Так нельзя

Я не был уверен, что означало его «увидимся ночью». Он придёт ко мне сам или я должен был ехать к нему? Слать сообщения или звонить было нельзя, и я тонул в догадках. Пока наблюдал за тем, как улыбчивая Надя с банкой пива в руке рассуждает о двуличных людях, я рассматривал узор на затёртых обоях и думал о нём. Стоило ему появиться хотя бы на пару минут — меня снова вело. Иногда я задавался вопросом, что в нём такого особенного, но ответов было настолько много, что выбрать один не получалось. Я подпёр щёку кулаком и перевёл взгляд на Кота. Он сидел за кухонным столом напротив и изредка попивал из бутылки. Мне он всегда казался грустным, хотя я уже начинал понимать, что его молчание — не слабость. Это выбор. Он переживал всё внутри себя, и лишь иногда движение бровей слегка выдавало эмоции. Вздёрнутая на мгновение правая заменяла усмешку. Приподнятая левая — удивление. Сведённые вместе — его обычное выражение лица. Он иногда потирал подбородок костяшками, наблюдая за губами Нади, пока та рассказывала историю о том, как в детдоме выстраивалась иерархия по возрасту. Амир всегда смотрел на губы, когда кто-то говорил — не заглядывая в рот, а будто улавливая каждое слово. Он слушал не голос, а форму слов. — Как ты с Рустемом познакомилась, если не секрет? — решился спросить я, заглядывая в свою бутылку с пивом и видя, что на дне уже почти ничего не осталось. — Он одногодка мой был, — ответила Надя, ставя банку на стол перед собой и окидывая взглядом Амира. Она протянула руку к его лицу, успев поправить кольцо в носу перед тем, как он отпрянул и выровнялся в спине. — Мы дружили с тех самых пор, как эти двое загремели к нам. — Может, давайте сначала я о себе расскажу? — поднял я взгляд, мечась между ними. — Чтобы вам снова не показалось, что я вас допрашиваю. — Ну, расскажи, — качнула головой Надя, опираясь локтями о стол и постукивая по банке пальцами. — Сбежал из дома после того, как предки запекли меня в кадетское на два года — за то, что я пробил уши и покрасил волосы в чёрный. Работы нет, друзей особо нет, контакта с семьёй тоже, — закончил я и сделал глоток, опрокидывая бутылку и понимая, что на дне уже совсем пусто. — Ну поплачь ещё, — закатила глаза Надя. Амир лишь опустил взгляд, и его лицо не выдало ничего, что могло бы сказать о его эмоциях. — Тебе нужно подольше с нами пообщаться, чтобы понять, что такое «ничего нет». — Знаешь, — начал я и на секунду замолчал, отодвигая от себя пустую бутылку, — это как богачей осуждают за депрессию. Якобы они не могут знать ничего о проблемах, имея миллионы на счетах. Но так ли это? Надя перевела взгляд на свои пальцы, перестав настукивать неизвестный мне ритм по металлической жестянке, и, кажется, задумалась. — Я не отрицаю, что мне повезло немного больше, чем вам, — продолжил я, — но посмотрите, где я сейчас. Наши глаза с Амиром встретились в одной точке. — Сижу с вами на одной кухне. Пью пиво. Ощущаю опустошение. Разве не это важнее? — Давай, — подняла Надя банку, чтобы сказать тост, но, заметив, что моё пиво закончилось, слегка хлопнула ладонью по столу и развернулась к холодильнику. — Это было последнее, — подал голос Кот. — Чёрт, ну… — она промедлила всего секунду, затем дотянулась до стакана из-под воды на обеденном столе и налила туда немного пива из своей банки. — Держи. Я с благодарностью кивнул. И почему-то это ощущалось больше, чем просто глоток пива. Мне показалось, что она из тех, кто из толпы безразличных ломанётся поднимать упавшего, рискуя быть затоптанной тоже. Мы чокнулись, сказали что-то банальное и сделали по глотку. Надя облизала губы и откинулась на спинку стула, вытягивая ноги под столом и случайно задевая мою, после чего сразу же отодвинула колено в сторону. — Мне было лет девять, когда к нам поступил Рус. Я заступалась за него всё детство, — говорила Надя, слегка улыбаясь и глядя куда-то в стену, будто перед её глазами всплывали воспоминания. — Молчаливые всегда становятся грушей для битья — у нас иначе не бывает. Я поймал себя на том, что автоматически перевёл взгляд на Кота, который сидел расслабленно, вытянув руку и прокручивая бутылку в пальцах так, что ребристое донышко едва слышно постукивало по поверхности деревянного стола. — Но Кот вообще не такой, хотя тоже молчит и подвергается нападкам. Даже удивительно, — хмыкнула Надя, чуть улыбаясь, и я тогда заметил редкие веснушки на её носу. — Этот как-то