Так нельзя

Опираясь о край дивана, я уселся на ковёр перед ним и водил пальцами против короткого ворса. Всегда хотел ковёр помягче. Этот взял с первой зарплаты — дешёвый. Теперь о новом можно было только мечтать. — Нет ничего. — Отбой тогда, — перевёл я взгляд на Глеба, который сидел в такой же позе напротив меня, держа веером игральные карты. — Бля, а что козырь? — нахмурил брови он, ища взглядом на полу остатки колоды, но мы уже взяли последние карты. — Ну пиздец, — закатил я глаза и потянулся за банкой пива. — Пика — козырь. — А… — протянул он и снова завис. — Тогда я точно продул. — Тяни, — кинул я пиковую даму, и Глеб сначала замешкался, но хмыкнул и забрал себе карту. Вслед я кинул короля. Потом туза. А напоследок — обычную червовую шестёрку. — Не повезло ни в картах, ни в любви, блядь, — обиженно кинул Глеб карты на ковёр, сел ровно и отпил сразу несколько глотков пива. Музыка стихла на секунду перед тем, как заиграл следующий трек, и я заметил, как он чуть напрягся, обращая внимание на плеер, подключённый к колонке. — С каких пор ты слушаешь Red Hot Chili Peppers? — Да я и не слушаю, — пожал я плечами и перевёл взгляд на iPod, — это не мой плейлист. — Откуда у тебя плеер новый? Ты же, вроде, работу потерял. — Друг подарил. Там уже была музыка. — Друг? — переспросил он, чуть улыбаясь и наклоняя голову набок, чтобы исподлобья взглянуть на меня неоднозначно. — Расскажи побольше мне о своём друге. — Причём тут… Это не Ян подарил мне его, — бегло отмахнулся я, тут же закрывая рот банкой. — Это старый приятель отдал мне его. Глеб растянул губы в ухмылке и качнул головой. — Значит, Ян. Надеюсь, член у него длиннее имени. — Еблан, — вздёрнул я бровь, отворачивая лицо в сторону и делая ещё один глоток из жестянки. — Лучше скажи мне, что за хуйня произошла с тобой и с Дамиром? Глеб тут же стёр радость с лица, сел лопатками к краю дивана, и желваки на его щеках дёрнулись. — Ты хочешь меня расстроить, лишь бы не рассказывать о своём ёбыре? — Я не хочу тебя расстраивать. Просто… — запнулся я, подёргивая язычок банки и прислушиваясь к звуку. — Когда ты в последний раз уезжал, ему и впрямь было сложно тебя отпускать — значит, чувства были. — Толку от этих чувств? Он ведь не хочет ничего менять ради этого. — А что ему нужно менять? — Как минимум переехать ко мне, — хмыкнул Глеб, сжимая губы и не сводя взгляда с тёмного окна за моим плечом. — Он и в отношения не вступает из-за того, что боится сложностей. Ему проще просто забить. — Переехать на другую половину России без сбережений звучит сложновато, знаешь ли… — Ой, ну конечно, — усмехнулся он безрадостно. — А мне легко к нему кататься? Он ведь ни разу ко мне не приехал. Ни разу. — Глеб, — отвлёк я его спокойным голосом, заставляя взглянуть на себя. — Когда думаешь о жизни без него — что чувствуешь? Он опустил взгляд на секунду, затем снова посмотрел на меня, и я подметил, как он стал моргать чуть чаще. — Ярость. Обиду и… Глеб посмотрел в сторону и чуть нахмурился, будто не мог найти нужного слова. — Тоску? — Нет, — ответил он слишком быстро, но тут же запнулся и заглянул мне в глаза. — Или да. Я кивнул, делая глоток ледяного пива и ощущая, как алкоголь постепенно расслабляет напряжение внутри меня. — Ты прав, — добавил Глеб чуть тише. — Мне кажется, я не смогу быстро забыть его. — Послушай, может, тебе переступить через гордость и попробовать ещё раз? — сказал я, не сводя взгляда с профиля его лица, которое всегда казалось мне необычным и от этого красивым. — Поговори с ним. Если он тебе в глаза посмотрит и скажет, что не готов ничего менять, значит, так тому и быть. — Легче мне не станет. — Не станет, но ты не будешь ни о чём жалеть. Не будешь потом думать «а если бы». Понимаешь? Глеб опустил голову и сжал в пальцах шнурок от толстовки. Будто невзначай, но косточки на руке выделялись сильнее обычного. — Утро настанет и без него. Но заметишь ли ты это? — сказал я негромко, чуть подвигаясь к нему и касаясь его руки. — Если ты чувствуешь, что он слишком много значит для тебя, то дай ему шанс на слабость. Не ставь на нём многострадальческое многоточие. — Ты думаешь? — его голос стал чуть хриплым, но головы он не поднял. — Мне постоянно кажется, что мои усилия нахуй ему не нужны. Он улыбается лишь — и всё переходит в секс. — А ты не думал, что это его способ защиты — улыбка? Глеб чуть нахмурился и посмотрел на меня искоса, будто не поверив. — Если бы я не видел его лицо тогда, когда ты уезжал, то сам не поверил бы, что Дамир может быть… глубоким. Я ведь и был тем, кто предупреждал тебя о нём, помнишь? — Да, — кивнул Глеб. — Я поэтому и рассказывать тебе не хотел. Думал — осудишь. Скажешь: «а я говорил тебе». Я приобнял его за плечо, опуская его виском на своё плечо и делая глоток пива из банки. Оно тогда было на вкус крепче обычного. — Ты можешь всегда прийти ко мне и рассказать всё, что угодно — я выслушаю. Ты же мой лучший друг, а не хуйня на палке. — Лучший комплимент, — засмеялся Глеб, вытирая щёку рукавом тёмного худи. — Спасибо, Марк. Я пальцами касался его мягких, по сравнению с моими, волос. Теперь коротких. Они напомнили мне кого-то другого. Даже запах одеколона Глеба тогда показался мне менее чужим. Если бы можно было так же просто сидеть на полу и думать о ковре с ним — я бы был счастливее. Мне даже не нужна была новая классная работа или понимание родителей. Мне было плевать на то, что обо мне думают в сети. Всё теряло смысл, пока я не знал, как он. Пока мне было мало нас. — Эй, — одёрнул меня Глеб, подняв голову и заглянув мне в глаза. — Ты чего такой задумчивый? У тебя самого-то всё нормально? От тебя в сети отъебались? Я мягко кивнул, даже не задумываясь над ответом. Молчать оказалось гораздо сложнее, чем кричать. Но я настолько привык это делать, что теперь говорить стало не легче. — Кажется, фокус с меня скоро сместится. Посмотрим. — Знаешь, чего я понять не могу? — начал он, выравниваясь и чуть отдаляясь от меня, чтобы оказаться на одном уровне лицом со мной. Я вопросительно качнул головой и отпил пива. — Как они могут обвинять тебя в причастности, если ты подростком наткнулся на тело тогда? Как малолетка такое провернуть мог? Ведь они думают, что ты якобы причастен ко всем убийствам, да? — Полагаю, что да. — А что если не убивали вовсе того штриха. Ну, того, чьё тело ты в озере нашёл. Я пожал плечами и отвёл взгляд, задумываясь над его словами. — Мне Дамир говорил, что