Так нельзя

«Мне срочно нужно поговорить с Амиром, но он избегает встреч со мной. Закинул меня в чс. Ты можешь просто дать мне знать, когда он будет у тебя, чтобы я подскочил на короткий разговор. ЭТО ВАЖНО!» Я несколько раз перепроверил напечатанное, но не потому что боялся ошибиться в грамматике, а потому что не хотел ляпнуть лишнего. Нажал на кнопку «отправить», и сообщение улетело Наде ВКонтакте. Выдохнул и отложил телефон экраном вниз. Пока упирался локтями в обеденный стол, наблюдал за спинами в футболках. Дамир и Глеб нарезали мясо, а я смотрел, как они переговариваются и слегка пинают друг друга локтями. Их динамика меня завораживала — они казались мне лёгкими. Ещё вчера Глеб был уверен, что поставил на нём точку, а сегодня уже ночевали вместе, хоть и в моей спальне, что само по себе было странным. Я опустил голову, рассматривая линии на своей ладони, и думал, что было бы здорово увидеть его снова. — Масла налей побольше, что это? Ты еврей, что ли? — съязвил Дамир. — Мне не нравится, когда слишком жирно, — хмыкнул Глеб и упрямо забрал у него тарелку с нарезанной и обмазанной приправами курицей. Кинул на сковороду, но ожидаемого шипения не случилось. — Ты даже не включил конфорку, гений, — засмеялся Дамир, толкнул его бедром и провернул тумблер. Электрическая плита заработала с характерным гудением, иногда коротко потрескивая, будто внутри что-то замыкало. Я замер, медленно поднимая голову. Передо мной всплыл образ Дани, сидящего на полу в ДК. Над нами, под потолком, тянулся тот же тонкий электрический гул. Он был почти неслышимым, но от него звенело в висках так же. «Мафия побеждает», — голос Димы, который я уже давно забыл. Тихий смех где-то отголосками вокруг, но я запомнил лишь лицо Дани, который взглянул на парней исподлобья, и на его губах показалась совсем лёгкая улыбка. Еле заметная. «Ты как вообще?» — спросил его кто-то. — «Ни разу не спалился». «Просто не лез», — ответил Даня негромко, даже излишне скромно. — «Зачем?» Я запомнил тогда его мимолётный взгляд, и в тот момент в моей голове возник вопрос: нашёл ли Даня в парке записку Яна? Зачем он соврал мне, что та улетела? И главное — он ли написал на ней цитату из притчи. Тягучий гул, от которого будто чесались зубы изнутри, прекратился. Я снова слышал смешки парней, шорох их шагов, стук посуды. — Алло, — прижал Дамир телефон плечом к уху, протирая руки полотенцем. — Я у друга ночевал. Тебя это только беспокоит? Он прошёл по кухне к окну, и я переглянулся с Глебом, который стоял у журчащей сковороды и лопаткой переворачивал мясо. — Нахрена ты пустила его тогда, скажи мне? Мужиков на планете мало?.. Что? Оступился? Он продал бабушкины серьги за дозу, мам! Дамир взял телефон в руку и пошёл в коридор, и голос его становился тише, но всё ещё был отчётливо слышен. — Ты это сейчас говоришь, чтобы утешить меня, или правда поняла что-то наконец? — приглушённо доносилось через стену. Глеб поставил на стол плоские тарелки с рисом, присаживаясь напротив меня и вздыхая как-то устало. Я задержал взгляд на том, как он поправлял ткань футболки на остром плече. — Ты как? — спросил я. — Поговорили хоть ночью? — Да, мы типа… — начал он, но запнулся на секунду. — Ну, снова мутим. — Я рад. Слегка улыбнувшись, я протянул ноги под столом, чуть пиная его. — Чего тогда такой кислый? — Не хочу оставлять его здесь, — выдохнул Глеб, поглядывая в сторону сковороды. — Что если отчим вернётся и долг трясти будут с Дамира? У него и так на морде живого места почти не осталось. — Послушай, — начал я, чуть наклоняясь вперёд, опираясь о край стола. — Если отчим и впрямь вернётся, Дамир может жить у меня — не проблема. Здесь его не будут искать, так ведь? — Правда? — поднял Глеб взгляд на меня, в котором промелькнуло что-то живое. — Думаешь, он согласится? Мне спокойнее