста, подчёркнутых карандашом. Это были не материалы дела. Это были выписки. Почерк Яна я узнал сразу — ровный, с лёгким наклоном вправо, с особенной прописной буквой «в». Поля исчёрканы короткими пометками: «время не сходится», «проверить алиби», «повтор позы?». Я замер. Под листами лежала прозрачная папка с фотографиями. Не оригиналы — ксерокопии, чуть зернистые, с обрезанными краями. Ни печатей, ни служебных отметок. Просто чёрно-белые изображения. Я сглотнул и перевернул одну. Озеро. Ночной снимок. Луч фонарика вырывает из темноты неровное очертание тела. То самое, которое я пытался забыть годами, и вот оно снова мелькало передо мной. В носу откуда-то появился тот же запах леса, влажности и сладковатой гнили. Он обволакивал меня изнутри, и к горлу подступил ком. Я выдохнул и перевернул следующий снимок, сначала даже не поняв, что именно вижу. Там была изображена комната — узкая, жёлтый свет под потолком, облупившаяся стена и стол, подвинутый к ней вплотную. Всё выглядело так буднично, что на секунду мозг отказывался соединять это с тем, что произошло. Грушевский сидел за столом. Не лежал, не свалился на пол — сидел, будто просто задержался там после трапезы. Перед ним тарелка с жирными остатками еды, хлеб, разломанный руками, открытая бутылка. Это всё напоминало натюрморт. Почти аккуратный. Я наклонился ближе и только тогда заметил, что рот у него приоткрыт неестественно. Между зубами застрял смятый кусок хлеба — не как если бы он ел, а как если бы его туда вдавили. Взгляд был направлен чуть вверх, и в глазах не читалось ни ярости, ни боли — только странное, застывшее удивление, будто он до последнего не верил, что это происходит всерьёз. На втором фото было видно больше — шею, кожу под челюстью, те тёмные следы, которые легко принять за тень, если не знать, что искать. Ни опрокинутых стульев, ни разбитой посуды, ни следов паники. Всё вокруг выглядело почти правильно. Слишком правильно. Словно кто-то нарочно оставил его за столом, среди хлеба и вина, как часть какой-то постановки. Я почувствовал, как пересыхает горло. В голове всплыли слова из папки — «Подозрение на аспирацию желудочного содержимого». Но это не было похоже на случайность. От этого становилось жутко. Не от вида мёртвого тела — от мысли, что кто-то продумал даже это. Хлеб. Вино. Свет лампы. И лицо, на котором застыло не страдание, а изумление. Я перевернул фотографию обратно, но ощущение тесноты в горле не исчезло. Невольно вспомнил, как Ян на кухне сказал «спектакль». Под фотографиями лежал лист с таблицей. Фамилии. Даты. Напротив некоторых — короткие пометки: «умер», «убит», «алкоголь», «инсценировка?». Две фамилии были аккуратно вычеркнуты. Третья — обведена. Директор. Касимов Анатолий. Сердце неприятно толкнулось в груди. Я перевернул ещё лист — распечатка заключения судмеда, без подписи и печати, только текст. Под этим — ещё одна пометка: «2001–2003 — санация?». Это не было «делом». Это был его мозг, выложенный на бумаге. Его личная рабочая схема. Нитки, которые он пытался связать между собой. На ещё одном снимке через зернистость распечатки я рассмотрел зал. Зеркало во всю стену, тяжёлые шторы, длинный стол сбоку. Свет в помещении был выключен, и единственным источником оставалась настольная лампа — её жёлтый луч бил прямо в лицо Риммы Равилевны. Она сидела на полу перед зеркалом. Не лежала. Не была отброшена. Сидела, как будто её аккуратно разместили в эту позу. Голова чуть поднята, глаза открыты. В отражении — те же глаза, только пустые. Лампа была направлена так, будто её специально