заведующая ваша той ещё сукой была, так почему её не могли убить просто из мести за что-то? — Откуда Дамир вообще знал её? — усмехнулся я скептически. — Прочитал где-то? — Он тоже в тот лагерь ездил, — отмахнулся Глеб. — И он рассказывал мне, что она даже не заступалась за детей, когда драки в лагере происходили. Первый убитый… Он щёлкнул пальцами несколько раз и задрал голову, зависая, пока не вспомнил и не продолжил: — Виталик Козлов. — Коваль. — Ну, похуй. Тот пацан ведь заёбывал многих, и его тоже могли убить из мести. Почему вспомнили только о тебе? Он ведь пиздил многих. Глеб сел в позу лотоса, чуть сутулясь и постукивая пальцами по жестянке. — Может, это вообще он убил кого-то, поэтому и стал святошей. Я не сводил с него взгляда. Он знал слишком много, а я ведь даже не говорил с ним ни разу об этом по-настоящему — лишь в общих чертах. — Ты откуда всё это узнал? — неуверенно проговорил я. — Дамир, — дёрнул тот плечом, сделал последний глоток и поставил жестянку перед собой. — Ещё есть что-то выпить? Мне нужно решиться на пьяный звонок. — Я, кажется, должен тебя опередить, — проронил я, уже держа мобильный в руках и выискивая номер Дамира в телефонной книге. Глеб не сводил с меня взгляда, приподнимая брови и наблюдая за тем, как я слушал гудки в трубке. — Алло, — послышался вялый голос в динамике. — Привет. Глеб сказал мне, что ты в лагере был под Урманче, это правда? Дамир молчал. Послышался шорох. Потом он ответил уже бодрее: — Он у тебя сейчас? — Кто? Глеб? — мы переглянулись с другом, и Глеб насупился, как ребёнок, тут же отводя взгляд. — Ну а где ему ещё быть? Ты ведь не встретил его. — Блядь, — выдохнул тот, замолкая снова на какое-то время, а я терпеливо ждал. — Я не забыл, я просто проспал. — Проспал? Уже потемнело за окном, а ты ещё спишь? — У меня дома… проблемы. — Слушай, — сел я ровнее, делая глоток пива и передавая банку другу. Глеб тут же принял и начал пить так, будто жажда мучила его задолго до этого. — Просто подскакивай ко мне. Поговорим про лагерь и всё остальное. Это важно. — Я не… Я не в кондиции. — В плане? — У меня всё ебало разукрашено. В метро испугаются. — Давай мы к тебе? — Исключено, — тут же отрезал он и, кажется, поднялся. Я слышал его шаги. — Через час буду у тебя. — Пива хочешь? — спросил я, не сводя взгляда с Глеба, который потряхивал опустошённой банкой над губами, довольствуясь последними каплями. — Покрепче что найдётся? — Виски? — Закусить? — Глебом закусишь, — еле сдержал я усмешку. Дамир, кажется, тоже улыбнулся, но не прокомментировал мою шутку, прощаясь и сбрасывая. Разговоры с Глебом становились легче, когда мы открыли ещё по одной банке пива. На балконе уже не казалось так свежо, и в свете из комнаты мы стояли у распахнутой рамы с сигаретами в пальцах, покачивая головами под музыку. В динамиках одна песня сменяла другую, и лишь иногда Глеб кривился и перелистывал — его вкусы расходились с Даниными. Он не переставал удивляться тому, как тщательно Даня сортировал треки, как бережно составлял плейлисты по настроению. Я не обращал внимания — просто перелистывал на те, что нравились, а Глеб как-то слишком внимательно относился ко всему, вечно хмурясь и молчаливо задумываясь о чём-то своём. — Ну что? — пнул я его плечом, не сводя взгляда с этого странного выражения лица. Он поправил капюшон худи, держа в одной руке плеер, а в другой — колонку. Между ними тянулся шнур, а между нами — вязкий сигаретный дым. — Ты заметил, что у него в плейлисте «жёлтый», где вроде как должно быть счастье, песни скатываются в грусть? — Чего? — немного пьяно прищурился я. — Ну, добавил и добавил. У меня тоже кое-как они составлены, если вообще есть. Мне чаще лень даже запариваться. — Нет, смотри, — сделал Глеб шаг ко мне и почти врезался лбом в скулу. Я опустил голову, наблюдая за движениями его пальцев по сенсорному кольцу вокруг кнопки. — Как красиво всё разложено. Он даже переименовал треки — всё в одном реестре. Началось всё с Feel Good Inc. — Gorillaz, а закончилось? Я присмотрелся к последнему треку, но экран будто плыл в сигаретном дыме. — Что там? — Californication. — Ну и что? — Блядь, Марк, — закатил он глаза и посмотрел на меня вблизи. — Это песня про романтизацию американской культуры. Про её развращающее влияние. Он будто всё счастье в конце обесценил. — Ты о чём вообще? Это просто плейлист, — посмеялся я, стряхнув пепел и доставая вибрирующий телефон из кармана спортивных штанов. — А вот тут, смотри, — он снова поднёс экран к лицу и пролистал, плеер откликался мягкими щелчками. — «Чёрный» плейлист вообще возглавляет… Он на приколе. Глеб засмеялся громче обычного, пока я печатал Дамиру ответ, что мы не расслышали его звонка в дверь и уже идём открывать. — Panic! At The Disco! — У них что, грустных песен быть не может? — отмахнулся я и пошёл открывать дверь, а Глеб последовал за мной, включая следующий трек, который начинался со знакомой задорной мелодии. — Girls / Girls / Boys? — Ага, в «Чёрном»! Что за дикость? Тут металл должен быть, который у него… в «Розовом»! Глеб даже про Дамира забыл. Или только притворялся. Он подпирал плечом стену, пока я проворачивал щеколду замка. Я открыл дверь — никого. Шагнул вперёд. Дамир стоял у стены с телефоном. Поднял взгляд — и я тут же увидел лицо, разбитое до неузнаваемости. У меня внутри что-то резко сжалось, будто я вдохнул слишком резко и не смог выдохнуть. — При… привет. Проходи. Он шмыгнул носом, сунул мобильный в карман синей дутой куртки и прошёл мимо меня. Я захлопнул за ним дверь. Глеб растерянно уставился на его лицо. Дамир же сначала неспешно разулся, аккуратно снял куртку, повесил её на крючок и только после этого посмотрел на Глеба. Оба замерли друг напротив друга. Я почесал затылок и неловко отвернулся. В коридоре вдруг стало тесно. — Что это? — ниже обычного спросил Глеб, делая шаг к нему. — Кто тебя так? — Отчим ёбнулся в край. Вынес украшения матери. Пришлось забирать их обратно у тех, кто взял за наркоту. Я поднял взгляд, замечая за плечом Дамира взгляд Глеба — тот бегал по его лицу, будто пытался собрать его прежнего из того, что осталось. — Твоя мама снова пустила его обратно? — Ага, — хмыкнул он, будто в нервной усмешке, и потёр подбородок. Глеб молча сделал шаг к нему, обнимая, а я тут же отвернулся и проскользнул в гостиную. Быстро вышел на балкон, схватив по пути пачку сигарет и куртку, которую тут же накинул на плечи. Ветер встретил меня