было бы. — Я переговорю с ним. — Спасибо, Марк, — улыбнулся легко друг, не сводя с меня взгляда. Я перевёл взгляд на входящего в комнату Дамира. Гематомы на его лице каждый раз бросались в глаза, как впервые. Он поднял крышку сковороды и помешал мясо. — Мамка обнадёжила меня своей решимостью не пускать того придурка обратно, — сказал он, разворачиваясь к нам и делая пару шагов к столу. — Ты не злишься на неё? — спросил Глеб, садясь боком, лишь бы не сводить взгляда с него. — Злился… — пожал тот плечом. — Но, кажется, отпустило. Мать же всё-таки. — Правильно, — чуть качнул я головой. — Я долго с обидой жил и, кажется, только начал с ней справляться. — Даже у предков ночевал, — подметил Глеб, — значит, что-то сдвинулось в тебе. Я едва улыбнулся, опуская взгляд на пар, поднимающийся над рисом на тарелках передо мной. — Знаешь, мы вчера поговорили про лагерь, и мне даже стыдно стало за то, каким я был тогда, — сказал Дамир, снова уходя к плите. Я видел лишь его плечи и тёмный затылок. — Конечно, не настолько сгнил, как Виталик, но даже он в результате осознал что-то, вроде. — Говорили, он якобы изменился, это правда? — спросил я, беря в пальцы вилку и помешивая рис. От голода уже начинало сводить живот. — Хуй знает, — пожал плечами Дамир. — Говорили, что да. Просил прощения даже у кого-то, только вот мы не в церкви. За такое не прощать, а сажать нужно. — Меня тоже момент всепрощения в религии бесит, — подал голос Глеб, и я перевёл взгляд на него. — Бей, воруй, насилуй, а потом поплачь перед священником — и всё? Где справедливость? Дамир опустил голову и положил деревянную лопатку перед собой аккуратно, затихая. — Тогда и меня осуди, я ведь тоже мудил по глупости, — сказал Дамир тихо, ниже обычного. — Не убивал, конечно, но воровал. Издевался над слабыми из-за стадного чувства. — Ну, это ведь в детстве было… — замялся Глеб. — Над кем ты издевался? — поинтересовался я между прочим. Дамир развернулся к нам, покручивая в пальцах вилку, пока смотрел куда-то в сторону окна, и свет оттуда подчёркивал под его глазами синие круги и каждую опухлость. — Под влиянием Коваля как раз гнобили одного пацана в лагере, — начал Дамир, переводя взгляд на меня. — Ничего жёсткого, но мне жутко стыдно оттого, как мы чмырили его при всех. Жвачку в волосы прилепили, пока тот спал — его побрили потом из-за этого. Голос его становился тише, будто слова давались ему с трудом, но он продолжал через силу. — Из «Подзалупный творожок Данон» он стал тогда «Вшивым Даниной», — усмехнулся он криво, потирая свои разбитые костяшки. — Но я перестал вскоре с ними на тёмные ходить. А сейчас... подумывал найти его и попросить прощения, но даже фамилии не знаю и лица не помню особо. Давно это было. — Почему Данон? — спросил Глеб негромко. — Его Данилом звали. Данон, — пожал плечами Дамир. — Виталик придумывал всем клички. — Меня он просто «пидором» звал, — добавил я, и невольно его голос прозвучал у меня в голове. Я вспомнил Алису. Интересно, как там она сейчас? Как ребята с отряда? Даня? Даня. Я не сразу понял, что именно меня зацепило в этом имени. Прокручивал в голове разговоры с ним в лагере, но едва припоминал детали. Я тогда не раз спрашивал его, знал ли он что-то о повесившемся парне, видел ли что-то странное, но он всегда убедительно говорил, что ничего такого не припоминал. Может, стоит поговорить с ним ещё раз? Я взял свой телефон со стола, и пока парни заканчивали с мясом и выкладывали его к рису, я печатал Дане сообщение. «Привет, ты как? Нам поговорить нужно. Встретимся?» Еле успел отправить, как на экране появился входящий от мамы. Глеб поставил передо мной порцию, и я с благодарностью кивнул. Взял вилку, ссутулился над тарелкой и набил рот едой, прежде чем принять вызов. — Алло. — Добрался домой? — послышался её голос в трубке. Я