башкой врезал пацану, и бедняге потом медсёстры дважды нос вправляли — не срастался. Амир вздёрнул бровью и чуть отвернул голову в сторону, но ничего не сказал. — И главное, — продолжила она сквозь лёгкий смех, — он ведь даже не огрызается. Знаешь, пацаны ведь как обычно? «Слышь, подошёл сюда, фуфел!» От её имитации невозможно было не улыбнуться. Она делала голос заметно ниже, хотя её обычный голос тоже не был высоким. Надя смешно приподнимала плечи и хмурилась, когда отыгрывала поведение парней. Смешнее всего было даже не её актёрская игра, а то, насколько она была права. — «Ещё раз подвалишь, и я тебе пердак наружу выверну!» — пробубнила она низко и улыбнулась до ямочек на щеках. — Иногда я жалею, что не стала лесбиянкой. Я усмехнулся, но слишком быстро — будто опоздал с реакцией. — А ими становятся? Посвящение какое-то? — иронично вставил я. — Ориентация — не выбор. — Ой, ещё один, — отмахнулась она, делая глоток — мы с Амиром повторили за ней. — Я ведь просто пошутила. Ранимые такие. — Да я вроде тоже не был серьёзен, — проронил я. — А почему «ещё один»? Надя расслабила веки, полузакрыв глаза, и посмотрела на меня так, словно я спросил что-то очевидное, а я искренне недоумевал, хмуря брови и вопросительно глядя на неё. Она лишь качнула головой в сторону Амира. — Что? — засмеялся я, переглядываясь с ним. Его взгляд был настолько спокойным, что мне начало казаться, будто я действительно туплю. — Он лесбиянка? — Господи, — протянула Надя, — у вас у всех мошонка вместо головы, что ли? Кот недавно заявил мне, что девушки его волнуют так же, как… Как ты сказал? Надя повернулась к нему, сталкиваясь с его взглядом. — …как мировой кризис? Кот слегка дёрнул плечом, ставя на подлокотник старого стула руку и снова подпирая острый подбородок. — Твой вариант тоже ничего, — послышался ответ низким голосом. Я поднял брови от удивления. Не знаю, что меня шокировало больше — его спокойствие от того, что перед кем-то обнажали правду о нём, или тот факт, что он был геем. — Это смело, чувак, — выдавил из себя я, покачивая головой. — Для своего возраста ты оказываешься довольно сознательным человеком. — Мне похуй на мнение общества обо мне — я всё равно ему никогда не был по нраву, каким бы я ни был. Он сказал это спокойно. Слишком спокойно, чтобы это звучало как вызов. Поднёс бутылку к губам и добавил: — Кричать бы я о таком не стал, но и уходить от ответа не буду. Я медленно качнул головой, опуская взгляд и задумываясь о том, что сам боялся произнести это вслух. Мне и самому себе было страшно признаться в том, что я… В том, кто я. — Я слышал историю о том, что ты кому-то ухо отгрызть хотел. Это правда? — спросил я, убегая от сомнений в том, стоило ли мне тоже открыться. — О, — подала голос Надя, тут же рассмеявшись, — сколько же кровищи было. Казалось бы — хрящ. Но как же Ваня тогда визжал. «Помогите, у меня открытое кровотечение! Этот ёбнутый меня бешенством заразил!» Надя рассмеялась звонко и ударила Амира локтем, на что он лишь чуть сжал зубы — это отразилось напряжением на его щеке. Так он смеялся. — Что-то там с Бесом было связано, да? — спросила она, ставя локоть на стол и поправляя свисающую прядь рыжих волос с лица. — Он бы так за себя заступался, как за животных. — Тот мудак мучил его, — проговорил Амир сквозь зубы, — как мне реагировать нужно было? Рустем нихуя не сделал — стоял и смотрел. — Брось, — сказала Надя чуть тише. — Рус и за себя постоять не мог. Ты не пережил то, что пережил он в детстве. — Ну давай, ещё меня упрекни в том, что я недостаточно несчастлив, чтобы жаловаться. — Что он с котом твоим делал? — перебил я их, не давая конфликту развиться дальше. — Я выхаживал его с трудом. В детдом тащить его было нельзя, и я оставлял его в коробке у трубы горячей канализации. Каждые три часа вылезал за территорию, — едва начал Амир, как Бес запрыгнул к нему на колени из-под стола, будто материализовался из воздуха. — Это правда. Он крал у воспитателей сигареты и продавал нашим, а на вырученные деньги покупал молоко в ветке, — с ноткой гордости сказала Надя, покачивая головой. — В общем, — продолжил Амир, делая глоток пива и отодвигая пустую бутылку к моей, — я в очередной раз полез — а Беса нет. Я наблюдал за тем, как он согнутым пальцем потирал подбородок животного — почти так же, как когда подпирал свой костяшками. Это заставило меня едва улыбнуться, но я тут же стёр это с лица, когда