Так нельзя

В этот раз я выбрал город. На экране мелькали улицы, подъёмы, люди с размытыми лицами. Дорожка подстраивалась под рельеф — приподнималась, увеличивая сопротивление. В какой-то момент ноги начали приятно отзываться нагрузкой. В наушниках треки сменяли друг друга, и я двигался вперёд, будто это были мои шаги по чужому городу. Мои руки не сжимались в кулаки. Я принимал усталость, которая разливалась от грудной клетки. Я не задыхался. Ритм моей пробежки отображался кривой линией на мониторе, то возрастая и вынуждая меня из последних сил выжимать из себя остатки, то падая. Когда я спрыгнул с дорожки, мне показалось, что мир на мгновение стал слишком медленным. Ноги почти не чувствовали пола, будто я шагал по вате. Я взял бутылку с водой и пошёл по спортивному залу мимо тех, кто занимался на тренажёрах, сидя и поднимая грузы. Некоторые смотрели на меня, но многие даже не обращали внимания. Я остановился у зеркала в раздевалке и, делая глотки прохладной воды, рассматривал свои худые ноги с выпирающими мышцами. Вены на руках тоже проступили. Похоже, я переборщил с полуторачасовым кардио. В душе почти никого не было, и я встал лицом к стенке, вытягивая руки вперёд. Холод от плитки проходил через ладони по рукам, пока я слушал звук воды, бьющейся о мои плечи и пол. Глаза закрылись не от усталости — от желания уснуть. Погрузиться в сон, чтобы перестать думать хоть на секунду. Думать о том, что мне делать со своей жизнью дальше. Работы у меня больше не было. Я всего неделю не ходил никуда по вечерам, а спать по несколько раз в день, пытаясь забыться, уже вошло в привычку. Но я дал таким образом себе время отдохнуть, хотя уже жалел об этом. Свободное время казалось мучительно вязким. Я пытался занять его чем угодно — музыкой, сном, бегом — но мысли всё равно возвращались к одному и тому же. К пустоте, в которой я всё ещё не мог за что-то зацепиться. Обмотав бёдра полотенцем, я вышел из душевых и достал из шкафчика свой мобильный, который противно завибрировал ещё до того, как я взял его в руку. Разблокировал и тут же прочитал уведомление из социальной сети: «Привет, ты видел это?» — входящее от Дамира. Я перешёл по ссылке и открыл статью в подслушке нашего города. «В лагере под Урманче продолжается расследование убийств…» Я быстро пробежал глазами по знакомым деталям смертей работников лагеря. Там упомянули сына Грушевского — он лишний раз подчеркнул, что репутация у его отца была хорошей и даже «безупречной». Я всё это уже знал и сначала хотел вернуться к переписке и ответить Дамиру, что, увы, не понаслышке знаю обо всём этом, но в последнем абзаце длинного поста мелькнуло моё имя, и взгляд невольно задержался. Мои пальцы сжимали телефон всё сильнее, пока я читал о том, что единственным подозреваемым следствия был именно я — Марк С. «Тот, кто по стечению обстоятельств нашёл труп в озере за территорией». Это было сказано будто с намёком на то, что это вовсе не было совпадением — будто не зря именно я наткнулся на тело тогда. Прямо там не говорилось, что меня подозревали не зря, но строки были пропитаны намёками. Я открыл комментарии. «Таких, как он, сразу сажать надо.» «Нашёл труп — ага, конечно. Случайно, блядь.» «По глазам было видно, что псих.» — комментарий от человека, которого я и не узнал вовсе. Незнакомые мне люди говорили это друг другу, но я читал так, будто обращались прямо ко мне. И в какой-то момент ощутил, как к горлу подступил ком. На секунду я забыл, что это не я. И этой секунды хватило. «Да я его знаю вообще. Он из Казани. Учился со мной. Сафин.» — недавний комментарий от пользователя с именем, которое тут же отозвалось во мне воспоминаниями. Моё дыхание замерло. Эльдар. Человек, которого я называл школьным другом. Он указал на меня, назвав моё имя для тех, кто ещё не знал, о ком именно шла речь в посте. Теперь знали все. «Вы правда знали его лично?» «ОН ДОЛЖЕН СЕСТЬ.» «Жаль, что отменили смертную казнь.» Грудную клетку сдавило так, что челюсти невольно сжались. Я открыл страницу бывшего друга. Там были фотографии уже с другого района, с другой девушкой, с машиной. Ничего особенного, но его непринуждённость злила меня только сильнее. Он жил спокойно, а моя жизнь вдруг рассыпалась, наполняясь сообщениями от давних знакомых, бывших одноклассников и просто людей, которые с трудом меня помнили и которых я уже давно стёр из памяти. Они спрашивали одно и то же. «Это правда?» «Ты был там?» «Это ты сделал, тихоня?» Ни одного имени в уведомлениях не осталось прежним. Но удалить страницу значило бы сдаться, и я нарочно оставил сообщения открытыми. Каждый раз, когда телефон вибрировал в кармане, плечи невольно поднимались. Будто меня звали по имени. Теперь я пил только чай, и даже окрашенная вода от дешёвого пакетика чёрного «английского» в чашке дрожала, когда от злости подёргивались запястья. Я ловил себя на том, что прокручиваю одно и то же. Разговоры, которых не было. Вопросы, на которые пришлось бы отвечать. И каждый раз — лагерь. И каждый раз — оправдываться. Меня не удивил звонок в дверь тем вечером — я знал, что рано или поздно мама придёт ко мне. И где-то в глубине души мне этого хотелось. Когда я увидел её на пороге, в горле сразу встал ком, тяжестью опустившись куда-то в грудь. Мне стало сложно сдерживать то, что я всё это время держал внутри: слабость, страх, усталость. Я опустил голову и сглотнул, а мама просто сделала шаг ко мне и обняла. Мне показалось, она впервые поняла меня. Хотя бы на миг, хотя бы на йоту. В глазах защипало, когда я коснулся её спины в пальто ладонями. — Сынок, ну как ты? — тихо спросила она, и её голос показался мне тогда удивительно мягким. Мы переглянулись, когда она отпустила меня. Её руки задержались у меня на плечах чуть дольше, будто она пыталась удержать меня от чего-то. — Это ведь всё неправда, что они пишут? Я отрицательно помахал головой, не сводя с неё глаз, но боялся увидеть там недоверие. Однако мама сразу кивнула и тихо добавила: — Я бы никогда не поверила в эту ложь. Мы прошли на кухню. Как в старые времена, я сел за стол и просто