сначала кивнул зачем-то, а потом промямлил: — Да, ем вот. Что случилось? — Ничего, я просто хотела спасибо сказать за то, что ты наведался. Отец рад, что разговор с тобой задался впервые. — А, ну да, — улыбнулся я, наколол ещё горячее мясо и надкусил. — Мне кажется, это знак божий, Марк. — Ну конечно, — закатил я глаза, не сдерживая улыбки. — Что именно? — То, что отец заговорил про притчу из Евангелия от Луки, и она отозвалась в тебе таким интересом, — продолжила мама, и её спокойный голос будто обволакивал. — Не зря всё. Я пережёвывал, набирая рис на вилку и поглядывая на парней, которые негромко переговаривались между собой, поедая свои порции. — Мы тебя в честь апостола Луки и назвали, сынок. — Чего? — поперхнулся я, запивая водой из стакана неподалёку. — В каком смысле? — Совсем недавно вспоминала про это, — сказала она, и я услышал в её голосе улыбку. — По святцам пятого мая прозвали тебя Лукой, но ты так болел… Думали, потеряем тебя. — Ну и? Как я Марком оказался? — Врачи сказали, что буквально с того света тебя маленького вытащили. Ты второй раз родился восьмого мая, и мы решили назвать тебя Марком — в честь Марка Евангелиста, это как раз день его памяти. Я медленно опустил вилку на стол, сглатывая ком в горле и беря телефон в правую руку. Сжал его сильнее, увереннее, поднимаясь из-за стола. — Почему вы раньше мне про это не рассказывали? — Не знаю, забылось. Это ведь просто на словах всё было, мы с папой редко вспоминаем об этом. — А кто ещё знал? Ну, об этой истории? Я встал у окна и пальцами сжал край холодного подоконника, не видя перед собой ничего, кроме яркого дневного света. — Ну… бабушка, царство ей небесное. И всё. Я чуть нахмурил брови, пытаясь понять, то ли мне кажется, или всё совпадает слишком точно. Настолько, что это уже не выглядело совпадением. — Точно, — мама посмеялась мягко, — с другом с твоим обсуждали это, я поэтому и припомнила. Годами не вспоминала. Сложное время было. — С каким другом? — зацепился я за её слова, сильнее сжимая подоконник. — С Даней? — Да, с Даниилом. Очень хороший мальчик, верующий. Я медленно развернулся, с трудом набирая воздух в лёгкие. Не заметил, как оказался в своей спальне. Опустился на край кровати, и всё во мне будто медленно, безболезненно сгорало. — Он давно тебя дожидался, захаживал к нам, но мы всё никак не могли до тебя дозвониться, позабылось, — мама выдохнула тихо. — Слава Богу, удалось нормально поговорить с тобой наконец. — Когда он впервые к вам пришёл? Ну, когда искал меня. — Ой… в октябре ещё. — Ты… — выжал из себя я, замечая, как колено подёргивается. — Ты говорила ему про то, что видела меня с… с парнем? Мама промолчала, и я даже перестал слышать её дыхание на несколько секунд. — Я просто попросила его поговорить с тобой, — ответила она тихо, почти стыдясь себя. — Не знала, к кому ещё обратиться. Ты не разговаривал с нами. Тишина снова повисла в комнате, и я не мог даже моргнуть. Во мне что-то начало болеть по мере осознания того, что всё это связано со мной. Что он не просто так появился в моей жизни снова спустя несколько лет. Ремешок часов впился в кожу, когда я сильнее сжал запястье, будто это могло остановить время или хотя бы удержать его на месте. 14:11. Я смотрел на цифры, но не видел их. Они расплывались, как будто кто-то провёл по стеклу мокрой ладонью. Ян. Его имя всплыло не сразу — сначала ощущение. Тяжёлое, глухое, как удар куда-то внутрь, от которого не перехватывает дыхание, а просто становится пусто. Я медленно втянул воздух, но лёгкие будто не раскрывались до конца. Попытался ухватиться за что-то простое, логичное — за любую ошибку в этой цепочке, но каждая мысль возвращала меня туда же. К Дане. К записке. К матери. К тому, что всё это слишком… точно. Слишком выстроено. Слишком связано со мной. Я поднялся с кровати, не заметив, как сделал это. Колено дёрнулось, и я едва удержал равновесие, ухватившись за край стола. 