ударом в лицо, но я всё равно упрямо вставил фильтр в губы и прикурил. Прислонился локтями к раме и посмотрел вниз, как делал это всегда. Высота казалась незначительной, не такой, какой была на трезвую голову. Резко поднял взгляд — и на секунду снова показалось, что редкие звёзды в небе падают, когда свет смазывался в полосы. Я вдохнул свежий воздух полной грудью, ощущая запах табака, который нравился мне сильнее прежнего. Сделал глоток пива, оставленного на подоконнике, и стало будто легче на йоту. Мысли, которые раньше душили, вдруг ослабли. Тоска становилась какой-то приятной, и я вспомнил слова Глеба про плейлист Дани. Может, эмоции вообще не делятся на цвета? Может, счастье может стать чёрным, переставая быть жёлтым? Стук костяшек по стеклу вырвал меня из мыслей, и я повернул голову, щурясь от яркого света комнаты за спиной. Глеб сидел на диване, не сводя глаз с Дамира, пока тот пил налитый мной виски из стакана со льдом. Только по мимике я узнавал его — лицо казалось чужим из-за асимметрии. — Ты знал заведующую? — спросил я, расслабившись в кресле и покачивая коленом в такт ритмичной музыке. — Раму? Да, — чуть качнул он расцарапанным подбородком. — Раму? — я не сдержал усмешку. — Ну, так мы её звали, — улыбнулся он краем рта, искоса поглядывая на Глеба. — Лучше бы мне не знать её. — Почему не говорил мне раньше? — А почему я должен был тебе об этом говорить? У нас пол-Казани в тех лагерях были в детстве, и что с того? — Ну да, — тихо ответил я, подпирая щёку кулаком. — Чего ты так резок при разговоре о ней? Типа… Я дёрнул плечами, отрывая спину от кресла и чуть наклоняясь вперёд, перед тем как отпить пива и продолжить: — Её никто не любил, но особой ненависти к ней я не замечал. — Поговаривали, что батя Коваля башлял руководству, чтобы те помалкивали о том, что творил его ублюдок. — Виталик? Ты про то, что он дрался? — Дрался? — поднял он брови, переглядываясь с Глебом, но тот явно думал о чём-то другом, не сводя взгляда с его лица. — Он не просто дрался. Он ломал людей. — Ну, мне от него тоже досталось, но я быстро это пресёк. — Я с ним на сменах бывал, и этот уёбан умудрялся даже старших чморить. Дамир качал коленом из стороны в сторону, и я залип на этом движении, пока слушал его голос. — Сначала пытался примкнуть к нему, но как только оступился, — Дамир сделал ещё глоток виски, — он начал унижать и меня перед пацанами. Дошло до систематических побоев. Рама всё видела, но нихуя не делала. — Серьёзно? — перевёл я взгляд на его изувеченное лицо и тут же отвёл. — И что ты сделал? — Что я мог сделать? Его все боялись. Пришлось терпеть. — Слышишь, — начал я, протирая мокрые от пива губы пальцем. — На каких ты был сменах, помнишь? — Сложно сказать… — Знаешь слушок про повешенного парня на балконе? Кажется, после третьей смены в 2010-м об этом начали поговаривать. Дамир задумался, отводя взгляд в сторону и замирая. Я переглянулся с Глебом, который тут же отвернулся, будто не пялился до этого откровенно долго на того, кого недавно только мечтал увидеть. — Сколько мне тогда было… Я был там в последний раз, когда мне было лет… Когда батя умер? Он раздражённо потёр перебитую переносицу, тут же убирая руку от лица от резкой боли. Прошипел. — Может, льда тебе принести? — тут же встрепенулся Глеб. — Погоди, — отмахнулся Дамир. — Дед ушёл, когда мне было пятнадцать… Потом батя помер. Я в лагере прямо перед этим в последний раз был — потом путёвок туда не было. Они ведь их на работе у отца и доставали. Я не сводил взгляда с его губ, замечая трещины, из которых будто вот-вот снова пошла бы кровь при широкой улыбке или смехе. Я поймал себя на том, что жду, когда он улыбнётся — и сразу же отвернулся. — Ну да, точно. Я был на том потоке, третья смена. В августе. День рождения свой там и встретил, как сейчас помню — в столовой все кричали поздравления нелепо, — усмехнулся он, откинувшись на спинку дивана. — Придурки. Я чуть со стыда не сгорел. — Гонишь? — выдохнул я, не веря его словам. — Вспомни, произошло ли тогда что-то странное? И… — я встрепенулся, доставая телефон из кармана. — Помнишь ли ты Рустема Шакирова? — Кого? — Сейчас, — нервно разблокировал я экран, пролистывая переписки. Нашёл Надю, судорожно выискивая среди её фотографий одну из самых старых, где был Рустем. Его страница давно была удалена. — Вот. Этого парня помнишь? Дамир прищурился и наклонился вперёд над столиком, пока я протягивал ему телефон. Он придерживал пальцами стакан с виски и не сводил взгляда с фотографии, а сердце в моей груди ускорило ритм. — Не знаю… А кто это? — Парень, который работал в лагере. Он пропал после той смены. — Другие фотки есть? Я тут же открыл переписку с Надей и попросил её прислать все фотографии Рустема, которые у неё были, а затем решил найти в её друзьях Кота. — А этого… Сейчас… — сначала в поиске в панике ввёл кличку, затем попробовал по имени — Амир. Открыл профиль. Фамилия была другая, а на аватаре я не сразу узнал его. Открыл снимок и замер. Палец завис над экраном, слегка подрагивая, пока я смотрел в серые глаза. На лице — чёрная балаклава. Вокруг — темнота. На стене фотографии с высоток, строек, мостов. — Ну, что там? — будто разбудил меня Дамир. — Чёрт возьми, — засмеялся я, закрывая лицо рукой и потирая глаза. — Это был он. — Кто? — спросил Глеб. — Где? — добавил Дамир. — Погодите, — выдохнул я, собираясь с мыслями, и тут же увидел уведомление от Нади. Открыл пересланные ею фотки — на последних Рустем был с тёмными волосами, а не как на снимке из её профиля, где был со слегка отросшими русыми. Из безликого паренька смена стиля превратила его в кого-то другого. Он показался даже мне незнакомым, хотя я много раз замечал в его лице небольшую схожесть с младшим братом. — Вот, — обессиленно отдал я телефон Дамиру, а сам сделал сразу несколько глотков пива. Я ощутил себя дураком. Если в лагере по крышам прыгал именно Кот, значит, он теперь знал обо мне всё. Более того, он мог слышать больше, чем стоило… Я перевёл взгляд на Дамира, который молча уставился на снимок. Смотрел на него слишком долго. — Что? — напрягся даже Глеб. — Узнал, что ли? Дамир отдал мне телефон, коротко взглянув в глаза, а затем гулко поставил стакан на столик. Откинулся назад, и его пальцы сильнее вжались в обивку подлокотников. — Видос с ним летал по телефонам. Виталик с пацанами… — он вдохнул, потом резко выдохнул и продолжил: — Они заставили его… отсосать. Причём… на