поднял взгляд на лицо Амира. — Я нашёл его по писку. Уёбки сидели за столиком в том парке и протирали мелким котом грязную поверхность. Я всё ещё помню, как он тянул его за хвост… Я невольно сжал пальцы сильнее. — И приговаривал: «Ну прямо крыса, посмотри на него». Остальные только ржали. — Сколько тогда тебе было? — спросил я. — Лет одиннадцать, — пожал он плечом и опустил голову, глядя в глаза питомца, который потянулся к нему носом. Амир гладил его не так, как обычно гладят — по голове или спине. Он лишь слегка почёсывал его за ушами, но чёрный кот изворачивался в его руках, ему этого было достаточно. Будто он и не знал, что можно получать больше. — Рустем просто стоял рядом и смотрел. Он ничего не сделал, хотя те мудаки были его одногодками. Шансов у меня было мало — я всегда был тощим. — Но ты накинулся? — Ну да, — хмыкнул он, пожимая плечом, — ибо нехуй до моего кота доёбываться. Больше они не лезли. Я слегка кивнул, задерживая взгляд на Коте, и подумал о том, что впервые ощутил, что он сильнее меня. Раньше я воспринимал его как младшего — как того, кто проходит через буллинг и физическое насилие со стороны детдомовских, как жертву несправедливости. А теперь внезапно понял, что сам он себя жертвой не ощущал. Во мне поднималось чувство злости на себя за то, что я позволял себе считать себя жертвой — обстоятельств, религии, собственной сексуальной ориентации. Я вдруг понял, что больше не имею права быть слабым только потому, что боюсь стать сильнее. Кто-то отнял у меня это право на бессилие. И это не вдохновляло. Это приводило меня в ярость. Я поднялся со стула слишком резко — будто если задержусь ещё на минуту, не смогу уйти. Ножки противно проехались по полу, но я не дрогнул. Заглянул в глаза настороженной Наде и сказал: — Совсем забыл, что договорился о встрече. Вы не обидитесь, если я уйду сейчас? — Господи, — расплылась в улыбке Надя и отмахнулась. — Напугал меня, я чуть не поперхнулась. Иди, конечно. Мне рано вставать, а Коту нужно возвращаться в детдом. Тебя там не заждались? Он рассеянно отвёл взгляд и скрестил руки на груди, прежде чем тоже поднялся из-за стола. — Ты к метро? — спросил я, застёгивая куртку в коридоре. Кот кивнул, и его силуэт в свете из кухни за спиной казался длиннее обычного. Он встал рядом, снял парку с крючка и сунул ноги в кроссовки. Его движения казались рваными, но при этом оставались осторожными, выверенными. Мы переглянулись перед тем, как вместе вышли в подъезд. За нами последовал Бес. В лифте кот смирно сел между нами, глядя на закрытые двери, и его чёрный, не пушистый хвост медленно шевелился — ему явно не нравились звуки вокруг. Всё было слишком громко, но он терпел, лишь бы побыть на минуту дольше с хозяином. — Иди домой, — приостановился Амир уже на улице и посмотрел вниз на четвероногого. — Дальше не иди за мной, понял? Он присел к нему, почесал пальцами холку, развернулся и пошёл дальше по снегу. Я посмотрел на чёрного кота чуть дольше, замечая, как он медленно опустился на землю и будто послушался, но не переставал смотреть вслед Амиру. — Собак у вас тут бродячих немного? В моём районе — дохуя, — сказал я, как только догнал Амира. Он держал руки в карманах, а подбородок прятал в воротнике, глядя под ноги и переступая замёрзшие лужи и местами грязный снег. — Попадаются. Бес привык. Они его не поймают, даже если постараются. Собаки — глупые животные. — Ну, я бы глупыми их не назвал, — негромко добавил я, задумываясь и замечая уснувшего на автобусной остановке мужчину, который явно перебрал с алкоголем. — Они охотятся стаями, обычно не отличаются аккуратностью, но зато не такие своенравные, как коты. — Мне нравится независимость котов. Я не ищу того, кто будет заглядывать мне в рот и ждать команды. Да и сам предпочитаю появляться и исчезать тогда, когда мне вздумается. Он говорил это так, будто рассуждал ни о чём и обо всём одновременно. Я повернул голову в его сторону, шагая рядом, и на секунду задержал взгляд на линии его носа, на который он тут же натянул воротник свитера. — Ты сейчас о котах и собаках или о себе и ком-то? — с лёгкой улыбкой спросил я, опуская голову и глядя себе под ноги. — Хуй его знает. Я услышал, как он усмехнулся, хоть и не увидел этого. — Я понимаю, — негромко ответил я и замолчал на минуту, продумывая, что именно хотел сказать. Когда заметил на себе взгляд Кота, тут же продолжил: — Ну, мне тоже не нравится, когда