слушал, как она доставала чашки из шкафчика, включала чайник и звенела ложками. Стук дверцы кухонного шкафа на миг унёс меня обратно к бабушке. Она любила чёрный чай с молоком. Я смотрел на маму, а видел её — в фартуке, с редкими волосами, собранными в гульку. Бабушка всегда шаркала тапками по линолеуму и, когда обжигалась или роняла что-то неловко, улыбалась и приговаривала: «вот собачка». В её голосе никогда не было ни намёка на раздражение или злость — даже «собака» звучало у неё ласково. — Я свечку за тебя поставила. Тихий голос мамы вырвал меня из воспоминаний. Я ничего не ответил, лишь посмотрел на её руку, аккуратно держащую чашку с кипятком. Она поставила чай на стол рядом со мной — заварила мне зелёный. Я поблагодарил её, но не уточнил, за что именно, и она села рядом. Не напротив — рядом, и мне на секунду показалось, что сейчас разговор может получиться. Впервые за долгое время. — Господь всё видит. Ты — невинная душа, Марк. Люди это тоже поймут, и им будет стыдно. Мне удалось медленно кивнуть. — Сын, ты какой-то… потухший. Это из-за того, что они говорят? Я потянулся за чаем, подвигая чашку ближе и сдувая поднимающийся пар. — Всё нормально, — негромко ответил я после короткого молчания. Мама вздохнула, и я заметил, как она непринуждённо поправила рукава вязаного свитера, бережно обтягивавшие её тонкие запястья. Это был типичный жест для неё, по которому я бы узнал её среди тысяч женщин — просто по силуэту. Мы почти не разговаривали, словно оба понимали, что слова могли бы разрушить ту связь, которая возникала между нами. Наши взгляды на жизнь слишком разнились, но это не отменяло того, что и она, и я нуждались друг в друге слишком отчаянно. Мама просто была рядом, и мне было этого достаточно. Я вышел с ней поздним вечером после звонка отца — он уже ждал её дома, и она не перечила ему. Мы шли молча по району, иногда переглядываясь. Она рассказывала о соседях, об их глупых ссорах из-за того, что кто-то прикармливал бродячих собак, а я лишь слегка улыбался и кивал, внимательно слушая её и пряча подбородок в вороте куртки. Меня успокаивала эта непринуждённость, и даже холодный ветер в лицо обжигал не так сильно, как обычно. Когда она обняла меня перед подъездом, я на секунду представил, что если бы отца не было, я мог бы пойти с ней. Мы бы сели перед телевизором в зале и включили что-то о природе, чтобы не ссориться при просмотре чего угодно, ведь даже на обычные конфликты в ток-шоу у нас были слишком разные взгляды. Возможно, я уснул бы прямо на диване, а она накрыла бы меня пледом и сама пошла спать. Но когда тяжёлая металлическая дверь подъезда закрылась за ней, я остался один под фонарём. Вставил наушники и пошёл по той же дороге обратно, но теперь слушал не голос мамы, а музыку. Любимые мелодии успокаивали меня не так, как её присутствие, но с ними я мог выдохнуть и просто быть собой. Стоило ей уйти, и всё снова стало тише, чем нужно. Свет супермаркета заливал дорогу и слепил глаза. Захотелось поесть чего-нибудь дома, и я зашёл в магазин, где бывал сотни раз в детстве. Там многое изменилось — ряды, вывески, лица. Но цвета остались прежними, и мне казалось, что я снова подросток, пришедший за хлебом по поручению родителей. Я склонился над холодильником с полуфабрикатами и, пока выбирал между пельменями и хинкали, в кармане в который раз завибрировал мобильный. Я не удержался и посмотрел. Увидел новое сообщение от Дани. «Эти идиоты реально тебя подозревают в чём-то, или это просто нелепые слухи?» Я ничего не ответил — просто сунул телефон обратно в куртку и поднял глаза, замечая на себе косые взгляды двух подростков. Девушки тут же отвернулись, но мне начало казаться, что они обсуждали меня. Они тоже могли прочитать обо мне в соцсетях. Могли найти меня «ВКонтакте». И чем дольше я стоял, тем сильнее это ощущение липло. Опустив голову, я уставился на ценники, забыв о том, зачем вообще остановился. Сделал шаг назад, развернулся и быстрым шагом пошёл к кассам, чтобы поскорее сбежать оттуда. Толкнул плечом людей в очереди, промямлил «извините», но не обернулся и не посмотрел на них, будто я уже стал для них кем-то другим. Их взгляды липли к спине, и я накинул капюшон сразу, как только вылетел из супермаркета на улицу. Пошёл быстро по подтаявшему снегу прочь от яркого света. Кроссовки слегка скользили, но я не останавливался, пока полностью не погрузился в тень осеннего вечера, и только тогда смог замедлиться. Ноги побаливали от напряжения, пока я шёл по заледеневшей дорожке, словно по минному полю. Каждый шаг мог оказаться фатальным, а я ведь даже ничего не мог толком рассмотреть перед собой, но внутри меня стало чуть тише. Звонок с неизвестного окончательно выбил меня из равновесия, и я зацепился рукой за ближайшую лавочку, едва не падая в эту кашу из снега и воды, по которой до меня прошлись сотни людей. Я рухнул на деревянную лавку, а ладонь прилипла к металлу — холод обжёг. Я тут же достал из кармана телефон. — Алло, — проговорил я с лёгкой одышкой в микрофон наушников, возвращая руку с телефоном в карман. — Марк? — спросил женский голос. Я не сразу ответил. — Да. Кто это? — Это Надя. Что-то внутри меня сжалось, и я молчал дольше положенного, не успев ничего сказать, как меня перебили. — Приходи, когда время будет. Поговорить нужно. — Чт… Ты что-то вспомнила? — я снова непроизвольно схватился за ледяной металл, пытаясь встать на ноги, и тут же отпрянул, аккуратно поднимаясь самостоятельно. — Мне кажется, Кот нервы свои перед тобой обнажил, и ты поэтому так резко сбежал, — говорила Надя, попутно делая что-то ещё — я слышал шорох и шаги. — С ним бывает… сложно. — Всё в порядке, я понимаю его реакцию. — В любом случае, у меня для тебя есть кое-что. Приходи в любой день после четырёх. — Завтра? — Договорились. Когда она сбросила, я неспешно шёл по той же дорожке через парк, и ветер показался мне попутным. Воздух больше не бил в лицо, а словно подталкивал в плечи. Впервые за всё это время внутри что-то сдвинулось, будто я пробирался к истине. К чему-то, что снимет подозрения с меня; что станет причиной увидеть его снова. Я шёл медленнее, но увереннее, и подошвы реже скользили по подло скрывающемуся льду под тонким слоем мокрого снега.