другой смене. Раньше августа. Я замер. Губы сами разошлись, но звука не вышло. — Он забитым был, тихим, просто в кинохе для малых рисовал плакаты да фильмы переключал. Что с ним? — Я не знаю, — тихо, почти хрипло ответил я. — Похоже, он повесился на балконе. Директора тоже убили, слышал? Дамир тут же кивнул. Слишком быстро. Взгляда с меня не сводил. — Так вот, в предсмертной было сказано, что он поручил Груше труп в озеро закинуть. Чтобы шумихи не было. — Гонишь? — выдохнул Дамир, открывая глаза шире и потирая рукой тёмные короткие волосы на макушке. — Крысы ёбаные. — А младшего брата его знал? — Не знаю, — покачал он головой, — не помню такого. Я даже имени этого эмаря не знал. Я забрал телефон, который тот оставил на столике, и заглянул в глаза Рустему, едва заметно улыбающемуся на фотографии. Его обнимала Надя с рыжими косичками и улыбалась намного шире него. От мыслей о том, что с ним могли делать, меня пробирала дрожь. Я не мог дышать ровно — воздух застревал где-то в горле, не давая отдышаться. Меня накрыло тем же страхом, словно это был я на его месте. Глеб сидел на подлокотнике, негромко разговаривая с Дамиром. Я натянул кроссовки. Схватил ключи и плеер и вышел, побежав с седьмого этажа вниз по лестнице. Перепрыгивал через ступеньки. Кроссовки били о бетон. Эхо отражалось от стен. Перила привели меня к выходу, и когда я толкнул дверь плечом, ледяной воздух врезался в щёки. Куртка на мне осталась расстёгнутой, пока я бежал по своему району к остановке. Каждый шаг по лужам отдавался в висках. Я запрыгнул в автобус почти на ходу, тут же цепляясь пальцами за спинку сиденья. Я протрезвел. Ночные огни города мелькали за запотевшим стеклом, и я боялся, что вот-вот проеду мимо. Что снова пропущу что-то важное — то, что было рядом, но я не видел. Надя написала адрес детдома, в котором жил Кот. Сказала, что у неё его не было. Туда я и направлялся. Я выпрыгнул в грязь белыми кроссовками, но не остановился. Пошёл по мокрой земле к незнакомым кварталам, постоянно обновляя карту в телефоне. В панике несколько раз свернул не туда, пока наконец не наткнулся на здание в тени. Оно было слишком тёмным, ограждённым забором так, будто там жили не дети, а преступники. Это место слегка напомнило мне лагерь. Я снова открыл страницу Кота с напрягающим меня аватаром. Написал короткое сообщение: «Выйди. Я за воротами». Жёлтый свет фонаря за оградой слепил всё сильнее, пока я стоял с сигаретой и ждал его появления. Мне было одновременно жаль его брата и жаль себя. Зачем Кот убегал от нас в лагере? Почему не смог посмотреть в глаза? Я уговаривал себя поунять пыл. Ходил по мокрой траве, пока не нашёл камень и не стал очищать кроссовки, нервно оттирая подошву. Нога соскальзывала, я тихо матерился под нос, повторяя снова и снова. В темноте было сложно понять, удаётся ли избавиться от липкой грязи. — Ну, привет, дружок, — послышался низкий голос в стороне, и я замер, поворачивая голову. За коваными прутьями стоял силуэт Амира. — Без маски теперь? — качнул я головой, подошёл ближе к забору и почти уткнулся в него носом, не сводя взгляда с его глаз, которые в тени казались чёрными. — А нужно? — его левая бровь коротко дёрнулась. — Только если ты снова с ментом полижешься. У меня вырвался нервный смешок, и я невольно первым отвёл взгляд, опуская голову, но не затягивая с ответом: — Тебе не кажется, что это как минимум подло — подкрадываться со спины? — Знаешь, что такое подлость? — ответил он, приподнимая руки и опираясь предплечьями о металлические прутья в чёрном худи. — Не сказать мне о том, что ты трахаешься с тем, кто в мой дом вваливается и обвиняет меня в причастности к убийству собственного брата. — С хуя ли я должен ставить тебя в известность о том, с кем я… общаюсь? — Ты не должен, — пожал он плечом. — Но подлым твой поступок быть не перестаёт. — Что ты знаешь о видео с участием твоего брата? — решил пойти я с козырей, переводя тему настолько внезапно, что Кот чуть опустил подбородок, но не перестал прожигать мою переносицу взглядом исподлобья. — Я не просто так спрашиваю, — сказал я чуть мягче, не сводя с его лица взгляда. — Следствие решило, что это был труп твоего брата в озере. Кот сжал зубы, и челюсть его слегка дёрнулась — в оранжевом свете фонаря за его плечом это оказалось слишком заметным. — Они брали у меня ДНК, но даже не сказали о результатах — зато ты узнал, — усмехнулся он углом рта. — Забавно получается, да? — Думаешь, мне нравится эта ебаная система? Он сделал шаг назад, чуть опуская голову и поворачивая лицо в сторону, и я почувствовал, что у меня появился шанс дожать его. — Я должен знать, кто убил твоего брата. Я коснулся рукой холодной оградки, разделяющей нас, и сказал тише: — Пожалуйста, Амир. Впервые позвал его по имени — и не получил упрёка в ответ. Но он молчал. Я будто ощущал его сердцебиение через расстояние. То, как он метался между ответом и бегством. Кот тихо выдохнул, поворачивая лицо ко мне, но больше не глядя в глаза. — Его никто не убивал. Он сам, — его голос стал почти шёпотом, и шорох шин проезжающего мимо автомобиля заставил меня приблизиться к прутьям, лишь бы не упустить ни слова. — Коваль, гнида, довёл его. Только вот за доведение не сажают. Он с горечью усмехнулся. Пальцы чуть дрогнули на свисающих вдоль тела руках. — Мне жаль, что я был не тем, кто прикончил его, — сквозь зубы сказал Кот. — Откуда ты знаешь? — Нашёл его дневник в лагере. Амир сунул руку в карман толстовки и достал свёрток бумаги. Когда он протянул его мне, я потянулся за истиной. Но, коснувшись бумаги, заметил его взгляд и замер. — Мне не жаль, что я знал и ничего не сделал, — его голос стал холоднее. — Но пятое убийство должен предотвратить ты сам. Я не сразу понял, что он сказал. Слова будто прошли мимо, не зацепившись. — Что?.. — еле вылетело у меня. Кот отпустил свёрток, сделал ещё шаг назад. Потом ещё. — Больше не приходи. Я не связываюсь с дружками ментов. — Амир, я… Кот приподнял руку, приставил два пальца ко лбу и, не говоря ни слова, развернулся и скрылся в тени. Я остался со свёртком в руке, сжимая бумагу сильнее, чем нужно, и не сводя взгляда с того места, где он только что стоял. Опустил голову. Пальцы с еле заметной дрожью разворачивали листки. Их было несколько. Я присел на влажную лавочку — первую, что попалась на пути — и в тусклом свете фонаря начал читать вырванную страницу. Чернила гелевой ручки местами расплылись.