внимания ко мне слишком много, и сам я не готов сутками отираться о кого-то. Хоть собаки мне и нравятся — они восхищают меня преданностью и интеллектом, — но сердце моё всегда с котами. Амир одобрительно кивнул и слегка толкнул меня плечом. — Ладно, не подлизывайся. Подхалимом стать рискуешь. — Я не вру, — возразил я. Кот лишь закатил глаза и хмыкнул, потирая покрасневший от холода нос рукавом парки. — Ой, отвали, чего я вообще перед тобой отчитываюсь? — Вот так уже лучше, — качнул он головой в капюшоне, который прятал его лицо в тени даже от назойливого света фонарей. Я скрыл намёк на улыбку, чуть отвернувшись и сворачивая в сторону станции метро, которую издали можно было заметить лишь по вялому свету знака на столбе. Тогда мне перестало быть его жаль, как раньше. Не потому, что он заслужил такую жизнь, а потому, что жалость ему была вовсе не нужна. Он был из тех, кто молча переступит через боль, не попросит о помощи, но всё равно справится. Мне захотелось так же. Хватит медлить. Станции метро сменялись за окном вагона, и меня снова плавно переносило из чужой реальности в мою, но теперь не перебрасывало так резко, как в прошлый раз. Не потому, что я ехал медленнее, а потому, что во мне стало тише. Снова поднимаясь по ступенькам на станции Яна, я рассматривал изъяны на стенах — потрескавшийся, измазанный временем бетон — и думал о том, сколько раз он видел их, если раньше жил в этом районе. В моих наушниках кричала музыка так громко, что перебивала мысли, но не перебивала жжение в груди, которое усиливалось по мере приближения к его квартире. Лифт не работал. Я пошёл по лестничной клетке пешком и, пока поднимался, почти никого не встретил. Дом вымер в ожидании нашей встречи, и мне казалось, там всё пахло им — даже пепельницы на пролётах. Впрочем, не удивительно — курил Ян много. Я остановился на девятом, поворачивая голову направо и восстанавливая дыхание перед тем, как пойти по этажу к его двери, которую подсвечивала лампочка сверху. Она еле слышно жужжала, как это делают люминесцентные лампы. Меня вмиг отбросило в воспоминания о детстве — когда я ездил на дачу к бабушке и вечером, возвращаясь с вёдрами клубники к автобусу, слушал электрический трепет фонарей, над которыми всегда кружились мошки. Мнимый аромат Яна в носу перемешался с запахом травы и речки, мимо которой мы всегда проходили по дряхлому мостку из деревянных досок, скрипевших под нашими ногами. В голове раздался голос бабушки. Она говорила что-то обыденное и тихо смеялась. Её присутствие меня успокаивало — пусть и всего лишь воображаемое. Я сделал шаг к его двери и отпрянул от раздавшегося в тишине детского голоса. Высокий тембр прокатился по пролётам едва слышно, но этого было достаточно, чтобы я узнал Алию. — Пап, ты устал? — спросила девочка. — Нет, ты лёгкая, — ответил Ян. Я коснулся перил пальцами и заглянул между этажей, замечая внизу его плечо и ноги дочери, которую он нёс на руках. — Но в следующий раз останешься в машине. — Ты не нашёл бы Лунтика. — Всегда бесил твой Лунтик, — еле внятно проговорил он. — Погоди, телефон звонит. Шорох обуви по бетонному полу. Тихий рингтон его телефона, который во мне отзывался трепетом. И мои пальцы сжали перила сильнее. Мне нужно было уйти. Я не должен был приходить. Это глупо. Нельзя просто взять и ворваться в его жизнь. Но ведь он сам позвал. Или нет? Алия подошла к перилам и посмотрела вверх. От вида её лица я тут же отпрянул назад, но успел заметить что-то на её ногах, пока она неловко шагала в пределах видимости — где-то на седьмом. Ей помогали стоять ортезы. Такие я видел раньше. Я врезался лопатками в стену и плечом задел дверцу счётчиков. Металл предательски громко отозвался дрожью, и я тут же накрыл его ладонью, заставляя замолкнуть. Беги. Я как можно тише двинулся дальше по этажам, прижимаясь к стене, лишь бы меня не заметили снизу. Внутри всё тряслось так же, как та дверца, но остановить это у меня не получалось. Поднялся на последний, а дальше — тупик. Ничего. Бежать было некуда. Опустился спиной по крашеной стене, оставаясь сидеть на корточках. Пальцы тут же нашли голову и нырнули в волосы. Я просто закрыл глаза и уставился себе под ноги. Ей сложно ходить. Неужели ей становится хуже? Насколько же хуёво тогда должно быть Яну? Я ведь даже не знал, как он с этим справляется — я просто видел мешки под глазами и щетину. Я пытался дышать глубже, но у меня не