***

Сигарета потухла так, что я даже этого не заметил. Когда снова затянулся — ничего не почувствовал. В свете дня я не разобрал, полностью ли она дотлела, и просто достал зажигалку из кармана, остановившись за домом, к которому шёл. Теперь район не казался таким одиноким и отчуждённым — в солнечном вечернем свете даже серое здание с облупившейся краской выглядело презентабельнее. Я поднял голову, щурясь от яркого света и рассматривая многочисленные окна. Они казались мне чудаковато разными. Большинство были со старыми деревянными рамами, а за ними виднелись тонкие тюли и разноцветные шторы. Я поймал себя на том, что слишком долго рассматривал их, будто искал среди них своё. — Ты слышишь это? — Да нет там ничего, Марин. — Я тебе говорю, что-то пищит! Повернув голову, я увидел двух девчонок и задержал на них взгляд. Обе были в чёрных шапках и мешковатой одежде и на секунду показались мне почти одинаковыми. Одна была в солнцезащитных очках. Она подошла ближе к мусорным бакам, присела рядом с ними и будто прислушалась к чему-то. — Марин, погнали, — возмутилась та, что стояла в стороне. Девушка в очках осталась на месте на пару секунд, вскоре поднимаясь и делая шаг назад. Она несколько раз обернулась, и мне показалось, что ей было тяжело уходить. Я оставил сигарету в губах и подошёл ближе. Послышался тихий свист ветра, отдаляющиеся шаги девушек по заснеженной дороге и… что-то ещё. Писк. Не одиночный, а повторяющийся. Я тут же вытащил сигарету изо рта, затянулся пару раз и кинул её в сугроб. Подошёл ближе к одному из баков, пытаясь понять, откуда идёт звук. — Стой, Рита! — вскрикнула одна из них за моей спиной. — Он тоже что-то слышит! Обе подбежали ко мне — одна быстрее, другая — шагом, будто недоверчиво. — Чувак, — обратилась ко мне Марина, кажется, — ты тоже слышишь этот странный звук? Мы с ней переглянулись — девушка оказалась ниже меня на голову. Солнце отражалось в тёмном стекле её очков, и я заметил длинные ресницы, когда она повернула голову к источнику писка. — Слышу, — слегка кивнул я и перевёл взгляд на металлический, поржавевший мусорный контейнер. — Да вы гоните оба, — проворчала девушка сзади. Она встала по другую сторону от меня, и мы трое замолчали, прислушиваясь к чему-то, что могло нам только казаться. — Не слышу, хоть убейте, — снова возразила Рита. — У тебя есть сига? Я взглянул на неё, молча достал пачку и протянул вместе с зажигалкой, лишь бы она не мешала слушать. Этот звук тянул меня, но я сам до конца не понимал почему. — Может, это насекомое или… мышь? — предположила Марина, поправляя капюшон толстовки под курткой, скрывающий её тонкую шею. — Мне кажется, мышь бы не пищала так, — ответил я негромко перед тем, как наклониться и достать из-под контейнера деревянную палку, напоминавшую ножку от стола. — У тебя дома есть совок или что-то такое? — Совок? — переспросила Марина, задумываясь. Они переглянулись с подругой, прежде чем вторая продолжила: — Ну, тут перчатки ещё нужны, если вы собираетесь перерывать эти отходы. — Можешь принести? — попросила более высоким голосом Марина. — Боже, ладно, — выдохнула она, и я услышал за спиной её шаги, пока доставал первый мусорный пакет из бака. — Но если там нихуя нет и мы просто так перед окнами позоримся — с вас обоих по пачке парламента! — Ты можешь молча принести то, что просили? — обратился я к ней спокойно. — Мою пачку оставь себе. Она хмыкнула и пошла по заснеженной, недавно прочищенной дорожке под домом, вскоре скрывшись за его углом, а мы продолжили бережно доставать из контейнера пакет за пакетом. Некоторые были завязанные и более-менее чистые, но Марина всё равно кривилась. Я лишь представлял, что это такой же мусор, какой обычно выношу я — упаковки от молока и йогурта, пакеты от хлеба и, возможно, остатки еды. Я просто отключил мысли. И продолжил. — Фу, воняет, — в очередной раз прокомментировала Марина. — Тут что, тушёнка годовалой давности? — Не нюхай, дыши ртом, — подсказал ей я, замечая, как кто-то выглядывал из одного из окон, но я не перестал тянуться за следующим пакетом. Мы застыли в какой-то момент, окружённые мусором, и снова прислушались. Этот звук становился всё громче, и мы всё увереннее прорывались к истине. — Держите, — сказала Рита, когда вернулась с ведром, совками и резиновыми перчатками. Я тут же снял куртку, кинул её на снежный сугроб и натянул перчатки на руки, а обе девушки уставились на меня. Перевернул ведро, встал на него, придерживаясь за бак, и начал доставать оттуда очередной мешок с отходами. Передавал Марине, а та клала их на землю, чтобы пакеты не порвались. В очередной раз цепляясь за белый пакет из всем известного супермаркета, я поднял его и замер, слушая писк, который доносился прямо из него. Рита переменилась в лице — в тот момент она окончательно поверила нам. Я спрыгнул с металлического ведра на землю, и оно гулко ударилось о контейнер. Опустил пакет и переглянулся с Мариной, которая тоже присела напротив. Мы бережно открыли полупустой пакет, достали оттуда несколько свёртков старой грязной ткани, а на дне — источник шума. Три плачущих новорождённых котёнка лежали в полиэтиленовом пакете, и я не сразу понял, что вижу. Уж точно не ожидал обнаружить там нечто подобное. В груди что-то резко стянуло. Марина плакала, поправляя очки и протирая щёки снова и снова пальцами, пока я доставал котят из пакета, аккуратно укладывая их в свою куртку. Один был чёрно-белый, второй — чёрный, а третий — белый. Рита просто стояла в стороне в ступоре, а вскоре начала возмущаться, повторяя, что невозможно быть такими мудаками и вот так оставить животных мучиться на дне мусорного бака. Я же смотрел в их ещё закрытые глаза, поджатые маленькие лапы и тонкие хвосты и думал, как легко кого-то можно выбросить. Кажется, кто-то ещё выглядывал из окон. Рита выкрикивала знакомым о том, что мы нашли на дне бака и что мы не просто так рылись в отходах, а мне