________________________________________________________________________________

Я заметил, что мне стало легче, когда я перестал ждать. Раньше всё время было ощущение, что что-то должно случиться. Как будто впереди есть момент, после которого станет понятно, зачем всё это. А потом это ощущение просто исчезло. Странная штука. Когда ничего не ждёшь, становится тихо. Просто тихо. И в этой тишине нет ни страха, ни надежды. Это пугает сильнее всего — что не пугает. Я пытался представить, что со мной будет дальше. Через год. Через два. И каждый раз получалось одно и то же: я просто есть. Без изменений. Как будто кто-то поставил на паузу, но забыл выключить. Я не уверен, что это вообще называется жизнью. Иногда ловлю себя на мысли, что если бы меня просто не стало, ничего бы не изменилось. Мир не заметил бы разницы. Как будто я в нём не оставляю следа. Я не хочу больше заставлять себя чувствовать то, чего нет. И не хочу притворяться, что это временно. Наверное, хуже всего не боль. Хуже всего — когда её нет.

________________________________________________________________________________

Я перевернул страницу, но там было пусто. Только отпечатки потёкших чернил. Я понял, что, как бы долго ни гнался за правдой, услышать её был не готов. И всё равно потянулся к следующему листку. Брови медленно опустились, лоб напрягся. Знакомая, цепляющая взгляд буква «в». Почерк Яна.

________________________________________________________________________________

Прости, пришлось оставить тебя одного с собакой. Надеюсь, не сожрёте друг друга. Всё, что найдёшь в холодильнике — твоё. Ключи оставил в коридоре. Закрой за собой, если уйдёшь.

________________________________________________________________________________

Записка, которую я потерял в парке у дома Яна после первой ночи, проведённой у него. Снизу, другой ручкой, было написано что-то ещё, и мне пришлось приблизить листок к лицу, чтобы разобрать намного более хаотичный почерк: «…он был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся» Я замер, и не мог перестать смотреть на незнакомую мне манеру письма. Этого не было в записке ранее. И вообще, откуда Кот мог взять это? Когда попытался написать Амиру, обнаружил себя в чёрном списке, и остался один на один со своими мыслями. Мимо меня изредка проходили люди, но даже их я в упор не замечал — просто уставился на свёрнутые листки в своей руке, наблюдая за тем, как края еле-еле шевелятся от ветра. Позвонить Яну я не мог — нельзя. Домой идти я не хотел из-за рассорившихся ранее друзей, которые сейчас, наверняка, искали утешения друг в друге. Оставаться на лавочке тоже долго не вышло бы, ибо руки уже замерзали и пальцы постепенно немели. Приняв решение впервые за несколько лет пойти к родителям, я поднялся и, еле переставляя ноги, направился обратно к автобусной остановке. Мне было холоднее, чем должно было, и плечи дрожали, как и руки в карманах. Холод пошёл изнутри, а не снаружи. Из головы не выходили слова Рустема из его дневника: «Когда ничего не ждёшь, становится тихо. Просто тихо.» «Наверное, хуже всего не боль. Хуже всего — когда её нет.» Во мне она всё ещё была, и меня это должно было радовать, ведь я что-то чувствовал — ужас. Представлял снова и снова лицо Рустема и тут же вспыхивали образы его набухшего в воде тела. Я снова видел то, каким неузнаваемым он стал в том озере. Мир его просто не заметил. Он был прав. А заметит ли кто-то, если не станет меня? Незнакомцы в автобусе казались мне ещё более чужими, чем ранее, и когда водитель не свернул там, где должен был, я понял, что сел не туда. И снова молчал. Он всё куда-то ехал, а я всё молчал и ждал чего-то, вместо того, чтобы выкрикнуть и попросить открыть чёртовы двери. Встал. Пошатнулся от скорости и трещин на асфальте, и едва не рухнул, ударяясь плечом о стекло. — Сынок, ты что, пьяный? — спросила меня бабушка, подхватывая под руку. Я коротко взглянул на неё, задерживая внимание на глубоких морщинах и сухой коже, и на секунду она показалась мне восковой фигурой. Отпрял от неё слишком резко, испуганно выбегая в еле открывшиеся двери. Влетел в остановку, упираясь в неё руками, сворачивая и начиная бежать размашистыми шагами по замёрзшей траве. Она противно хрустела подо мной, но даже когда спотыкался, я продолжал бежать туда. Домой. «Тебе пизда, пидор,» — рычание будто из пустоты, и я обернулся всего на секунду, но не замедлился. Оттолкнулся от дерева и побежал по мокрому асфальту мимо людей. Мимо всех сразу. «Эта смена будет худшей в твоей жизни!» Я ускорился. Воздух резал глотку. Я с трудом мог вдохнуть, и с ещё большим усилием выталкивал воздух из грудной клетки. Это мог быть я. Когда валялся в грязи, которую Виталик кидал мне в лицо и смеялся, я просто молчал. Так же, как промолчал и Рустем. А был ли ещё кто-то? Смех разрывал мои барабанные перепонки, резонировал в моей голове. Я сорвался на беззвучный крик. Стал у стены своего дома, вцепился в бетон голыми руками и пытался вдохнуть. Раз. Второй. Третий. Воздух наконец начал поступать в лёгкие глубже, и я присел, словно ребёнок, утыкаясь лбом в стенку. Паника отступала постепенно, и на её место приходило опустошение. Я цеплялся за него. Представлял его глаза, смотрящие в меня, его пальцы на своей коже. Я опустил веки, просто слушая его голос в своей голове. «Ты когда… Когда по имени меня зовёшь, то я контроль теряю.» Я закрыл лицо руками, падая задницей на замёрзшую траву у заброшенной клумбы, и уткнулся локтями в свои колени. Пальцы дрожали на щеках, но слёзы не лились, как бы больно мне ни было. «Смотри в меня и дыши, слышишь? В упор смотри.» Расслабил пальцы, опуская их вниз по собственной шее, и поднял голову, замечая перед собой силуэт в темноте. На мгновение замер, боясь двинуться первым, будто от