получалось, и в какой-то момент понял, что больше не могу так. Хочу говорить с ним больше, чем иметь стабильность в жизни. Если быть с ним — значит скрываться и ждать, то я готов. Но мне нужно хотя бы раз в неделю видеть его. Я просто остался сидеть там, не поднимая головы. Не поднимаясь вообще. Просто замер и в какой-то момент закрыл глаза, ощущая, как пальцы дрожат на висках. В ушах стоял звон — как после выстрела где-то рядом — и гул заполнял голову. Хлопок. Щелчок перезарядки. Снова выстрел. — Понял? — контрастно тихо спросил Кирилл с хрипотой в голосе. — Выдохнул, прицелился, выстрелил. Главное — дыши. Он тогда ставил меня за плечи ровно, чуть нажимал ладонью между лопаток, будто выпрямлял не спину — линию выстрела. Пальцы у него всегда были тёплые, уверенные. Он поправлял хват, отводил локти, терпеливо ждал, пока перестанут дёргаться руки. «Не дёргайся за отдачей — она всё равно будет быстрее тебя», — говорил он и сам дышал ровно и медленно, показывая, как это выглядит со стороны. Мы стояли в тире кадетского, где пахло железом и старой пылью, и каждый звук отскакивал от стен слишком громко, слишком близко. Его взгляд остался выжжен на сетчатке. Он был таким же спокойным, как взгляд Кота, но смотрел на тебя без настороженности. С доверием. Умиротворением. Мне внезапно спустя несколько лет после его ухода из кадетского захотелось узнать, как он. Я слегка поднял голову и в чистом стекле подъездного окна над чугунными батареями увидел яркий свет. Луна даже слегка ослепила, и лампочка над головой на секунду погасла, но тут же загорелась снова. Незаметно для всех, но так заметно для меня. До меня доходило эхо незнакомых голосов, шаги по ступенькам, хлопки дверями, но вставать не хотелось. Идти в свою пустую квартиру смысла не было. Идти спать вовремя тоже теперь было не нужно. Мысли душили меня. Шаги по ступенькам заставили меня поднять голову снова. На меня настороженно взглянула женщина, и ключи в её пальцах зазвенели. Она прошла мимо, и я заметил, как её колени подрагивали от усталости. Ей было лет шестьдесят. Дверь захлопнулась, и этот звук ещё несколько минут оставался в памяти, пока я сидел, опустив голову и придерживая её руками. Теперь шаги по лестнице были тише, осторожнее, но я не поднял головы. Из усталости и страха. Остался сидеть под счётчиками напротив ступенек, и, когда в очередной раз лампочка погасла, я набирался сил, чтобы подняться. Когда едва задрал подбородок, увидел его в нескольких шагах от себя. Свет вернулся. Он стоял передо мной. На его лице не было ни удивления, ни раздражения — только готовность увидеть меня сидящим в его подъезде. Ян не проронил ни слова, делая несколько шагов ближе. Я уткнулся ладонями в холодную стену, поднимаясь на ноги, и колени заныли от долгого сидения в неудобном положении — я едва пошатнулся, и он тут же вытянул руку вперёд. Его пальцы уверенно сжали мой подбородок, чуть приподнимая его и рассматривая моё лицо в холодном свете последнего этажа. На секунду его хватка стала жёстче, чем нужно, и он сам не сразу это заметил. Пальцы дрогнули и тут же ослабли, но слишком поздно, чтобы я этого не почувствовал. — Ты слишком буквально воспринял мои слова «втереться в доверие», — проговорил он низко мне на ухо, подойдя почти вплотную. Он был близко. Достаточно, чтобы коснуться его скулы носом. Кожа была холодной. От него веяло улицей, и я вдохнул его полной грудью. Ладонь сползла на мою шею и вжалась в глотку так, что воздух остался внутри меня, не находя выхода. Я не сводил взгляда с его серых глаз и думал лишь о том, как тепло мне становится от его присутствия. Пальцы дотронулись до кожаного, мокрого после снега пиджака, но я обошёл его стороной, тут же ныряя под расстёгнутые края к рёбрам. Потянулся к нему отчаянно, и, когда наши губы соприкоснулись, мне показалось, что он тоже сбрасывает напряжение рядом со мной. Его плечи теряли прежнюю стойкость. Ян едва успел ответить на поцелуй. Сначала делал это неровно и сбивчиво, и на мгновение он задержался, позволяя себе слабость, но тут же сжал мою шею и впечатал затылком в стену, возвращая таким образом контроль обратно. Я заметил в его глазах что-то, о чём он заставлял себя молчать. Взглянул на его чуть напряжённые губы и не смог промолчать. — Что ты так смотришь? — кое-как прохрипел я и зацепился пальцами за его запястье. Хватка его руки на шее чуть ослабла, давая вдохнуть свободнее. — Часто