было всё равно, что там они подумают. Я слушал лишь крики котят и понимал, что теперь у этих троих есть хотя бы шанс выжить. Я отдал свёрток с новорождёнными комками Марине, которая прижала их к себе крепко и пошла по тропинке к дому, еле перебирая ногами в белых кроссовках, сливавшихся со снегом под ней. — Эй, не плачь, — сказал ей я, шагая рядом и придерживая её за плечо. Она не могла остановиться, захлёбываясь слезами. — Всё будет с ними хорошо. — Да просто… — ответила она, отираясь щекой прямо о мою чёрную куртку, в которой плакали котята почти так же, как и она. — Кто мог так поступить? Лучше бы утопили. Я погладил её по спине в попытке утешить, а сам шёл с ней неспешно по вычищенной дорожке к их двору, когда заметил где-то в стороне среди нескольких людей знакомый силуэт. Мой взгляд зацепился за бледное лицо под капюшоном чёрной куртки. Взгляд Амира был цепким, будто он был единственным, кто не пытался понять, что там происходило — он просто смотрел на меня, не переговариваясь с людьми вокруг. Когда мы остановились у подъезда с Мариной, я встал перед ней и за её плечом заметил приближающегося к нам Кота. Он держал дистанцию, не сводя взгляда со свёртка из моей куртки в руках у девушки. Марина последовала за моим взглядом, замечая парня рядом, и коротко кивнула ему. Они были знакомы. — Я попрошу Ритку в продуктовый сгонять за молоком. У нас в холодильнике уже не осталось, вроде бы… — говорила Марина, шмыгая покрасневшим от холода носом, а я и не чувствовал, как мороз уже забрался под ворот свитера, которого явно было недостаточно. Мои руки начинали дрожать, пока я приоткрывал ткань своей куртки, чтобы показать котят Амиру. — Ни в коем случае не давайте им коровье молоко, поняла? — послышался его низкий голос. — Они его не переварят. Нужно пойти в ветеринарную клинику за углом и купить там заменитель кошачьего молока. У вас есть деньги? Марина опустила голову, и я заметил под тёмными стёклами очков её слегка потёкшую тушь. Она мотнула головой. — Сестра твоя где? — задал он ещё один вопрос и не успел развернуться, как подошла Рита. Она поставила ведро на лавку неподалёку от нас и вытянула сигарету из губ. — Фу, еле затолкала мусор обратно, — немного хриплым голосом сказала она. — За мной бабки из окон наблюдали, чтобы я, не дай бог, хотя бы один пакет не забыла закинуть обратно. Коршуны. — А что же делать? — безнадёжно спросила Марина, глядя на Кота. — Сколько стоит этот заменитель? Я достал из заднего кармана джинсов свёрток и протянул Амиру. — Сгоняешь, купишь всё необходимое на всю сумму? У меня больше просто нет. Его взгляд замер на мне, и он не сразу потянулся к деньгам. Сначала без слов убедился, серьёзно ли я говорю, а потом осторожно перехватил двумя пальцами купюры, развернулся и пошёл по дворам прочь, так и не проронив ни слова. Мы переглянулись с Ритой, но ничего не сказали друг другу. Она открыла подъезд своим ключом, толкнула дверь плечом, пропуская сначала Марину, потом меня, и зашла сама следом. Я снова оказался в том же подъезде, но теперь он не казался мне таким зловещим. Я всё ещё слышал их писк, даже когда мы зашли внутрь. Марина стояла у стены лифта и немного дрожала. Она не поднимала головы, слушая звуки, которые издавали совсем ослабшие животные. Я же потянулся к кнопкам, и Рита негромко сказала: — Последний. Я нажал на последний этаж, но прежде чем двери закрылись, к нам присоединился какой-то мужчина средних лет в дублёнке. Он сутуло встал лицом к двери, и она почти задела его нос. Незнакомец не двигался, а мы не говорили ни слова, просто прислушиваясь к скрипящему звуку поднимающей нас кабины. Время тянулось, мы ехали слишком долго. Дольше, чем положено было подниматься до третьего, где двери впервые открылись и мужчина вышел. Мы остались стоять так же, невольно наблюдая за тем, как парни под щитками переговаривались. Они не собирались заходить к нам — просто курили. Один толкнул другого в плечо, огрызаясь, второй выронил сигарету и недовольно кинулся к нему, хватая за шкирку. Когда двери медленно задвинулись, я полностью абстрагировался от происходящего — не только внешне, но и внутри. Мы не тронулись сразу — сначала где-то в шахте глухо щёлкнуло, будто дёрнули старый рубильник, и только потом кабину потянуло вверх. Металл под ногами дрогнул — тяжело, лениво, — и лифт заскрипел всем корпусом, как человек, которому не хочется вставать. Я считал этажи, и когда решил, что мы уже где-то на седьмом, двери снова открылись. На стене красовалась шестёрка, выведенная красной краской. К нам зашла девушка в халате с телефоном в руке. За её плечом показалось движение, и я заметил женщину. Она держала за шиворот пацана лет тринадцати в синей куртке. Он не стоял на ногах, но был в сознании — я понял это по тому, как он приподнимал руки обессиленно и цеплялся за плечи матери. — Я же сказала тебе… — сбивчиво начала она и тут же сорвалась на шёпот, будто боялась, что её услышат. — Я же просила… так нельзя… Он что-то бормотал, но слова слипались, и от этого вида у самого свело в горле. Голова у него всё время заваливалась набок, и его мать раздражённо возвращала её обратно, словно это могло что-то исправить. В какой-то момент он посмотрел прямо перед собой — в никуда, сквозь нас, — и попытался улыбнуться. Получилось криво, почти по-детски. Женщина замерла на секунду. Рука на его воротнике ослабла. — Домой пойдём, — сказала она уже тише. — Давай, ну же… В её голосе не было злости. Только усталость и что-то ещё — такое, от чего внутри холодело. Двери начали закрываться, и она снова сжала пальцы, подтягивая его к себе, будто боялась, что он просто выпадет из её рук. И в последний момент я увидел, как он уткнулся лбом ей в плечо. Двери сошлись. Движение дальше было неровным — рывками. Сначала медленно, почти с усилием, потом чуть быстрее и снова замедлялось, словно лифт передумывал ехать дальше. Где-то над головой тянулось натяжное гудение троса — низкое, протяжное, с металлической вибрацией, отдающейся в груди. Девушка в розовом халате слушала гудки в трубке и вышла на девятом. Когда