этого он убежал бы. Словил себя на том же ощущении, которое испытывал при виде Кота на крыше в лагере. Неизвестность пугала меня сильнее всего остального. — Марк? — знакомый до боли голос, который не слышал так давно. — Тебе плохо? Отец вышел из тени, приближаясь ко мне неспешно. Аккуратно. — Нет, всё в порядке, просто голова закружилась, — ответил я, принимая его помощь подняться. Он отряхнул мою спину под светом фонаря и повёл под руку к подъезду молча. Наверняка не хотел сказать что-то лишнее, после чего я ушёл бы. Но я впервые хотел остаться. От него пахло церковью, как и всегда. Сначала — воск. Тёплый, мягкий, чуть сладковатый. Он будто обволакивал, пока не врывался запах ладана. Тяжёлый, даже смолистый. Горький. Посмотрел на профиль лица отца коротко, пока он прислонял ключ от домофона к двери. Тот запищал, и мы вошли в подъезд, где тишина давила. Отец дышал ровно, глубоко, а я — наоборот. Рвано и часто. Вдруг он уже знал о моей ориентации от мамы? Но зачем тогда он помог мне подняться? Почему не оставил прямо там, на улице? Из жалости? Я убрал его руку, выравниваясь в спине вопреки лёгкому головокружению, и сцепился с ним взглядом. Коротким, незначительным. И сразу опустил голову, снова ощущая страх быть обесцененным перед ним. Мне двадцать. Я всё ещё не могу смотреть ему в глаза. Я всё ещё чувствовал его пощёчину на щеке. «Ты не обязан быть удобным. И уж точно не обязан быть таким, каким ему хочется. Это жизнь проще не делает, зато делает её твоей.» Голос Яна в голове был роднее. Почему он? В тот момент ответ пришёл ко мне сам. Ян просто принимал меня. Он оттянул от меня отца, когда тот врезал мне по лицу ладонью, отпугнул от меня Виталика. Того, кто мог сломать меня так же, как ломал других. — Сынок? — встретила меня мама на пороге, перенимая в объятия. — Ты наконец-то зашёл? Почему не сказал заранее? Я бы приготовила что-то. — Ему нехорошо, не видишь, что ли? — сказал тише отец, снимая с меня куртку, и я чуть испуганно взглянул на него через плечо. — Дай ему таблетку и чая налей. — Хорошо, — закивала тут же мама и убежала на кухню. — Зелёный? — Да, — ответил я почти без инициативы, стягивая кроссовки с пят и проходя по до боли знакомому ковру в белых носках. Дома было тепло. Пахло свечками и старым деревом, дышать стало трудно. Кухня совсем не изменилась, и когда я остановился на пороге, за столом на секунду увидел себя — мелкого. В той же одежде, которую мне всегда выбирала мать на рынке, и с короткими приглаженными волосами на голове. Я сидел ровно за тарелкой супа, ковыряя его ложкой, а мама кружилась вокруг стола, поднося хлеб и салфетки. — Присаживайся, чего встал в двери, — сказал отец за моей спиной, и я тут же моргнул, теряя тот еле уловимый образ прошлого. Сел за стол на привычное для себя место и понял: я уже не тот. Ко мне вернулась уверенность. Я знал, что теперь он не посмеет поднять на меня руку, что не будет учить жизни, что не накажет за непослушание. Не отправит в лагерь или кадетское. Он больше не оказывал на меня прежнего влияния. Я заглянул в его уставшие глаза, обратив внимание на щетину, которую он, кажется, начал отпускать. В ней уже виднелись седые волоски. Мы почти не разговаривали. Просто попивали каждый из своих чашек, и мама выглядела спокойнее, хоть и едва решалась на улыбку. Моя спальня показалась мне необычайно чужой. Постельное было пыльным, а покрывало — жёстким и тяжёлым. Я присел на край, проводя по короткому ворсу ладонью, и упал на лопатки обессиленно. Закрыл глаза. День тянулся слишком долго. Я больше не мог держать его в голове. Хотел поставить себя на паузу, но не выключаться. Жёлтый прямоугольник на полу от фонаря. Тот самый. Занавеска шевелится. Воздух тянет после дождя. Я снова оказался в лагере. Всё как было. Только я не там, где должен быть, а сижу в круге, между ними, чувствуя чужие колени, запах конфет и шампуня. Бутылка крутится, пластик шуршит по линолеуму, звук идёт по кругу и не обрывается. Никто не смеётся — или смеётся глухо. Она замедляется, дёргается и замирает — на Вадиме. Я не тянусь к ней. Рука лежит на колене. — Ну, давай, — говорит кто-то. Вадим усмехается, но смотрит на меня. — Я с пацанами не целуюсь. Я не отвожу взгляд. — Тогда не играй. Он щурится. Не понимает. — Правила есть правила. Он наклоняется первым. Я не отодвигаюсь и не замираю. Его губы тёплые, сухие, с привкусом сладкого, но теперь я не ищу, куда смотреть. Смотрю прямо на него. Он задерживается на долю секунды дольше, чем нужно. И я не останавливаюсь, но не потому что хочу. Потому что можно. Когда он отстраняется, я не опускаю глаза. Он тоже. — Теперь честно. Кто-то смеётся, но с запозданием. Бутылка снова крутится. Я не смотрю на неё — смотрю на остальных. Они почти не двигаются. Кто-то дышит слишком медленно, кто-то не шевелится вовсе. Я отвожу взгляд, встаю. Пол холодный, но я этого почти не чувствую. Прохожу мимо кроватей — кто-то лежит на спине, полностью накрывшись одеялом, неподвижный, как силуэт. Слишком тихо для живых. Свет из коридора режет глаза. Я выхожу, и только там понимаю, что звук не исчез — пластик всё ещё шуршит по полу, бутылка всё ещё крутится, хотя никто даже не смотрит на неё. Все смотрят на меня. Я открыл глаза — в них сразу ударил свет, и я тут же закрыл лицо ладонью. Губы были слишком сухими. Я поднялся, но что-то мешалось на талии. Мама ночью накрыла меня покрывалом. Таким же тяжёлым, но теперь оно показалось мне немного мягче прежнего. Из коридора пахло, кажется, блинами. Я поправил на себе задранный свитшот, потирая глаза и проходя в кухню неспешно. За столом уже сидел отец, спиной ко мне, и я чуть кивнул маме. — Доброе утро, — сказала она, переворачивая блин на сковороде. — Присаживайся. Чаю сейчас налью. — Может, кофе есть? — спросил я хрипло, присаживаясь