ты к нему ходишь? — безэмоционально спросил он почти шёпотом. Его пальцы на моей шее снова сжались сильнее, как будто ответ ему был не нужен — он уже сделал вывод. — К кому? — выцедил я, сглатывая сухость во рту. — Надя, к которой ты меня отправлял тогда, сама набрала и сказала, что что-то вспомнила. Ян едва заметно качнул головой, переводя взгляд на мои губы, когда я переспросил: — Ты что, думал, я к Амиру хожу? — Ничего не думал. Я взял его лицо в обе руки, на этот раз не давая ему отстраниться. Впился в его рот требовательным поцелуем, как если бы он задолжал его мне. Его губы были сухими, но такими тёплыми, что от этого становилось не по себе. Его кожа под ладонями горела — уже не казалась холодной. Я целовал его так, будто ждал годами, а не неделю. Мне было страшно отстраниться даже на секунду, чтобы вдохнуть, и я задыхался. Им. Его рука спускалась по моей груди. Куртка шуршала под его ладонью, а моё тело отзывалось на каждый звук. Если он хотел моей свободы, он мог забрать её — я уже был готов снова ждать его, лишь бы целовать вот так. Он расстегнул на мне куртку резким движением, раскинул края в стороны, открывая меня перед собой, чуть склонился и носом уткнулся в ворот. Я просто накрыл руками его лопатки, и мокрая кожа пиджака липла к ладоням. Внезапно я ощутил его боль, и захотелось просто обнимать его долго и ничего не говорить. С ним мне нравилось молчать. Его пальцы чуть вжимались в рёбра через одежду, и в моей груди что-то стянуло почти мучительно. — Всё наладится. Она справится, — прошептал я. Ян какое-то время молчал, не отрывая лица от моего воротника. Его выдохи казались чуть громче обычного, словно он сдерживал себя. — Прости меня, — проговорил он, щекоча дыханием кожу на шее. — За что? — Коллега слил инфу журналистам, а я настолько погряз в самобичевании, что не успел этому помешать. Слишком поздно понял, что он натворил. Ян поднял голову, заглядывая в мои глаза из-под бровей, и я тут же перебил его: — Кажется, Рустем и был тем самым парнем, который работал в кинотеатре в лагере. — Что? — голос Яна тут же стал твёрже, а взгляд — холоднее. — Что ты узнал? Я наклонил голову и достал из кармана свёрток бумаги, передавая ему. Ян сделал полшага назад и развернул его, внимательно рассматривая распечатанную фотографию. — Это ещё что? — Это эскиз билборда, который Рустем рисовал дома. Он художником был. А вот это, — коснулся я его руки пальцами, забирая первый листок, пока второй оставался у него, — вид из окна на той самой работе, где он неофициально подрабатывал последним летом. Ян поднял голову и посмотрел мне в глаза. — Ты узнаёшь место? Я покачал головой в отрицании. — Хочешь сходить туда со мной и проверить? — спросил он, чуть наклонив голову набок и приблизившись к моему лицу. Его слова прозвучали тихо, почти в губы: — Лагерь ведь закрыли, территория ограждена. — Почему ты так заманчиво мне это предлагаешь? — не сдержался я и усмехнулся, чуть приподнимая голову и позволяя ему снова зарыться носом в мою шею. — Чтобы ты не отказался. Я закинул локти на его плечи, выдыхая остатки напряжения из груди — будто там больше ничего не осталось, кроме укромного места для него. Ян обвил меня руками поперёк торса под курткой, и мне пришлось встать на носки, чтобы дать ему возможность дышать мне в шею. Мне это безумно нравилось. — Твоя соседка не заметит нас через глазок? — Она почти слепая. Остальные на этом этаже съехали. — Может, всё-таки к тебе? Ян плавно отпустил меня, окинул взглядом напоследок и первым пошёл по лестнице вниз. Я беспрекословно последовал за ним. — Ян, — негромко позвал его я. Он поднял голову, мельком глянув на меня, но не переставая спускаться. — Помнишь, я ночевал у тебя? — Конечно помню. — Я случайно увидел фотки с мест преступлений из твоей папки, — едва успел договорить я, как он остановился на своём этаже и развернулся ко мне. В его глазах была настороженность, но злости не было. — Я никому ни слова не сказал и не скажу, клянусь, — тут же быстро добавил я, и он, кажется, чуть выдохнул. — Больше так не делай. — Прости, я просто хотел спросить… ты понял, что значат те числа? — Нет. Пока. Он достал ключи из кармана и снова пошёл вперёд. Пара щелчков — и дверь распахнулась передо мной. Нас встретил Нокс, который сел перед хозяином покорно, но не выдерживал и всё же поглядывал на меня, а его купированный хвост легко подёргивался. — Ты всегда такой