её фигура скрылась, мы смотрели на светлую стену. На этаже было слишком тихо, и это тревожило сильнее, чем всё происходящее ниже. Тишина пугала меня больше крика. И снова мы продолжили путь вверх. Стены тихо подрагивали, и вместе с ними едва слышно звенели болты. Иногда кабину слегка вело в сторону, и тогда раздавался сухой скрежет — направляющие цеплялись друг о друга. В какой-то момент лифт замер. Остановился, будто выдыхая. Короткий толчок, глухой удар — и свет на мгновение погас. Затем зажёгся снова. И снова вверх. Механизм не скрывал своего возраста — он звучал не как техника, а как что-то живое, уставшее, но продолжающее работать по привычке. — Знаете, — прервала тишину Рита, — я ведь в том пакете, где были котята, нашла чек с почты. Я повернул голову к ней, замечая в её руке свёрток бумаги. Она развернула его и передала Марине. Та придерживала свёрток с котятами в одной руке, а другой взяла тонкий листок. Поднесла ближе к лицу, и её нижняя губа едва заметно вздрогнула. — Тётя Валя?.. — Она самая, — хмыкнула Рита, сунула руки в карманы свободной куртки и прислонилась плечом к стенке. — Сучка. Всегда улыбалась нам, сопереживала, бедными сиротками называла, а сама котов убивает втихую. — Поверить не могу… — тихо сказала Марина, скомкав чек с именем отправителя в руке. Мы со скрипом остановились. Дверь открылась, и только свет из лифта освещал нам путь в темноту. — Лампочка перегорела, — хрипло сказала Рита, прежде чем первой шагнуть во тьму. Марина пошла за ней, а я задержался на секунду в кабине, сжимая замёрзшие руки в кулаки, и затем вслепую последовал за ними. Двери сошлись за моей спиной. Мы остались на этаже одни. Щёлкнул замок и звук отдался эхом. Свет в конце коридора озарил дорогу к их квартире, порог которой я переступил так, словно бывал там уже не раз. Сёстры тут же сняли верхнюю одежду, вешая её на крючки, а мне этого делать не пришлось — в моей куртке были замотаны котята, уже кричавшие тише. Я понёс их в гостиную. Там я сразу заметил кресло у батареи и решил оставить их там, ведь сейчас как никогда им нужно было тепло. Марина принесла одеяло, и мы с ней уселись на ковёр рядом друг с другом. Я не сводил взгляда с еле шевелящейся ткани, под пуховой прослойкой которой были совсем слабые котята. — Думаешь, они выживут? — спросила Марина то ли меня, то ли саму себя. Я повернул голову к ней, задержав взгляд на её светлых глазах, и медленно кивнул. В этом взгляде было что-то спокойное — почти домашнее, от чего на секунду стало легче дышать. Тушь засохла на её щеке, оставляя напоминание о том, как она плакала на улице. Поймал себя на том, что мне нравилось на неё смотреть. Она не была банально красива, но взгляд возвращался к ней сам собой. Однако я знал, что это ни к чему бы не привело. Она чуть подвинулась ближе, поправляя край одеяла, и я краем глаза уловил это движение — осторожное, почти бережное. Если бы я был влюблён в девчонку, то всё было бы проще. Я поймал себя на этой мысли и на секунду замер. Мамин голос тогда не сразу нашёлся… — Мам… — начал я и запнулся, переводя взгляд на чай и медленно делая глоток — вода приятно обожгла горло, а в нос ударил травянистый аромат, отозвавшийся терпкостью на языке. Мама смотрела на меня внимательно, но в этом не было давления — только тихая забота и терпение, которые мне были так необходимы. — Когда ты впервые влюбилась? Кажется, мой вопрос застал её врасплох, и через секунду она улыбнулась. Я повернул голову и увидел, как она поправила ворот вязаной вещи серого цвета и отвела взгляд, будто задумываясь. — В школе ещё, — начала она, поглядывая на тёмное окно, в стекле которого отражались только мы. — Мне тогда казалось, что это на всю жизнь. Мама взглянула на меня. — Почему ты спросил? Мои плечи невольно приподнялись. Я сделал ещё глоток, и вместе с теплом меня вдруг наполнило какое-то почти забытое спокойствие. Я ощутил его жаром в груди. — У тебя кто-то есть… был? Ты из-за этого так переменился? — спросила она. Я поставил чашку на стол и посмотрел на неё. — Я не поменялся, мам. — Марк, — начала она, и её ладонь мягко накрыла моё колено. — Всё наладится. Со временем всё заживает… и это тоже заживёт. Мне хотелось ей верить, но я слышал это слишком много раз — об этом свойстве времени исцелять. Это утверждение казалось мне таким же наивным, как и вера в Бога, но смущало меня тогда вовсе не это. Я не хотел, чтобы заживало. Мне хотелось оставить место для этой тупой, но такой тёплой боли. Оставить место для него. Где-то в сердце. Мама поправила мою футболку на плече, и мы просто молчали. Я слушал свои глотки и ловил этот редкий момент — когда между нами вдруг стало тихо и почти легко. И в эту же секунду я думал не о ней. Мне было спокойно рядом с матерью, но внутри всё равно оставалось место для другого человека — того, кого я не позволял себе назвать по имени даже в мыслях. Я держал это при себе, как что-то хрупкое и болезненное, к чему нельзя было прикасаться. Тогда боль впервые показалась мне красивой. Моргнул, возвращаясь в комнату, где Марина всё ещё была рядом — так же тихо, не торопя и ничего не требуя. Я на секунду снова посмотрел на неё и тут же отвёл глаза, а вдохнуть снова стало сложнее. — Ты бы забрал себе одного? — Что? — переспросил я Марину, переводя на неё взгляд. — А… котёнка? Думаю, что да. — Правда? Я бы себе забрала беленького, — чуть улыбнулась она, аккуратно приоткрывая край одеяла и заглядывая к ним. — Почему именно белый, а не чёрный? — я взглянул на одного из котят, и тот приоткрыл рот в попытке вскрикнуть, но сил уже было мало, и он лишь прохрипел. — Тогда будет два чёрных в подъезде. Так неинтересно. Да и скажут ещё, что за Котом повторяю, — хмыкнула Марина и перевела взгляд на меня, поправляя выбившийся локон волос из хвоста за ухо. — А ты давно знаешь его? — Кого? — чуть прищурила она глаза, обрамлённые тёмными ресницами. — Кота? Я кивнул, приподнимаясь с пола и оглядываясь наконец вокруг — не оценивающе, а просто из любопытства. — Давно. Сколько себя помню. Мы из одного детского дома. Комната была