напротив отца и кивая ему без слов в знак приветствия. — Нет, есть только цикорий. — Ладно, чай так чай, — слегка усмехнулся я, подпирая подбородок кулаком и наблюдая за тем, как аккуратно отец мазал мёд ложкой на блин. — Как спалось в родных стенах? — спросил он, едва поднимая на меня взгляд. Я пожал плечами и не ответил. — В храме никто не поверил в то, что ты мог кого-то тронуть, — промямлил отец, и я с благодарностью качнул головой. — А ты? Поверил? — спросил я спустя недолгую паузу. Мама остановилась у стола со стопкой блинов, замирая и впервые ожидая ответа от отца. — Ты совершал ошибки. Оступался, — повторил он уже тише. — Но я знаю, какой ты. Я кивнул, но внутри что-то неприятно дёрнулось, будто он сказал не то, что я хотел услышать. Он не ответил прямо, а лишь отвёл взгляд и взялся за кружку, хотя в ней уже не было чая. Мама поставила передо мной горячую чашку и положила в тарелку несколько блинов, шумно выдыхая, как будто только тогда разрешила себе это сделать. Она села рядом, но не смотрела ни на меня, ни на него. — Голова не болит больше? — спросила она мягко. Я махнул головой, откусил блин без ничего и запил, чувствуя, как тепло медленно опускается внутрь, но легче от этого не становилось. Отец всё ещё молчал. Потом вдруг поднял глаза — не на меня, а куда-то в сторону, будто искал точку, за которую можно зацепиться. — Есть одна притча, — сказал он, как будто это было не совсем к месту, но по-другому он не умел. — Про сына. Я едва заметно усмехнулся, опуская взгляд в кружку. — У человека было два сына. Младший пришёл к отцу и сказал: дай мне мою часть наследства сейчас. При жизни. — Он провёл пальцем по краю стола, словно выравнивая скатерть, хотя на нём лежала клеёнка. — Отец отдал. Я слушал вполуха. Не перебивал. — Сын ушёл. В чужую страну. И там… — он замялся, подбирая слово, — растратил всё. Жил… как придётся. Без оглядки. Пока не остался ни с чем. Мама тихо помешивала свой чай ложкой, но не поднимала головы. — Начался голод. Ему пришлось работать — пасти свиней. И он… — отец коротко усмехнулся, — он завидовал этим свиньям. Потому что они ели, а он — нет. Я сжал кружку чуть сильнее, чем нужно. — И вот тогда он решил вернуться. Не как сын. Хотя бы как работник. Сказал себе: я недостоин быть сыном. Отец наконец посмотрел на меня. — Но когда он ещё был далеко, отец его увидел. И побежал навстречу. Не дал договорить. Обнял. И устроил праздник. На кухне стало тихо, только чайник щёлкнул, остывая. — И потом… — он чуть тише добавил, — отец сказал: «этот сын мой был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся». Я откусил блин, но взгляд не поднял. — Удобная притча, — сказал я. — Всем всё прощается. Мама резко подняла на меня глаза. Отец не ответил сразу. — Не всем, — наконец сказал он. — А тем, кто возвращается. Я усмехнулся, но тут же замолчал. Слова застряли в горле, когда его цитата показалась мне знакомой. Взгляд замер на содержимом чашки. На том, как кипяток пускал пар мне в лицо. Хотел залить его прямо в глотку, чтобы ощутить хотя бы что-то ещё, кроме паники. — Откуда эта притча? — спросил я слишком тихо, поднимая голову и глядя сначала на отца, который пережёвывал свой завтрак, а потом на мать. — Евангелие от Луки, сынок, — подсказала она. — Погодите, — опустил я голову, потирая переносицу пальцами. — Как там ты сказал, отец говорил? — Что? — переспросил он. — Ну, батя этот… Когда сын его вернулся. — «Сын мой был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся». Имеется в виду, что он ушёл и потерял себя, почти умер, как сын, но вернулся и воскрес для семьи. Эта притча о прощении. О распутстве. — Человек может уйти настолько далеко, что станет «как мёртвый», — подала голос мама. — Но его всё равно можно вернуть. Я резко поднялся из-за стола, сказав, что вернусь, и ринулся в коридор, выискивая в своей куртке скомканные листки бумаги со вчера. Открыл записку Яна и снова прочитал еле внятный почерк в стороне: «…он был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся» — Можете показать мне эту книгу? Ну, Евангелие это, — спросил я, возвращаясь на кухню и ощущая, как в животе что-то переворачивается от страха. Мать и отец уставились на меня, сидя за столом, но ни один тут же не поднялся. — Ну же! — повысил я голос, и мама сразу встала. — Что это ты… проникся так? — спросил отец, откинувшись на спинку стула и не сводя с меня взгляда. Он выглядел так, будто добился своего. Думал, что я покаялся от его откровений, а мне в тот момент уже стало всё равно. Я сел обратно за стол, и как только мама положила передо мной Евангелие от Луки, я начал судорожно листать страницы. — Где это? — Середина, примерно, — сказала мама, тревожно глядя на меня и сжимая свои руки под столом. — Пятнадцатая глава, кажется. Я открыл примерно на середине, пролистал немного назад и наконец наткнулся на нужное место. Пробежался взглядом по тексту, замечая цифры. Перед каждым коротким отрезком — номер. Почти каждое предложение было пронумеровано отдельно, и я это уже знал раньше, когда в детстве меня заставляли читать Библию.

________________________________________________________________________________

«25 Старший же сын его был на поле; и возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование;  26 и, призвав одного из слуг, спросил: "что это такое?"  27 Он сказал ему: "брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым".  28 Он осердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его.  29 Но он сказал в ответ отцу: "вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими;  30 а когда этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка".  31 Он же сказал ему: "сын мой! ты всегда со мною, и всё моё твоё,  32 а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся”.»