14:12. Секундная стрелка шла дальше, как ни в чём не бывало. Если я ошибаюсь — ничего не произойдёт, а если я прав… Я не договорил даже внутри себя. Резко развернулся, выходя из комнаты, почти врезался плечом в косяк и прошёл в коридор. Руки уже сами шарили по полке, где обычно лежали ключи. Пусто. — Ты куда? — внезапно появился в стороне от меня Дамир. — Ты… Вы ключи здесь не видели? Он молча помотал головой, не сводя с меня испуганного взгляда и пережёвывая курицу, часть которой держал наколотой на вилку. Я сдвинул какую-то мелочь, уронил связку от своей двери, наклонился — пальцы дрожали так, что не сразу смог их поднять. Ключей Яна не было. — Чёрт… Голос прозвучал чужим, сдавленным. Я быстро вернулся в комнату, схватил телефон со стола, даже не глядя, нормально ли надел обувь, и вышел в подъезд. Дверь хлопнула за спиной чуть громче, чем нужно. Воздух в подъезде был тяжёлый, застоявшийся, и на секунду мне показалось, что я сейчас задохнусь прямо здесь. Я вышел на улицу. Свет ударил в глаза, и всё вокруг стало слишком ярким, резким — будто кто-то выкрутил контраст. 14:14. Я уже шёл, потом ускорился, потом сорвался в бег. Сначала неровный, сбивчивый — тело будто не понимало, чего от него хотят. Потом — быстрее. Дыхание сбилось почти сразу. Воздух резал горло, в груди жгло, но я не замедлялся. В голове не было ни одной цельной мысли — только обрывки. Даня. Записка. Лука. Блуд. Ян. Я не мог опоздать. Свернул за угол, почти поскользнувшись, и задел плечом прохожего, не извинился. 14:18. Слишком медленно. Мне казалось, что время идёт неправильно — вязко, растягиваясь, и в то же время ускользая сквозь пальцы. Я бежал быстрее, чем мог, и всё равно ощущение было, будто стою на месте. Врезался в первое попавшееся такси на стоянке, где те обычно ошивались, наклонился и рявкнул: — Абсалямова, 25! — Чё? — едва не поперхнулся он хот-догом. — Ты подождать не можешь пять минут? Не видишь, что ли, я ем. — Блядь, — выронил я, начиная рыться в карманах штанов. Достал всю наличку, которая у меня была, протягивая ему стопкой. — Вот. Везите сейчас же. — Ладно, — свернул он обратно в пакет хот-дог и качнул головой. — Садись. Где этот адрес хоть? — У парка Победы. — Далеко… — У меня больше бабок нет, — сказал я, захлопывая за собой дверь переднего пассажирского сиденья. — Да нет, этого хватает, — добавил он, пережёвывая остатки еды и пересчитывая деньги. Машина наконец тронулась. От меня до Яна на такси было всего минут двадцать, тогда как на общественном я бы трясся минут сорок. Я бы не выдержал. Мне хотелось ошибаться, но когда телефон завибрировал и пришло сообщение от Дани, даже шум колёс и трассы перестал доходить до меня. «Сегодня не смогу. Давай завтра?» — Сука, — на выдохе вырвалось у меня. — Вот же сука. Таксист искоса глянул на меня, но вопросов не задавал. Всё время я набирал Яна, снова и снова слушая проклятые гудки, но никто не поднимал трубку. Ни с первого, ни с девятого раза. В животе всё сводило от страха. Я не знал, как именно буду защищать его от чокнутого Дани. До меня до конца не доходило, что это действительно он. Тот человек, которого я знал с детства. Тот, кто играл со мной в шутеры. Даже если у Яна была пушка, у меня было что-то больше — знание. Я не повернулся бы спиной к тому, кто изощрённо убил уже четверых. Я бежал по знакомому двору к подъезду, почти врезаясь в женщину, которая выходила из него. Она посмотрела на меня немного испуганно, будто это я собирался кого-то прикончить, а не спасти. Я узнал в ней ту соседку с последнего этажа. Но не поздоровался. Нёсся по ступенькам, вверх по этажам, цепляясь за перила рукой, лишь бы не потерять равновесие. На пятом сбилось дыхание. На шестом сердце