довольно просторной, но мебели в ней было совсем мало — немного изношенный диван, такое же на вид кресло и плоский телевизор на столе у свежевыкрашенной стенки. Из-за недостатка мелочей и естественного беспорядка я предположил, что переехали они совсем недавно. — Он всегда был таким… замкнутым? Я прошёл в носках по ковру, потирая покрасневшие от холода костяшки. Пальцы постепенно оттаивали, а щёки немели от контраста температур. — Я помню его совсем мелким, он ведь младше меня на пару лет. Раньше ангелом был, — начала Марина и прислонилась к креслу плечом, вытягивая ногу в свободных джинсах и расслабленно покачивая коленом. — Он всегда был тихоней. — Ангелом был? Что ты имеешь в виду? — Он ещё миловиднее был в детстве. Ну, теперь я поняла, что внешность обманчива — ангелы не бьют в ответ. Я лишь удивлённо приподнял брови, не сводя с неё взгляда. — Он как-то подрался внезапно с одним из наших, но никто не понял почему. После все стороной Кота обходили, — говорила Марина, чуть улыбаясь, пока я остановился у телевизора, замечая в отражении её силуэт на фоне света из окна. — Он прокусил старшему ухо. — Реально? — спросил я чуть громче нужного и повернул голову набок, сталкиваясь с ней взглядом. — Так уж и прокусил? — Кровищи было, — засмеялась она слабо, отмахиваясь. — Но тот мудак заслужил этого, поверь. Я слабо усмехнулся, цепляясь взглядом за единственную рамку на стене. На фотографии за пыльным стеклом виднелись лишь очертания, и я протянул руку вперёд, пальцем стирая слой пыли и сначала узнавая на снимке маленькую Марину, потом — её сестру и, кажется, бабушку. — Вы всегда были в детдоме? С рождения? — спросил я тихо, будто давая ей шанс проигнорировать мой вопрос. Марина села лопатками к дивану, вытягивая обе ноги и поправляя хвост из прямых густых волос. — Сколько себя помним — всегда. На фотке воспитательница. Мы с ней всё ещё общаемся. Я слабо кивнул, не зная, что говорят в таких случаях. Мне не хотелось расстраивать её ещё больше, и я просто замолчал, какое-то время рассматривая фотографию, пока в дверь не постучали. Рита вышла из соседней комнаты с телефоном у уха. Одновременно впустила Кота с полупрозрачным пакетом в руке. Амир переглянулся с ней коротко, опуская голову и стягивая кроссовки. Рита показала ему на нас рукой, а сама с топотом приблизилась к дивану и уселась неподалёку от сестры. — Представляешь, какой двуликой нужно быть, чтобы притворяться добренькой, а потом котят в пакете выбрасывать? — говорила она собеседнику в трубку, закидывая ногу на ногу. Кот на секунду встретился со мной взглядом, проходя мимо совсем тихо. В пакете у него звякнуло стекло, и что-то мягко шуршало. Он поставил его на пол и развернул без лишней спешки. — Коробку нашли? — коротко спросил он, не глядя ни на кого. — Нет, ну… есть вон та, — ответила Марина и указала на обувную коробку у батареи. Амир подошёл ближе, опустился на корточки и аккуратно приподнял край одеяла. Котята едва шевелились, пищали тихо, почти неслышно. Он задержался на них взглядом, потом выпрямился и разложил содержимое пакета. — Молоко не коровье, — сказал он, ставя на ковёр перед Мариной небольшую банку. — Специальное. Для котят. В ветклинике дали. Рядом лёг шприц без иглы, бутылочка с соской и влажные салфетки. — Греть, но не кипяток. Чуть тёплое. Проверите на запястье — как ребёнку. Рита отвлеклась от разговора, прикрывая динамик ладонью. — А часто кормить? — Каждые два-три часа, — ответил он спокойно. — Ночью тоже. Марина сглотнула. — А мы… справимся? Амир бросил на неё короткий взгляд. — Справитесь. Он взял одного котёнка в ладонь — осторожно, но уверенно, как будто знал, сколько можно давить, а сколько нельзя. Тот пискнул слабее прежнего. — После еды живот массировать надо, — добавил он, глядя на Риту. — Они сами не ходят. Тряпкой тёплой или ватным диском. Легко. Вот так. Он показал движение большим пальцем — медленно, без лишних слов. — Если холодные — не кормить сразу, — продолжил он, возвращая котёнка обратно. — Сначала согреть. Иначе умрут. Рита поморщилась от прямоты, но ничего не сказала. — Коробку к батарее не вплотную, — кивнул он в сторону. — Перегреешь — тоже плохо. Я смотрел на него, не вмешиваясь. В его голосе не было ни жалости, ни раздражения — только сухое знание, будто это всё уже когда-то с ним происходило. — Ты своего так же вытаскивал? — спросил я, и Амир повернул лицо ко мне. — Да. Бес таким же был, — сказал он тише. — Мелким. Глаза ещё не открылись, когда нашёл его. Марина подняла голову. — И ты его выходил так же? Он пожал плечом. — Повезло. Если у вас хотя бы один выживет, то считайте, что справились. На секунду в гостиной стало тише. Даже Рита замолчала, убрав телефон от уха. Амир собрал пустой пакет, скомкал его в руках и отложил в сторону. — Смотрите, чтобы не захлебнулись, — бросил он напоследок. — Медленно кормите. Он выпрямился, и только тогда я заметил, как его пальцы чуть дрогнули — на долю секунды, будто тело помнило больше, чем он позволял себе показать. Я поймал его взгляд — в этот раз он не отвёл его сразу. Он остановился в шаге от меня и качнул головой, будто приглашая меня с собой, и я кивнул. — Можно будет навестить котят как-нибудь? — обратился я уже к Марине. — Конечно, если бы не ты, мы бы просто ушли… — ответила она и взглянула на Риту, которой, кажется, стало стыдно, что она не поверила сестре сразу — та опустила голову, мыча в телефонную трубку. — Приходи в любой день вечером. Марина поднялась с пола и посмотрела будто глубже в меня, сначала не говоря ни слова. Я качнул головой с благодарностью и чуть улыбнулся, прежде чем развернуться и пойти в коридор. — Как тебя зовут-то хоть? — напоследок спросила Марина. Я улыбнулся уже шире, повернул голову к ней перед тем, как накинул куртку обратно на плечи, и ответил: — Марк. — Приятно, я Марина, а это… — Рита, — перебил я и переглянулся с её сестрой, которая на своё имя отреагировала полуулыбкой, продолжая болтать по телефону. — Увидимся ещё. Когда я вышел из квартиры и прикрыл за собой дверь, то по свету в подъезде заметил, как быстро