строгий? — спросил я, не отводя взгляда от сосредоточенного на мне пса. — Можно, — коротко сказал Ян, и Нокс тут же ринулся ко мне. Я едва успел присесть — его язык уже вылизывал моё лицо, отчего я жмурился и вертел головой. — Да блин, ты чего? — не выдержал я, усмехнувшись. Ян повесил свою кожанку на вешалку и закрыл шкаф-купе чуть громче обычного, заставив меня взглянуть на него снизу вверх. Он должен был наблюдать за нами обоими, но не отводил внимательного взгляда от моих глаз. — Что? — еле слышно спросил я, медленно поднимаясь с пола. Пальцы ещё какое-то время касались головы Нокса, даже когда я выпрямился. Ян сделал шаг ко мне — почти вплотную, врезаясь грудью в мою, — и взялся за края куртки, начиная тянуть ткань вниз по моим плечам. — Поговорим о деле потом, — его голос стал ещё тише моего. — Сердце от тебя клинит. Я замер, не сводя глаз с его губ. Казалось, оттуда могло вырваться что-то ещё. — Зачем ты мне это говоришь? — почти шёпотом спросил я. — Я и так с трудом молчу. — О чём ты молчишь? Его глаза тогда показались мне глубже обычного — дна в них не было видно, как бы я ни пытался его там найти. Он казался мне чертовски красивым, и оторвать взгляд было невозможно. Я продолжал молчать. Проявлением силы в тот момент была явно тишина, а не голос. И я просто поцеловал его. Накрыл бритый затылок рукой, второй сжимая ткань его рубашки в попытке прижать к себе ещё плотнее, хотя и так ощущал каждый его вдох. Его грудная клетка поднималась так редко, что казалось — воздух ему не нужен. Губы двигались ритмично на моих, его язык маняще касался их, приглашая меня к себе, и я углубил поцелуй первым. Хватался за его плечи так отчаянно, будто не смог бы без него жить. Я знал, что смог бы. Но хотел ли? Он коснулся моей щеки, и вскоре кончики его пальцев приятно защекотали шею. Между нашими губами на мгновения возникало расстояние — остатки поцелуя. Я не выдержал, выдохнул слишком шумно, и это выдало моё рвение к нему, хотя и так было очевидно, как я к нему относился. — Ты охуеть какой… — начал он едва слышно, и я заметил его взгляд на себе, как только приоткрыл глаза, — ...притягательный. Ян показал взглядом на конец коридора, и я сделал шаг назад. Он шагнул за мной, расстёгивая на себе пуговицы рубашки. Я не мог перестать наблюдать за его пальцами, цепляя края своего свитера и снимая его на ходу, пока не врезался лопатками в дверной косяк. Он настиг меня, скидывая с плеч тонкую ткань рубашки, и мои пальцы тут же коснулись его гладкой, горячей кожи. От близости я невольно приподнялся на носки, выпрямляясь и чуть задирая подбородок. Не мог отвести взгляд от его тела, которое на фоне моего, такого бледного, казалось загорелым. Ян окинул взглядом мой оголённый торс украдкой, прежде чем снова заглянуть в глаза и приблизиться. От его удушающего поцелуя становилось жарко. Страшно. Приятно. Наши тела соприкасались слишком остро, будто я касался кого-то впервые. Не было ни «до», ни «после» — только здесь и сейчас. Я настолько увлёкся тем, как он изучал мой рот языком, что, когда столкнулся икрами с кроватью, немного опешил и приоткрыл глаза. — Повернись, — шёпотом. — Что? — переспросил я, сбитый с толку. Ответа не последовало. Ян лишь сжал моё плечо пальцами, разворачивая меня к себе спиной, и толкнул вперёд. Колени сначала уткнулись в матрас, но он направил меня в сторону — к стене. Я врезался в неё ладонями и грудной клеткой, и воздух вырвался из меня рывком. Его руки тут же обвили бёдра, расстёгивая молнию на штанах одним движением. Слышен был только шорох одежды и его дыхание почти у уха. Я на секунду поймал себя на мысли, что не понимаю, где именно нахожусь — в его квартире или всё ещё в подъезде. Когда его пальцы коснулись едва затвердевшего члена, я невольно наклонился вперёд, щекой касаясь стены, но он удержал меня за затылок. Пальцы плотно вжались в кожу головы, не давая двигаться. Слишком сильно. Он на секунду замер — сам почувствовал, как перегнул, но не отпустил. Джинсы сами сползали по моим ногам всё ниже, к подрагивающим коленям. Обе его руки накрыли мой живот и медленно пошли вверх. Я стиснул зубы, пытаясь удержаться хоть за какую-то мысль, но в голове было пусто. Ничто не волновало меня сильнее, чем его ладони на моих рёбрах. Грудная клетка отзывалась частыми ударами сердца, пока я затылком вжимался в его плечо. Постепенно его хватка поднялась к ключицам. Ян почти незаметно