развернули. Свет не освещал комнату. Он освещал её лицо. Как на допросе или исповеди. Я почувствовал, как по спине пробежал холод. Перевёл взгляд вниз и заметил на распечатке карандашную пометку Яна: «Она должна была увидеть что-то. Себя?» Снизу выскользнул маленький листок — сложенный вдвое. Я машинально развернул его, читая рваные мысли Яна в записях. Коваль Виталик 22:48 — последняя активность. Смерть в интервале 22:40–23:10. Совпадение? Закирова 2:26 — время на остановленных часах в зале. Батарейку вытащили. Смерть могла наступить в интервале ориентировочно с 02:00 до 04:00. Грушевский 21:34 — часы на руке стоят. Совпадает с интервалом. Случайность? Смерть около 21:00–22:00. Ниже — столбик цифр. 22:48 2:26 21:34 Под ними — варианты: 22+4+8 = 34 2+2+6 = 10 21+3+4 = 28 Зачёркнуто. Рядом — буквы: 22 = Ф 2 = Б 21 = У ФБУ — зачёркнуто. 48 = ? 26 = ? 34 = ? Ещё один вариант: 2:26 = 2×26 = 52 21:34 = 55 22:48 = 70 Зачёркнуто. Слова не складывались. Логика ускользала. Я почувствовал странное облегчение — если Ян не мог расшифровать это, значит, это не было очевидной мистикой. Это была попытка найти систему там, где её могло и не быть. Но три времени на одной странице — слишком аккуратно выписанные — не выглядели случайностью. Я медленно положил лист обратно. И вдруг понял, что если это код, то его оставляют не полиции. Его оставляют кому-то, кто поймёт. Я закрыл глаза на секунду. Он не таскал домой улики. Не выносил протоколы. Он просто не мог выключить это. Даже здесь. Я аккуратно сложил всё обратно, выравнивая края, будто от этого зависело что-то большее, чем порядок на столе. Засунул папку под журнальный столик туда же, откуда она упала, и откинулся спиной к дивану. Нокс поднял голову и тихо фыркнул во сне. Я смотрел в темноту потолка и не мог перестать видеть застывшие взгляды на распечатках снимков. Груша ведь был добрым, хоть и чудаковатым — кто и за что мог его… так? А заведующая что могла натворить? Она была строгой, но не более. За это ведь не убивают. Вышел на балкон и закурил. Рама пластикового окна легко отворилась, и я поставил на неё локти, чуть склонившись вперёд. Передо мной открывался вид на улицу, где спокойно проезжали машины и кое-где мелькали макушки людей. Мир казался мне маленьким с девятого этажа. По ощущениям я будто был над всеми, но не для того, чтобы лицезреть и что-то понять — понимание не приходило. Я запомнил числа и прокручивал их в голове снова и снова. Может, геолокация? Начал вбивать цифры по очередности, складывая в десятичные градусы. Первые три убийства — 22.4802, 26.2134. — Конго? — усмехнулся я и закатил глаза. — Бред какой-то… Казань была примерно на уровне пятьдесят пятого градуса, а пятёрок во времени не было вовсе, и я понял, что банальная теория из фильмов тут не работала. Это было что-то другое. Я наблюдал за тем, как загорались и тухли окна в рядах домов передо мной, и думал, как он, чёрт возьми, так работает? Вечные смерти и неизвестность. На нём лежит призрачный груз ответственности за жизни других, и я бы точно не смог спать спокойно. Спал ли он? Когда закончил с игрой и душем, устало упал в холодную постель. Простыни слегка пахли его телом, или мне так хотелось думать. Я позвал к себе Нокса, но он не стал запрыгивать, и я понял, что Ян приучил его спать только на своём месте. Мне пришлось подвинуть его огромную мягкую лежанку к кровати, и когда тот улёгся, я касался пальцами его головы, свесив руку, и погружался в сон. Слышал лишь сопение рядом и приглушённый шум улицы из приоткрытого окна, который постепенно растворялся в моих