стучало громче, чем ноги о ступеньки. На седьмом меня окутало чувство ужаса. Я смотрел на его дверь и шёл к ней уже медленнее. Учащённое дыхание не хотело успокаиваться. Мои руки сжимались в кулаки, и я проклял себя за то, что не взял с собой хотя бы нож. Может, я ошибся? Вовсе не Ян был пятым? Или убийца не будет убивать сегодня, ведь у меня было лишь время. Мой кулак ударился о дверь несколько раз — в звонок звонить не стал, словно требовал ответа здесь и сейчас. Я услышал лай Нокса, сглатывая ком в горле и делая шаг назад от двери. Он никогда не лаял с Яном. Значит, либо его не было дома, либо… Щелчки замка. Один, второй. Ручка опустилась, но дверь не сразу двинулась. Я не сводил взгляда с постепенно заливающейся слабым светом щели, когда дверь плавно открывалась внутрь. Лампа в коридоре не горела, и сначала я увидел силуэт, сразу цепляясь взглядом за торчащие волосы на макушке. Это не Ян. Я отпрянул, выравниваясь в спине и машинально делая полшага назад. Сфокусировал взгляд на лице и узнал его. — Привет, — проговорил Даня спокойно. От нормальности его голоса меня кидало в панику. Он будто даже не удивился, что я стоял на пороге не его квартиры, которую он передо мной открыл. — Привет, — ответил я в той же манере, доставая из кармана дрожащими пальцами смятую записку. Протянул ему. — Думаю, нам стоит поговорить, — добавил я чуть тише, не сводя взгляда с его глаз. Даня взял записку, глянул на неё мельком, и на его лице показалась лёгкая улыбка. — Я ведь выкинул её на улице, — проронил он, медленно поднимая голову и сталкиваясь со мной взглядом. — Ты следил за мной? — Да, — соврал я, и голос мой не дрогнул. — Я понял, что это ты. Решил убедиться. — И сюда ты пришёл, потому что… — Потому что знал, что найду тебя здесь, — перебил его я, стараясь держать голос таким же уверенным и ровным, хотя внутри меня трясло. — Я войду? Даня молча сделал шаг в сторону, пропуская меня в чужую квартиру. Закрыл за мной дверь, провернул щеколду и последовал за мной мимо гостиной, за закрытой дверью которой рычал Нокс. Я знал, что, выпусти я его, тот накинулся бы на Даню тут же, но я не сделал этого и просто прошёл мимо. Мне показалось, Даня это заметил. Поверил, что я не осуждаю его, что знал давно и не вмешался. Идея подыграть ему пришла мне случайно — за секунду до того, как я осознал, что не могу выдать Кота. Если бы Даня понял, что кто-то ещё знает о том, что он сделал, то непременно попытался бы узнать у меня всё. Этого позволить я не мог. Прошёл в кухню неспешно, замечая лёгкий беспорядок на столешнице: грязные чашки из-под кофе, пустая бутылка виски и всего один стакан. Перед глазами тут же вспыхнул образ Яна — уставшего, немного пьяного и обессиленного. Я сел за стол у окна, тут же поднимая взгляд на Даню. Стул неприятно скрипнул подо мной. Я не сразу смог опереться локтями — руки дрожали сильнее, чем я ожидал. Над его головой висели часы, стрелка которых беззвучно двигалась безостановочно. Без пятнадцати три. Мы оба знали, что в три Ян должен был вернуться домой. Даня присел за стол напротив меня, складывая руки перед собой, как школьник, и не сводя с меня пристального взгляда. — Пришёл остановить меня? — его голос врезался мне в грудь, и я ощутил, что, если заговорю сейчас, мой будет дрожать. Я молча двинулся чуть вперёд, опираясь локтями о стол и выдерживая паузу, будто думал над ответом, а сам ждал, когда паника внутри меня поуляжется. Происходящее напомнило мне техасский холдем, где блеф — главная стратегия. — Нет, — наконец выдавил из себя я. — Поговорить хотел. Я почувствовал, как язык прилип к нёбу. Мой взгляд метался от его глаз ко лбу, будто вынести его внимание было даже тяжелее, чем осознать тот факт, что передо мной сидел убийца как минимум четверых человек. — Почему я? — мой голос вышел чуть