К чёрту этот лифт!

      Сумка с вещами выпала из его ослабевших рук, с тяжелым стуком ударившись о землю.       В его голове что-то с оглушительным треском лопнуло, сметая на своем пути всю ревность, всю ярость и все подозрения, которые еще секунду назад казались ему концом света. Весь этот фарс с соседом, зарядками и изменами мгновенно превратились в ничто перед лицом этой жуткой реальности. Тэхён чувствовал, как из него уходит вся жизнь. Лёгкие отказывались принимать воздух, превращаясь в два сухих, безжизненных мешка. Уши заложило, не пропуская ни единого звука извне.       — Чонгук… — позвал едва слышно.       Он рванулся вперед, не видя других машин. Не слыша криков выбежавшего из такси водителя.       Тэхён упал на колени прямо в грязную кашу из снега рядом с телом Чонгука. Лицо омеги было неестественно бледным, почти прозрачным в свете уличных фонарей, а на лбу быстро расплывалось темное, пугающее пятно.       — О боже, Чонгук, нет! Нет, нет, нет! — он наконец закричал, пугаясь собственного голоса.       Руки мелко дрожали, зависнув над телом омеги. Он боялся прикоснуться к нему, боялся сделать только хуже своим неосторожным движением.       Из такси выскочил мужчина. Он что-то лихорадочно кричал в телефон, вызывая скорую помощь, но Тэхён его не слышал.       — Прости меня, малыш, пожалуйста, просто открой глаза, — шептал Тэхён, и слезы градом катились по его щекам. Он аккуратно взял холодную ладонь Чонгука в свои, прижимая её к своему лицу, пытаясь отдать всё свое тепло, всю свою жизнь.       Дыхание омеги было настолько слабым и редким, что Тэхёну приходилось замирать, чтобы уловить этот призрачный звук, дающий надежду на спасение.       — Я верю тебе, слышишь? Я верю каждому твоему слову! Только живи, — умолял он, зарываясь лицом в ладонь омеги.       — Я здесь, я рядом, Чонгуки, — он склонился к самому уху омеги. — Я больше никогда не оставлю тебя. Прости меня, дурака, прости за всё. Я верю тебе, слышишь? Ты самый честный, самый лучший… Только не оставляй меня одного.       Тэхён внезапно вспомнил, что у него самого есть телефон, и он должен позвонить, должен сделать хоть что-то, кроме этих пустых слов. Он потянулся в карман пальто, его онемевшие пальцы, никак не могли зацепиться за гладкий корпус смартфона. Экран ослепил его своей яркостью, и Тэхён с ужасом осознал, что в приступе паники он совершенно забыл номер экстренной службы, который знал с детства. Три цифры, которые могли спасти жизнь, вылетели из его головы, сменившись белым шумом и пульсацией в висках. Цифры расплывались перед глазами.       Он лихорадочно нажимал на экран, попадая не по тем кнопкам, стирая и снова набирая, пока его рыдания не стали мешать ему даже видеть клавиатуру. Страх, что он теряет драгоценные секунды из-за своей глупости, сковал его тело.       — Почему я не могу… почему не получается?! — вскрикнул он, ударив ладонью по асфальту рядом с Чонгуком.       — Спокойно, парень. Я уже вызвал, они едут, — раздался над ним голос водителя такси, который осторожно положил руку ему на плечо. — Слышишь? Скорая уже в пути. Не трогай его. Лучше просто будь рядом.       Где-то вдалеке послышался первый, едва уловимый вой сирены, пробивающийся сквозь гул машин. Он крепче сжал руку Чонгука, боясь, что если он отпустит её хоть на секунду, омега окончательно растворится в этой серой утренней дымке, оставив его одного расплачиваться за ошибки прошлого.       — Они уже едут, малыш, слышишь? — шептал он, и в его голосе промелькнула искра надежды. — Тебе помогут. Ты только держись, не уходи. Я люблю тебя больше жизни, Чонгук. Слышишь? Я люблю тебя.       Тэхён начал лихорадочно стягивать с себя пальто, путаясь в рукавах и не замечая, как пуговицы с треском отлетают в сторону. Он действовал механически, ведомый лишь одним инстинктом — согреть, укрыть, защитить.       Машина скорой помощи вынырнула из-за поворота, сверкая огнями, и с резким визгом затормозила неподалеку. Из неё сразу же выскочили люди в яркой форме, неся с собой чемоданы и складные носилки. Их движения были точными, быстрыми и лишенными лишних эмоций.       — Отойдите, дайте нам работать! — скомандовал врач, решительно отодвигая Тэхёна в сторону. — Что произошло?       Ноги стали ватными, а сознание отказывалось воспринимать реальность. Он смотрел, как врачи склонились над Чонгуком, как они начали проверять его зрачки, накладывать шейный воротник и подключать какие-то приборы. Его пальто, которое он так бережно уложил на омегу, было бесцеремонно отброшено в сторону, прямо в ту самую грязную лужу, где уже лежала его сумка. Но Тэхёну было всё равно. Он видел только, как Чонгука осторожно перекладывают на носилки.       Двери машины захлопнулись, и звук удаляющейся сирены был последним, что связывало его с реальностью. Он бросился к своей машине, понимая, что его путь в этот личный ад только начинается.