________________________________________________________________________________

Я поднял глаза на отца. — Это про… зависть? — Да, — кивнул он коротко. — Он не может принять, что кто-то, кто “хуже”, может быть так же любим. — Сынок, — начала мама, положила свои руки на стол и коснулась пальцами моей руки, которая лежала у книги. — Старший сын — это человек, который не умеет жить без справедливости, даже если это убивает любовь. — Я бы сместил фокус на отца и его всепрощение, — сказал папа где-то в стороне, но его голос для меня не имел значения тогда. Я не сводил глаз с маминого лица. — А младший? Выходит… грешник? — Ну, не совсем, — чуть улыбнулась она тепло. — Так может показаться на первый взгляд. Младший не требует любви обратно. Возвращается с покаянием. Он готов на минимум. А отец даёт максимум. Я опустил глаза в книгу, выискивая ту самую строку со словами отца и замечая рядом с ней число — 32. — Младший — это не тот, кто согрешил, а тот, кто понял, что без любви он исчезает. Отец выдохнул чуть громче обычного, будто усмехнулся, но ни я, ни мама не взглянули на него. — Слушай, а что там до этого? Ну… — я взял в руку телефон, судорожно открывая заметки, где были числа из дел погибших, которые я переписал тогда зачем-то, дополняя нелепыми попытками сложить их или умножить. Положил экран перед ней, не сводя глаз с её лица. — 22:48. Что там в двадцать второй главе? — Давай посмотрим, — повернула мама книгу к себе и начала листать. Слишком аккуратно и неспешно, что сводило меня с ума буквально. — Вот. Показала наконец пальцем. — «Между тем приближался праздник Опресноков, называемый Пасха…» — начала читать она, но я перебил, переворачивая страницу и находя нужную строку. — Вот, сорок восемь. Что там? — «А Иисус сказал ему: „Иуда, так ты поцелуем предаёшь Сына Человеческого?“». Я вопросительно смотрел на неё, ожидая хоть каких-то подсказок, и мама снова опустила глаза в книгу. — Эта глава про предательство, страх и одиночество перед неизбежным. В этих строках говорится про момент, когда даже близкие становятся чужими и уже ничего нельзя отмотать назад. — Ладно, дальше… — кивнул я и заглянул в экран телефона. — 2:26. Вторая глава, двадцать шестая строка. — «И было ему открыто Духом Святым, что он не увидит смерти прежде, чем увидит Христа Господня». — «Ему было предсказано Духом Святым, что он не увидит смерти, доколе не увидит Христа Господня», — перебил её отец. — В синодальном переводе звучит лучше. — А это ещё про что? — обратился я уже к нему. — Это про Симеона. Он жил, пока не исполнилось главное в его жизни — и только после этого мог спокойно уйти, — сказал отец нарочито, будто всю жизнь ждал этого момента, когда я буду интересоваться Библией. — Не понимаю, — опустил я взгляд в книгу, наблюдая за тем, как палец мамы двигался по строкам. — Это про узнавание Мессии, сынок, — сказала она и подняла на меня взгляд. Перед глазами вспыхнули фотографии из папки Яна. Я всё ещё видел заведующую так, как тогда. Не лежащей — сидящей. Это почему-то зацепилось сильнее всего, будто именно в этом было что-то неправильное. Люди не остаются так после смерти. Их не оставляют так. Она сидела на полу перед зеркалом, спина чуть согнута, голова приподнята, будто ей не дали упасть до конца. Глаза оставались открыты. В зеркале — тот же взгляд, но уже пустой. Вокруг было почти темно, а лицо — слишком чёткое, слишком выделенное светом лампы. Я помню, как подумал тогда, что её наверняка повернули так не случайно. Свет шёл прямо на неё, как будто это правда было важно. Всё это напоминало допрос. Или исповедь. — Ладно… Что там дальше? — почти обессиленно продолжил я. — Глава двадцать один… — сказала мама тихо, облизывая пальцы и перелистывая страницы бережно. — Строка… тридцать четыре. — Что там? — нетерпеливо спросил отец, выхватывая у мамы книгу и подвигая к себе. — Дай я. Я перевёл взгляд на него. — «Так следите за собой, чтобы сердца ваши не стали нечувствительны от распущенности, и от хмеля, и от житейских забот, и чтобы оный День не настиг вас врасплох». Он накрыл страницу ладонью и взглянул на меня спокойно. — Про чревоугодие. Лицо Грушевского тут же вспыхнуло у меня перед глазами. Рот раскрыт и набит едой. Между зубами — кусок хлеба. Глаза, ошеломлённые чем-то перед смертью, смотрят вверх. Вокруг — остатки еды и вина. Моргнул и вернулся обратно. — Нет же, — возразила мама отцу, кажется, впервые в жизни, и мы оба уставились на неё удивлённо. — Так может на первый взгляд показаться. Чревоугодие — это про избыточное удовольствие от еды. А здесь про любое состояние, в котором ты теряешь ясность. — Если это прозвучало как чревоугодие, то как тогда могли прозвучать остальные строки? — метался я взглядом между ними обоими. — Ну, — отец потёр нос пальцами, и я заметил привычную грязь от земли под его короткими ногтями. — Первое — предательство. Ну, такого порока нет дословно, есть гордыня, например. — Ладно, понятно, — перебил его я. — Чревоугодие тоже было. А что насчёт 2:26? — Не знаю, что там осталось? — пожал плечами отец и отпил чаю. — Гнев. — Точно. Заведующая — гнев, — сказал я тише, опуская голову, и перед глазами плыли все числа на экране моего телефона. — Последний грех выходит… Похоть. — Седьмой, — сказал негромко отец. — Алчность ещё осталась. — Директор… Я поднялся снова, так же резко, как в первый раз, и почти сделал шаг в сторону, но вернулся взглядом к книге, лежащей открытой перед отцом. — Какое время… Точнее, какая там глава и строка была про блудного сына? — 15:11–15:32, — сказала мама мягко. — С тобой всё хорошо, сынок? — Спасибо вам, правда, — негромко добавил я, кладя руку на плечо мамы и впервые глядя на отца по-другому. Как только я перестал видеть в нём обидчика, уязвимость отступила. Хоть он и не скрывал, что считает меня неверующим глупцом, я впервые не отвёл взгляда. Он не станет тем отцом из притчи. Я — могу быть тем сыном. Дошёл до предела и сломался до честности. Потерял всё и принял это. Но если последние числа так ложились на меня, значит ли это, что последним окажусь я? На часах было десять утра, когда я выходил из родительской квартиры. Я только нащупал в себе искру — и сразу понял, что могу всё потерять. Жизнь.