хриплым. — Почему именно по Луке? Даня опустил голову, рассматривая перед собой мятый листок из блокнота, который оставил там ранее. — Ты подтолкнул меня на этот путь, Марк, — ответил наконец он. — До встречи с тобой я думал, что справедливости нет, но когда твоя мать сказала мне про Луку… Он поднял голову, и луч солнечного света из окна за моей спиной медленно проявил мягкие черты его лица. Солнце тут же скрылось снова и в сером свете он показался мне плоским. — Я понял. Бог через тебя пытается сказать мне, что пора перестать молчать. Я сжал зубы, изо всех сил пытаясь удержать язык за ними. Я понимал, что чем меньше я скажу, тем больше он мне поверит. — Я прикурю? — спросил я зачем-то, доставая пачку из кармана куртки. Даня коротко кивнул. Щелчок зажигалки напомнил мне о Яне, и я мельком отметил, что стрелка часов близилась к трём. Если не убедить его отступить, станет слишком поздно. — Молчать о чём? О несправедливости? — заговорил я ровнее. Табак меня успокаивал. — Да. О систематическом молчании. — Ладно, — подвинул я к себе чашку из-под кофе, на дне которой осталась чёрная жидкость, напомнившая мне смолу. — Тогда при чём тут Ян? Я не сразу смог договорить — слова цеплялись друг за друга. — Он ведь пытался найти повешенного парня. Даня чуть улыбнулся краем губ, и я выдохнул дым в сторону. Тот поднимался медленно к потолку, и только когда он растворился, тот наконец ответил: — Растлитель, — словно выплюнул он. — Даже больная дочь не остановила его. Мои пальцы под столом сжались так, что ногти впились в кожу. Я перехватил сигарету левой рукой, поставил локоть на стол и вернулся взглядом к его глазам. Нокс время от времени лаял, рычал, и это только добавляло тревоги. Начал жалеть, что не выпустил его с самого начала. Я провёл языком по своим сухим губам. — Тебе не жаль его? Он ведь и так страдает из-за болезни дочери. — Жаль ли мне грешника? — его рот растянулся в улыбке. — Ничуть. Ты — его грех. Бог видит. Страдает невинная душа. Надежда переубедить его угасала во мне так же стремительно, как и моя сигарета. Я снова поднёс зажигалку и чиркнул, затянувшись. Выдохнул дым через нос, и от горечи жгло где-то глубоко в глотке. На часах стрелка плавно тянулась к тройке, не собираясь сжалиться надо мной. 15:00 — Пятого быть не должно. Даня приподнял бровь, но ничего не ответил, дожидаясь продолжения. Я не сразу понял, что сказать. И вдруг — это было единственное, что оставалось. Я сжал край стола так, что костяшки побелели. — Отец простил блудного сына, — добавил я так, будто это было последнее, что у меня осталось. Он замолк. Тишина затянулась на долгие минуты, и лишь лай Нокса за дверью доносился до моих ушей. Время тянулось медленно, и я был этому рад. Если какая-то из секунд заставит его опомниться и уйти, то я готов был ждать. Я ждал, когда щёлкнет дверной замок. Когда Ян вернётся, переступит порог, и я выкрикну ему, чтобы он доставал пушку. А что, если он оставил её в машине? Хотя он ведь паркуется во дворе — кто оставит служебное оружие в бардачке на улице? Он должен был вернуться с пистолетом. — Знаешь, — раздался его голос в тишине и показался мне криком, — Виталик пытался замолить свои грехи. Сломал десятки людей, сказал «мне жаль» — и все обо всём забыли. Даня коснулся листка бумаги на столе, приглаживая мятый угол. — Ты знаешь, что они делали с Шакировым? Тем, кто покончил с собой из-за них? — Что? — вырвалось у меня хрипом. Я чуть убрал сигарету от лица, чтобы даже дым не мешал мне смотреть прямо в его глаза. В его лицо. — Они насиловали его. Мои глаза замерли на его губах. Я забыл моргнуть. Поверить в сказанное было сложно, даже если речь шла о том, чья репутация была не идеальной, но как я мог предположить, что кто-то совершит то, что у меня даже в голове не укладывалось? — Откуда ты знаешь? Наши