переходил из нежности в грубость, и когда он сжал мою шею так, что стало невыносимо, я на секунду дёрнулся — не от боли, а от неожиданного, почти детского страха. И сразу же замер. Схватился за стену перед собой, как за последнюю опору, а он толкнул меня бёдрами сзади, и из меня вырвались залежавшиеся на дне живота остатки воздуха. Не дав мне опомниться, он плотно накрыл ладонью мой рот. Звук оборвался мгновенно — будто меня выключили. Пришлось выгнуться в спине и запрокинуть голову назад. Послышался короткий звук плевка, и мокрая ладонь накрыла пах. Пальцы снова схватили твёрдый член. Мои глаза раскрылись шире от того, насколько приятным оказалось его скольжение по мне. Я слишком быстро к этому привык. Ритмичное. Стремительно доводящее до напряжения в животе. Плечи дёрнулись, руки машинально потянулись к его запястью, но я не остановил его. Дрожащие пальцы касались костяшек, чтобы убедиться, что это и впрямь был он. В какой-то момент Ян развернул меня к кровати, поставив коленями на край, и за спиной послышался звук расстёгивающегося ремня. Молния. Шорох ткани. И вновь его торс прижался к моей спине, а руки накрыли бёдра. Пальцы до приятной боли сжимали кости, и, когда я почувствовал его твёрдый член между ног, локти дрогнули. Ему хотелось меня, и это заводило сильнее любых движений. Он даже не коснулся себя, а по тому, как он тёрся о меня снизу, уже было всё понятно. Трогал меня осторожно, боялся сломать, а губы не отрывались от пульса на шее. Я старался не касаться его, сжимая свои бёдра и сосредотачиваясь на дыхании. Головы не поднимал — следил за его руками. Считал движения собственной грудной клетки на каждом вдохе. Чтобы не потеряться. Раз. Два. Три. Пальцы обхватили меня плотнее, выжимая из меня всё до последней капли, и я прошипел, упрямо продолжая считать, лишь бы не сдаться. Пятнадцать. Шестнадцать. Я должен был помнить, что дальше, но сбился. Он остановился. Ладони обняли поперёк тела. Крепко. Даже слишком. Я рухнул на постель, а Ян телом навалился сверху и шумно выдохнул мне в ухо. Ещё раз. Мне казалось, ещё немного — и он скажет это. Я ощутил эти слова кожей, даже если он не произнёс их вслух. Он пытался удержать это внутри. И почему-то стало страшно, что он действительно скажет. В груди стало тесно. Наша близость вряд ли избежала бы последствий — я понял это сразу, но с каждой секундой убеждался только сильнее. Его прикосновения отзывались во мне всё громче, и внутри поднималось море чувств — накрывало, тянуло глубже, заставляя безнадёжно карабкаться по берегу. Я был не прочь быть затянутым по камням в него. В самую гущу. Мне становилось всё сложнее сдерживаться. Я считал теперь его движения. Рука двигалась ритмично, и до тринадцати дошёл слишком быстро. Но остановился. Слишком резко. Как будто что-то внутри него оборвалось. — Я тебя люблю, Марк. Вдох застрял в горле и не пошёл дальше. Взгляд замер где-то на складке его мятой простыни. Мои пальцы больше не двигались по коже, которая вдруг показалась чужой. Словно она больше не принадлежала мне. Я сглотнул с трудом, медленно поворачивая голову набок и замечая лишь его силуэт за спиной. Хватка Яна ослабла — он сам не ожидал от себя этого признания. Отстранился на долю секунды, но не от меня, а от сказанного. Наверняка уже хотел забрать слова обратно. Они прозвучали для него слишком громко. Но я схватил его за запястье и остановил. Развернулся к нему, наконец заглядывая в его серые глаза — впервые так ясно — и поцеловал в губы. Бережно и жадно одновременно. Возбуждение отступило на второй план. Разум возвращался, и мне нравилась эта ясность. Мы просто касались друг друга языками, ладонями. Пока хватало воздуха. А когда он закончился, я на издыхании сказал: — Можешь врать мне, выгнать за дверь, но если снова посмотришь так... — я запнулся, сглотнул сухость и закончил с уверенностью: — я не задумываясь вернусь. Он сжал мой затылок, медленно проводя носом по скуле, и мои глаза запекло от переизбытка чувств. Я прикрыл веки и выдохнул. Выдохнул всё, что скопилось во мне. И там осталось только то, что заставляло сердце биться тяжелее, но я решил выпустить и это. — Я тебя люблю, — впервые сказал я вслух. Ему. Кому угодно. Я не хотел говорить это больше никому — и от этого становилось только больнее. Тише. Сильнее. Это больше не повторится ни с кем, даже если однажды мне придётся выйти за его дверь навсегда. Это и был мой приговор.