тягучих мыслях. Не думать об убийствах не получалось. Я пытался представить того, кто мог повесить Виталика, задушить заведующую и безобидного Грушу, и в голову лезли образы маньяков из фильмов. Этот нелюдь, должно быть, чёртов псих, и я был уверен, что сам бы в своём окружении заприметил такого ублюдка. Мне причудился запах, но я не сразу понял, что это. Воздух был густой, неподвижный, как если бы его не проветривали годами, и я замедлил шаг сам собой. Куда я шёл? Сначала я услышал не людей — свечи. Тонкое потрескивание фитиля. Где-то в глубине тихо звякнул металл — может, кто-то поставил подсвечник неровно. Шаги по каменному полу отдавались гулко и почему-то слишком громко, будто я вторгся туда, где звук не должен быть резким. Запах воска будто оседал в лёгких. Тёплый, сладковатый, словно расплавленный мёд, только этот не придавал уюта. Ладан — терпкий, дымный, с горечью, от которой хотелось вдохнуть мельче. В нём было что-то смолистое, старое, как если бы горела не только трава, но и время. Я втянул воздух глубже и вдруг ощутил лёгкий металлический привкус на языке, будто запах имел вкус. От него хотелось либо опустить глаза, либо говорить шёпотом, даже если рядом никого не было. Где-то впереди кто-то перекрестился — ткань рукава тихо зашуршала. Вдалеке шёпотом читали слова, и они сливались в монотонный гул, похожий на дыхание самого здания. Я стоял у входа и не двигался, привыкая. Церковь пахла не только дымом и воском, но и странным... ожиданием. И чем-то таким, перед чем внутри непроизвольно выпрямляешь спину. — Ну же, — знакомый голос в стороне. Отец. Он укоризненно смотрел на маму, которая почему-то медлила. На её голове был чёрный платок, а глаза показались заплаканными. — Мама? Что случилось? — выдавил я, но они оба проигнорировали меня и пошли вглубь церкви. Я последовал за ними, опустив голову и пряча руки в карманы, а когда оба остановились, я едва не столкнулся со спиной мамы. Вынужденно поднял глаза и увидел, что все как один куда-то смотрят, и повернул голову. Потолок стал намного выше, будто стены выросли прямо перед нами, а на одной из них — огромное распятое тело. Я широко раскрыл глаза, судорожно метясь взглядом по бедняге и пытаясь не узнать его, а понять суть. Когда увидел лицо с потёками крови на щеках, то не сразу узнал себя самого. На голове был терновый венец. Тело худощавое, болезненное, а в запястьях — гвозди. — Что же ты наделал, сынок? — всхлипнула мама передо мной, и я не выдержал, обходя её стороной. — Эй, я здесь ведь! — завопил я, но что отец, что мать — оба смотрели сквозь меня. — Вы слышите? Моя рука потянулась к маме, но когда пальцы коснулись её плеча, оно растворялось, подобно сигаретному дыму, исчезая прямо на моих глазах. Я окаменел, лишь поворачивая голову на пение в стороне и видя священника, который монотонным голосом напевал за моё упокоение. Мама тихо просила у Бога упокоения моей души, а отец молчал, опустив голову, будто даже после моей смерти ему было за меня стыдно. Священник кадил ладаном с характерным тихим скрипом цепочек; шорох его шагов прорезался сквозь затихшие толпы безликих прихожан. Я ощущал себя пустотой, и никто не обернулся ко мне даже после того, как я крикнул громко: — Что с вами со всеми не так! Я жив ведь! Отец покрестился, не глядя ни на меня, ни на мою распятую копию на гигантской высокой стене. Я же поднял голову и просто смирился, будто присоединяясь к отпеванию себя же. Угли в кадиле тихо потрескивали, рясы шелестели при движениях, а я не отводил взгляда от себя же умершего. Пространство будто только