взгляды столкнулись. Он не моргал, и я всё понял без слов, приоткрывая рот в попытке сказать хотя бы что-то. — Они заставили тебя… с ним? Даня опустил взгляд, ничего не отвечая, но слов и не нужно было. Я приподнял брови, отворачиваясь и проводя ладонью по лицу. Дышать стало сложнее, чем когда-либо. Я наклонился чуть вперёд, опираясь локтями о колени, и только затягивался второй сигаретой время от времени. Мне казалось, я никогда не смогу перестать курить после этого. — Мне жаль, Даня, — голос вышел тише, чем я хотел. Я повернул голову к нему и добавил: — Я понимаю твою злость. Вожатые видели? Он хмыкнул, опуская голову, и я заметил на его губах кривую улыбку. — Один точно видел, но я, к сожалению, не видел его лица, — потёр он лоб ребром руки и показался мне тогда уставшим. — Заметил со стороны, когда дежурил, и просто ушёл. Я не сводил взгляда с его руки, замечая, как пальцы его чуть дрогнули в моменте. Сразу вспомнил про вожатого Макса, который на моей последней смене в лагере явно что-то недоговаривал Яну, отнекиваясь от пребывания в лагере тем летом, когда исчез Рустем. Выходит, он тоже мог работать неофициально. Может быть, именно он видел тогда то, что вытворял Виталик. И молчал. Все молчали. Даня шмыгнул носом, опуская руки на стол перед собой, и я снова столкнулся с его спокойным взглядом. — Не говорит ли Библия о прощении? — тихо спросил я. Его взгляд застыл на моей руке с неспешно тлеющей сигаретой. — Я готов пожертвовать собой, чтобы произвести расплату, и я уже почти закончил. Даня звучал складно. Он продумал всё, и мои вопросы не застигали его врасплох. — А дальше что? — спросил я, откинувшись лопатками на спинку стула. — Покаешься, и Бог тебе всё простит? — Нет. Я не верю в прощение. За свои поступки нужно отвечать и на земле, и на небе. Мне стало жутко от его взгляда, и я перевёл глаза на часы над его головой. 15:25. Тут же послышался смех за стеной. Женский голос и звук двигающейся мебели. Мне стало стыдно за то, что кто-то веселился в тот момент. Я боялся, что это разозлит Даню ещё больше, если его состояние вообще можно было назвать злостью. Иногда мне казалось, что хладнокровнее него я ещё никого не встречал. Ещё несколько минут — и настанет час. А Яна всё ещё не было. Мы снова погрязли в молчании. Когда я потушил окурок о дно чашки с остатками кофе, услышал шипение, которое отбросило меня обратно в кухню Нади. Я тогда подумал, что многие важные моменты моей жизни проходят именно в кухнях. Чужих. — Знаешь, — начал я негромко, сосредотачивая взгляд на деревянной поверхности стола перед собой. — Я ведь нашёл Надю. Подругу Шакирова. Даня, кажется, смотрел мне в лицо. — Всё это жутко несправедливо и… — я поднял голову, наконец сталкиваясь с его глазами. — Я не осуждаю тебя. Виталик заслужил то, что с ним случилось в конце, даже если он покаялся. Мне казалось, я соврал, чтобы втереться к нему в доверие, но на секунду усомнился — соврал ли я или правда так думал? — Но если ты правда хочешь всё сделать так, как велели тебе знаки, то должен придерживаться Евангелия. Я взглянул на часы над его головой. 15:29. — Почему ты защищаешь его, Марк? — чуть наклонился он вперёд над столом, и я столкнулся с его пристальным взглядом. — Я ведь всё это делал для тебя, но стал ли бы ты защищать меня перед ним? Мне показалось, что молчаливые часы стукнули стрелками. 15:30. — Он выбрал себя. Дочь. Не тебя, пойми. И тогда он тоже выбрал себя, когда полез к тебе. Мои зубы чуть сжались, но взгляда я не отвёл. Я хотел возразить, но держал язык за зубами, лишь бы не подорвать его доверие. Не моргал, глядя на чёрные зрачки его глаз. — Ты не вправе идти против Бога. В Евангелии сказано о прощении. Если ты пойдёшь против предписаний Ветхого Завета, то твоя расплата превратится в обычный грех — ярость. Его лицо менялось так же медленно, как заходило солнце за моей спиной. Я замечал, как вечерний свет блек на моих глазах. Тени под его глазами прорисовывались всё отчётливее. 