потемнело на улице. Кот уже стоял у перил, чуть опустив голову, с телефоном в руке. Взглянул на меня искоса и пошёл вниз по лестнице. Я направился вслед за ним. Он шёл впереди. Я мельком видел его сверху — когда сворачивал на пролётах. В тёплом свете его лицо казалось мягче, будто усталость в нём была чем-то живым, а не сломанным. Но это тут же сменялось тенью, стоило ему спуститься ниже и снова свернуть. Под холодной лампой черты резко огрублялись — как будто из него за эти секунды вымывали всё лишнее, оставляя только кости и взгляд. Он становился то Амиром, то снова тем, кого прозывали Котом. И я так и не понял: кто из них был тихоней, а кто — тем, кто говорил мне на кухне, что Виталик мог заслужить смерти. Мы шли молча. Когда мы переступили порог уже знакомой мне квартиры, тот самый запах их дома отозвался во мне лёгкой тревогой. Пока разувался, заметил незнакомую девушку в тени коридора. С кругами под глазами и растрёпанными светлыми волосами, она болезненно улыбнулась нам и скрылась с чашкой чая в той комнате, где неделю назад корчилась от боли подруга Нади. — Это… Кот ничего не ответил, лишь окинул меня взглядом и прошёл в одну из комнат. Я лишь предположил, что это и была та наркозависимая девушка, чьи стоны до жути испугали меня в прошлый раз. — Надя в участке, скоро должна быть, — сказал Кот, стоя ко мне спиной и, кажется, наливая себе что-то в чашку. — В участке? — удивился я, остановившись напротив окна и рассматривая тёмно-серое небо, которое вот-вот стало бы совсем тёмным. — Что она там забыла? — Мы ведь не поверили тебе тогда, — добавил он низко, и я повернул голову набок, замечая, как он накручивал нитку чайного пакетика на палец. — Думали, ты от ментов, повесить на нас что-то хотел. — И что же изменилось? Амир взглянул на меня через плечо, опуская голову и откладывая в сторону использованный пакетик. — Прочитали в сети статью с обвинением тебя в трёх убийствах и подумали, что если ты не врал нам, то твои слова Наде о трупе могут значить, что это был Рустем. Он развернулся ко мне, и наши взгляды столкнулись. Его слова тогда показались мне обещанием: — Надя не позволит им снова замять дело о его исчезновении. Я слабо кивнул ему, и мы оба опустили головы, а комнату заполнила напряжённая тишина, которую я разбил вопросом: — Пиво пьёшь? На краю его рта показался намёк на усмешку. Я ещё ни разу не видел его улыбающимся, и это привлекло моё внимание больше, чем нужно. Я невольно расплылся в улыбке и пожал плечом. — Я хуй знает, как с тобой лучше общаться — по пьяни или на трезвую, — честно признался я. Кот развернулся, поставил чашку с чаем на столешницу и открыл холодильник, доставая оттуда банку пива и кидая мне. Я от неожиданности опешил, но машинально словил её, тело отреагировало раньше головы. — Только нужно будет купить и обратно поставить потом, — добавил он, ставя свою банку рядом с чаем и захлопывая дверцу холодильника. — Надя терпеть не может, когда выпивают её алкоголь или съедают йогурты. — Да ладно, она тебе всё простит, — усмехнулся я и присел на край обеденного стола. Шипение банок с пивом означало, что скоро мы оба будем общаться немного легче прежнего. Он сделал глоток первым, а за ним отпил немного светлого фильтрованного и я. Вкус пива показался мне слегка металлическим, но не менее приятным. — Ты всегда котов из мусорных баков достаёшь, или по каким-то определённым дням? — спросил он, и я обратил внимание на его руку — он медленно покачивал банку перед тем, как опрокинуть голову и сделать несколько больших глотков. Эта деталь напомнила мне тогда о Яне, и я больше не хотел смотреть на него. Уставился в пол. — Я люблю животных, — негромко выронил я. — Рад, что смогли достать их оттуда. Слышал, что это сделала какая-то из ваших соседок. — Могу назвать десяток тех, кто мог бы быть на это способен, — хмыкнул Кот, — и, как правило, они добрые на вид, а на деле — лицемеры. — Ну да, ты прав. Они говорили, что та доброжелательной казалась. — Казалась, — подчеркнул он низким голосом. — Людям почему-то думается, что если кто-то тебе улыбнулся, то у них чистейшие намерения. На этом построена вся религия — лишь бы на купола скинулись. Я не удержался и всё-таки взглянул на него, замечая, как пальцы слегка сжали банку. Амир протёр влажные после пива губы рукавом чёрной толстовки и продолжил: — Ты мне меня напомнил, когда я Беса из канализации доставал. Мне тогда никто не поверил, что я слышал кошачий крик. — И что ты сделал? Сам полез? Он кивнул, сделал глоток и шмыгнул носом, ребром большого пальца будто невзначай поправляя кольцо пирсинга. — Открыл люк и спустился. Кое-как достал его из трубы, но больше не просил никого о помощи. — «Дают — бери, бьют — беги»? Амир невольно улыбнулся на секунду, переглянувшись со мной. — Это и мой девиз по жизни, — добавил я, — но сейчас мне кажется, что кричать, возможно, стоило. Иногда тишина приводит к ужасным последствиям, знаешь? Кот переменился в лице, тут же стирая былую радость и поворачивая голову к окну. — Надя вспомнила кое-что, — заговорил он снова, с излишней серьёзностью в голосе. — Ей показалось, что Рус перед исчезновением работал где-то в новом месте, но он никогда не говорил, где именно. Однако… Он опустил голову, зацепил листок, который до этого лежал на столешнице, подвинул его к краю, сжал между пальцами и передал мне, наклоняясь вперёд через пустое пространство между нами. Я взял листок и поднёс к лицу, рассматривая распечатку фотографии в низком разрешении. — Что это? — Последнее фото, которое он скинул ей. Мы переглянулись. — Я не понимаю. Это холст? Амир подошёл ко мне, присел рядом на край стола и пальцем указал на очертания. — Вот, видишь? Это мольберт. Окно. Ты этот вид узнаёшь? Я снова приблизил листок к лицу и прищурился, пытаясь разглядеть еле различимое дерево за окном и то ли фигуру человека, то ли что-то ещё — тёмное и расплывчатое. — Не знаю… Нет, наверное, — неуверенно ответил я. — Нам кажется, он работал в лагере, — добавил Амир, и я поднял на него глаза, вблизи следя за его неподвижной мимикой. — Он