расширялось вокруг, и я подумал: где это у нас такие огромные храмы? Я оглянулся вокруг, пытаясь присмотреться к лицам людей, но взгляд не мог зацепиться за детали, и я вдруг понял, что это сон. Снова поднял голову и вместо себя распятым увидел уже Виталика. — Что за…? Резко развернулся на месте и пошёл к выходу. Шагал быстро, а дверь будто не приближалась ко мне, и я вспомнил, что, чтобы проснуться, нужно убить себя. Моё внимание привлёк невысокий металлический столик в стороне. Икона с изображением Христа во гробе в центре, а перед ней — песочница с отверстиями для свечей. Пламя дрожало от сквозняка, и воск пах всё сильнее, пока я приближался к огню. Люди там не задерживались надолго — подходили, шептали что-то и уходили. Я вытянул руку вперёд и остановил ладонь прямо над маленьким пламенем, но боль не беспокоила. Ничего вообще не беспокоило, будто я и впрямь умер. Обе руки замерли над горящими свечами. Я наблюдал за тем, как пламя окутывает мои пальцы, и когда те загорелись, в глаза ударила вспышка. Слишком ярко. Глубокий вдох ощутился как удар в солнечное сплетение. Я резко оторвался лопатками от постели, сжимая край одеяла пальцами и предпринимая попытки вдохнуть снова и снова. Оглянулся — тёмная комната вокруг. Свет из окна был совсем тусклый, и мне даже не удалось рассмотреть стены. Я повернул голову набок и заметил что-то, стоящее в дверном проёме. Пришлось чуть ссутулиться и прищурить глаза, чтобы что-то рассмотреть. Это нечто шевельнулось, и вырисовался силуэт, отчего моё дыхание тут же сбилось. Я раскрыл глаза шире и начал пятиться по постели назад. Мужская фигура приближалась. Я спрыгнул с кровати и столкнулся спиной с подоконником. Вокруг было настолько темно, что в какой-то момент показалось — я потерял из виду силуэт. Но я знал, что мне не показалось, и с замиранием сердца ждал, когда тень проявится снова. В окне за моей спиной зажёгся свет. Белый, яркий, даже слишком, и я смог рассмотреть пустую комнату. Свою комнату. Там висели плакаты любимых групп, стоял старый пузатый компьютер на рабочем столе, а школьные учебники так же лежали стопками у клавиатуры. В углу на потолке что-то начинало расширяться. Чернота. От ужаса моё дыхание замерло, но я не двинулся, а лишь наблюдал за тем, как стены заполняло что-то похожее на полиэфирную смолу. Она поблёскивала слегка, стекая вниз к полу лениво, неспешно, ведь я всё равно никуда не убежал бы. Добиралась до меня по полу, и я начал захлёбываться паникой, хватаясь за подоконник, пока что-то не начало прикасаться к моим плечам. Кто-то будто сжимал их сзади, но обернуться я не мог — оцепенение сковало тело. — Марк? Моё имя прозвучало слишком чужеродно. Смола застыла почти у моих ног. Я поднял голову, и кто-то окликнул меня снова. И ещё раз. Я приоткрыл глаза медленно, сначала увидев приоткрытое окно и яркую луну за ним. Свет казался размытым, и я потёр лицо дрожащими пальцами. Тяжесть чужой руки на животе пришла не сразу, и когда я ощутил движение, то дёрнулся испуганно, попытавшись убрать её от себя так, будто заметил на себе паука. — Ты чего такой нервный? — голос прямо за спиной вернул меня на землю окончательно. Я лежал на боку, за мной — Ян. Когда лёг на спину, заметил контур его лица в сумеречном свете спальни. Замер и просто рассматривал его. Сознание постепенно вытесняло сны, и дышать становилось чуть легче. — Что ты смотришь? — кажется, чуть улыбнулся он, подпирая свой висок кулаком и глядя на меня в ответ. — Сон хуёвый? Я кивнул слабо. — Сколько времени? Ты только пришёл? — Да, только пришёл, — его рука