15:31. Даня опёрся руками о стол, медленно поднимаясь. Я остался сидеть на месте. Нокс начал лаять сильнее, и его вой перебивал все мысли в моей голове. Я просто не сводил взгляда с лица Дани. Он взял записку со стола, скомкал её и утопил на дне чашки с остатками кофе, развернулся и сделал шаг к выходу. Моё сердце тут же застучало сильнее. Если Ян откроет дверь в свою квартиру прямо сейчас, то Даня может передумать. Может рефлекторно наделать глупостей. Я хотел дать ему уйти спокойно, но не мог не сказать вдогонку: — Даня. Он повернул голову набок, и я увидел профиль его лица в тени коридора. — Я никому не скажу, слышишь? — слова сорвались раньше, чем я успел подумать. Его подбородок чуть опустился, словно на секунду он задумался, не сказать ли что-то в ответ, но не проронил ни слова. Я снова увидел его затылок, утонувший в темноте стен, перед тем как он бросил ключи от квартиры Яна на пол. Нокс от этого звона замолк, и в этой тишине я отчётливо услышал хлопок двери. Как облегчение. Я выдохнул, тут же касаясь своей груди рукой. Расстегнул куртку — ворот душил, будто я всё это время не замечал, как он впивается в горло. Наклонился вперёд, опираясь локтями о колени. Паника выходила из меня толчками — вместе с воздухом. Я заново учился дышать. Медленно. Вдох. Ещё один. Грудь болела, будто я пробежал не семь этажей, а что-то гораздо большее. Я поднял голову и снова увидел те же часы над столом — они продолжали идти, как ни в чём не бывало. 15:32. Я уставился на стрелки, не сразу понимая, что они уже там. Всё. Мысль не сразу оформилась — сначала ощущение. Пустое, тихое. Я резко поднялся со стула, едва не задев коленом стол. Стакан качнулся, в чашке с остатками кофе пошла рябь. Телефон. Я нашёл его не сразу — пальцы скользили, будто чужие. Нажал на вызов, прижал к уху, слушая гудки. Тишина в квартире была слишком плотной, и в ней каждый звук резал сильнее обычного. Я пошёл к Ноксу, который скулил под дверью, и только коснулся ручки, как вдруг услышал до боли знакомый рингтон. Снаружи. Я замер, не сразу опуская телефон от уха. Звук повторился — глухо, приглушённо, через стену. Я медленно повернул голову к металлической двери, отделяющей меня от него. Гудки в телефоне продолжались, а мелодия звучала всё отчётливее. Всё ближе. Я сделал шаг. Потом ещё один. Пока рука не легла на ручку. Сердце снова сбилось — но уже не от бега. Я нажал. Дверь поддалась почти сразу, даже не скрипнув — будто сама не хотела нарушать эту тишину между нами. На пороге стоял Ян. Он держал телефон в руке, медленно поднимая на меня взгляд — и в нём не было ни грамма удивления. Ни сантиметра радости. Просто посмотрел на меня — и снова опустил глаза. Телефон в его руке всё ещё звонил. Я не сразу понял, что это из-за меня. — Марк… Голос у него был тихий. Слишком спокойный. Я сделал шаг к нему, не отрывая взгляда от его лица. — Что случилось? Он не поднял глаз. Только сжал телефон чуть сильнее, и я всё понял сразу. Боль подступила к горлу комом. Я накрыл его телефон рукой, сбрасывая свой же вызов, и медленно вытянул из его пальцев. Бросил в сторону, даже не глядя. И тут же обнял его за шею. Мои пальцы коснулись его затылка — тёплого, живого — и я почувствовал, как он выдохнул мне в шею слишком громко. Челюсть сжалась так, что заныли зубы. Я чувствовал его боль — почти физически. Сильнее, чем когда-либо ощущал свою. Он сказал еле слышно, но этого хватило: — Её больше нет. Я не сразу понял, что он сказал. Всё остальное стало в миг не важно. Ни слова, ни запреты — только он и мои руки, которые не отпускали его. Мы стояли так слишком долго. Я слышал его дыхание у себя в шее. Неровное.