был необщительный в последние месяцы, но как-то проговорился ей о том, что нашёл подработку на лето с питанием и проживанием. А потом… Амир чуть отстранился, делая глоток пива из почти опустевшей банки. — В его вещах она нашла эскизы для плаката кинотеатра. Но… ментам она говорить это всё не хочет, не доверяет им. — А мне собиралась сказать? — Ну да, — кивнул он, упираясь рукой в край стола и едва наклоняясь вперёд. — Она узнала твой номер у кого-то в социальной сети, поэтому аккуратнее будь. Наши взгляды столкнулись на мгновение, прежде чем раздался противный дверной звонок. Слишком резкий. Мелодия не напоминала мне ничего из того, что я слышал раньше, а к концу совсем теряла ноту, будто батарейка доживала последние секунды, и жизнерадостный мотив скатывался в затяжной писк на низких тонах. Амир оставил банку на столе и вышел в коридор. Я остался на месте, глядя, как в тёмном небе за окном кружится снег. Осени почти не осталось. Послышался низкий голос — негромкий, приглушённый, — и он меня напряг: я ожидал, что это будет Надя. Хотя зачем ей звонить в собственную дверь? Я отпил пива и вышел в коридор с банкой в руке, но перед тем, как повернуть из кухни, остановился и прислушался. — Как вы вообще меня здесь нашли? — спросил Кот негромко. В его голосе была осторожность, со стороны почти похожая на смущение. — Послушай, — раздался второй низкий голос, и внутри меня что-то оборвалось. — Я мог бы всё это затянуть и выбить разрешение на разговор с тобой через детдом, но ты ведь должен быть заинтересован в выяснении обстоятельств исчезновения собственного брата, так ведь? Моя рука едва сжала банку, и мне показалось, что скрежет алюминия резанул по ушам не только мне. Я замер, надеясь остаться незамеченным. — Я с ментами разговоры не веду, — рявкнул Амир и, судя по звуку, попытался закрыть дверь перед непрошеным гостем, но что-то пошло не так. Послышался глухой удар о металлическую дверь и шорох ткани. — Не глупи, — прорычал Ян, которого я увидел, как только вышел из-за угла. С тенями под глазами и щетиной он выглядел до боли знакомым. Я замер, разжав банку пива в руке, и мне на миг показалось, что вот-вот выроню её, но удержал. Ян толкнул дверь сильнее локтем, и та вырвалась из хватки Амира, распахнувшись настежь и ударившись о стоящую за ней вешалку. Я метался взглядом от одного к другому и видел, как Ян переменился в лице при виде меня. Серьёзность сходила с его лица, и во мне тут же поднялась глупая, почти детская тяга к нему. Любой признак его небезразличия становился вызовом — не ринуться к нему. — Что ты тут… — начал Ян, и брови его медленно сходились по мере узнавания. Амир ничего не понимал, и у меня были секунды, чтобы выбрать: уйти с Яном и потерять доверие Кота или остаться здесь и сделать вид, что вижу его впервые. Мне так сильно хотелось просто подойти, но тут же накатывала глухая грусть — пока что-то не прояснится, мне всё равно придётся с ним прощаться. Я с трудом оторвал взгляд от обескураженного лица Яна, перевёл его на Кота и спросил: — Это ещё кто? Ты в порядке? — Да так, — на выдохе ответил Кот, скрещивая руки на груди и прислоняясь к стене. — Проснулись ищейки спустя годы. Ян метнулся к нему взглядом, лишь слегка переступив порог квартиры, но не заходя внутрь без приглашения. — Я просто пришёл поговорить, — чуть спокойнее добавил он, стараясь не смотреть на меня, будто мой вид сбивал его с толку. — Я заинтересован в поиске твоего брата, поверь. От этого сейчас может зависеть чужая жизнь. — Мне похуй, — откровенно вырвалось у Амира. — Уходите отсюда. Я не соглашался давать показания. — Ты правда дурак? — устало выдохнул Ян, потирая переносицу. — Или ты что-то скрываешь? — Давайте, может, спокойно поговорим? — попытался встрять я, делая шаг к ним навстречу. Ян тут же повернул голову ко мне, будто выискивая в моих глазах ответ на вопрос, что я забыл в этой квартире. У меня вышло лишь сглотнуть ком в горле при виде его лица. — Никакого разговора не будет, — отрезал Кот, не сводя взгляда с профиля Яна. — Убирайтесь. — А то что? — медленно повернулся Ян к нему, и даже мне это показалось угрожающим. — Тебя ведь здесь вообще быть не должно, ты в детдоме должен быть, не так ли? Я заметил напряжение на щеке Амира. Его руки сжимались в кулаки, и я вспомнил ту историю, когда он кому-то едва ухо не прокусил в ярости. Или прокусил? — Уходите, — вырвалось у меня. Я шагнул между ними, закрывая собой Кота. К Яну оказался слишком близко — со стороны это могло показаться враждебным. Я услышал его выдох через нос и увидел безрадостную усмешку, прежде чем он попытался отодвинуть меня в сторону за плечо, но я не позволил — остался стоять. — Я вас провожу к лифту, — сквозь зубы сказал я, не сводя взгляда с его серых глаз. — Или милицию вызову сам. — Полицию, — поправил Ян, вздёрнув бровь и отворачиваясь. Он пошёл по этажу неспешно, и каждый его шаг отзывался эхом — то ли в моей голове, то ли на лестничной клетке. Я сунул ноги в первые попавшиеся сланцы и вышел следом. Не потому что хотел, а просто не мог иначе. Амир не сводил с меня взгляда. Двери предательски быстро разъехались со скрежетом. Ян переступил порог лифта и развернулся ко мне лицом. Его палец вслепую нашёл кнопку первого этажа. Я поднялся взглядом по руке его куртки к глазам — как к последнему маяку. Вдохнуть полной грудью оказалось сложнее обычного — воздух комом застрял где-то в горле, и я не мог ни выдохнуть, ни выдавить из себя слова. Видеть его было почти как вспомнить детство — что-то тёплое, даже если сам опыт был не самым лучшим. Даже если болело. Даже если жгло в груди. Я с трудом сдержал улыбку, чуть опуская голову и потирая подбородок пальцами, при этом глядя на него исподлобья. Он сделал шаг к дверям. Они подали короткий сухой сигнал, будто предупреждая нас, и Ян тихо сказал: — Увидимся ночью. Металл скользил по направляющим с тихим дребезгом. Когда створки почти сошлись, послышалась короткая пауза — как вдох перед точкой. И затем — щелчок. Чёткий, сухой, окончательный. Как будто что-то защёлкнули изнутри. Я хочу к нему.