медленно обняла меня поперёк. Пальцы гладили рёбра под тонкой тканью футболки, и это удивительно быстро успокаивало меня. — Час ночи примерно. — Ну, ты хоть выяснил что-то? — сонно спросил я, ощущая тяжесть в локтях, как только попытался лечь набок к нему лицом. — Списки детей из детдомовского корпуса за три потока до обнаружения тела составил. Запросы сделал. Остаётся только ждать. — Ждать чего? — Совпадений, — негромко ответил он. — Числится ли кто-то исчезнувшим. Я опустил взгляд по его шее, замечая, что он уже снял рубашку. Лежал передо мной в домашнем, кажется, и я дотронулся до его бедра, нащупывая в темноте ткань спортивных шорт. Ян накрыл мой затылок рукой и приблизился лицом к моему, почти поцеловав, но в последний момент шёпотом сказал в губы: — Ты не злишься ведь, что я так резко сорвался? Наши губы соприкоснулись, и я легко поцеловал его первым. От движения пальцев на затылке мои плечи расслабились, а в груди, наоборот, что-то сжалось. Я целовал его медленно и долго. Губы переместились на его шею, лениво двигаясь по коже, пока я вдыхал запах его тела. Он чертовски быстро забирал у меня все поводы для тревоги своим присутствием. И от этого становилось ещё страшнее, чем от моих снов. Я накрыл его бедро одеялом и собой, нависая сверху, и перестать касаться его мне не хватало сил. Ян дышал глубже меня, ровнее, и мне нравилось улавливать его ритм. Его взгляд я ощущал на себе даже в темноте, когда уткнулся лбом в его лоб. Мои губы приятно устали от поцелуев, но прервался я не поэтому — он накрыл ладонями моё лицо и заставил замереть. — Жаль, у меня изголовье кровати не кованое — пристегнул бы тебя к нему, — раздался его голос шёпотом, и на мокрых губах воздух из его рта был довольно ощутимым. — Если честно… — начал я и запнулся, приподнимаясь на локтях чуть выше над его лицом, чтобы получилось отвести взгляд хоть на миллиметр от его глаз. Это был единственный путь отступления от того, что я собирался сказать. — Помнишь, ты спрашивал, боюсь ли я тебя? Его пальцы прокатились по моим скулам, ладони опускались по шее ниже, но взгляд не отпускал моих глаз. — Помню. Я вдохнул глубже прежнего, и локти напряжённых рук выдали моё волнение, поэтому я заговорил тише, чтобы голос тоже не дрогнул: — Начинаю бояться. Он сразу ничего не ответил, выдержав паузу. — Почему? Ладонь опустилась по моей грудной клетке, оставаясь в центре, и я сам ощутил, как предательски быстро и сильно колотилось моё сердце. Оно меня выдавало. Ян понял всё ещё до того, как я решился произнести это. — Я безнадёжно пытаюсь не вспоминать о тебе слишком часто, но от этого думаю о тебе почти постоянно, — вырвалось из меня на удивление ровно, будто я репетировал это заранее. — Видеть тебя постоянно хочу, и заткнуть это желание в себе оказывается так… сложно. Ян сглотнул. Я услышал это чётче своего голоса. Мне хотелось не умолкать, лишь бы не услышать от него что-то холодное. Тишина устроила бы меня больше в тот момент. — Тоже думаю о тебе постоянно, — сказал он так же тихо, как я звучал до него. — Не помню, когда в последний раз меня так яро тянуло к кому-то. — Тебя это не пугает? — Пиздец как пугает, Марк, — его рука наконец двинулась по моей груди ниже, напоминая о себе. — Но я нихуя не могу с этим поделать. Внутри меня что-то будто загоралось в тот момент. Как ярость, но немного приглушённее. Я опустился к его лицу и в этом надломе просто поцеловал его губы. Я отчаивался. Переставал бороться с тем, что росло внутри меня. Я вязнул в нём, как в тягучем болоте. Провалюсь — и пусть. Не выберусь — и ладно.