***

      Стены больничного коридора казались неестественно белыми. Тэхён сидел на жёстком пластиковом стуле, чувствуя, как холод сиденья проникает сквозь одежду. Запах хлорки и спирта вызывали тошноту, смешиваясь с горьким привкусом осознания собственной никчемности. Каждое движение проходящих мимо медперсонала казалось замедленным.       Тэхён опустил голову и уставился на свои руки, которые безвольно лежали на коленях. Под ногтями забилась уличная грязь, смешанная с багровыми пятнами крови Чонгука, которая уже успела подсохнуть и превратиться в темные, пугающие корки.       В кармане завибрировал телефон, напоминая о существовании внешнего мира, который сейчас не имел для него никакого значения. Тэхён достал аппарат с заляпанным грязью экраном. Чон Хосок. Всего мгновенье он хотел сбросить вызов. Но осознание того, что он больше не может нести этот груз один, заставило его ответить.       — Хосок… — его голос надломился на первом же слоге.       — Тэхён? Ты где пропал? Я пришел к тебе домой, а там дверь нараспашку, в квартире никого нет! Что случилось, черт возьми? — голос друга звучал встревоженно.       Тэхён прижал телефон к уху так сильно, что пластик больно вдавился в кожу. Слова застревали в горле, превращаясь в неразборчивый хрип, а перед глазами снова и снова всплывала залитая кровью дорога. Он зажмурился, пытаясь прогнать это видение. Хосок на другом конце провода что-то кричал, требовал ответов, но Тэхён мог только прерывисто дышать, чувствуя внутри лишь отчаяние.       — Он в операционной… Чонгук… его сбила машина, — наконец выдавил он.       Наступила долгая, оглушительная пауза, в которой Тэхён слышал только свое собственное, рваное дыхание и гул крови в ушах. Тишина в трубке давила на Тэхёна сильнее, чем крики. Он представил лицо друга, его всегда живые глаза, в которых сейчас наверняка застыл ужас, и почувствовал новый приступ жгучего стыда за то, что втянул их всех в этот ад.       — Как это произошло? Тэхён, ответь мне, как это могло случиться?! — голос Хосока дрожал.       — Он бежал за мной… — Тэхён задохнулся от первого рыдания, которое вырвалось из самой глубины его груди. — Он просто хотел, чтобы я его выслушал, Хосок. А я… я уходил. Я слышал, как он кричал мое имя, но я даже не обернулся, пока не услышал этот проклятый визг колес. Я сам вытолкнул его на ту дорогу, понимаешь? Своей тупой, слепой ревностью я просто убил его.       Слезы, которые он сдерживал всё это время, хлынули потоком, обжигая. Тэхён всхлипывал, не заботясь о том, что на него смотрят редкие прохожие в коридоре, его маска уверенного в себе альфы окончательно рассыпалась, обнажая израненную, испуганную душу. Он говорил сбивчиво, перескакивая с одного момента на другой, пытаясь выплеснуть ту ядовитую правду, которую Хосок пытался донести до него еще в баре. Теперь каждое слово друга казалось пророческим, а его собственное упрямство приговором их любви. Он признал всё.       — Ты был прав, Хосок. Во всем всегда был прав, — продолжал Тэхён, захлебываясь слезами. — Я смотрел на Чонгука и видел не его, а свои старые раны. Я позволил прошлому управлять моим настоящим, и теперь я потерял всё. Тот сосед… он ведь никто, просто наглец, который почувствовал мою слабость. А я поверил ему больше, чем человеку, который делил со мной постель и сердце. Я сам возвел эту стену, я сам заложил в её основание ненависть и страх. — Тэхён закрыл глаза рукой. - Я настоящий палач.       — Тэхён, послушай меня, сейчас не время для самобичевания, — голос Хосока стал тише и собраннее, хотя в нем все еще слышалась дрожь. — В какой ты больнице? Я сейчас же приеду. Ты не должен быть там один, слышишь? Мы дождемся врачей вместе. Пожалуйста, просто дыши и не уходи никуда.       — Центральная городская… — прохрипел Тэхён, вытирая глаза рукавом свитера. — Я никуда не уйду. Я буду сидеть здесь, пока он не выйдет ко мне, или пока меня самого не вынесут ногами вперед. Я не заслуживаю прощения, Хосок. Если он не проснется... Я уничтожил самое чистое, что было в моей жизни, ради своего эго.       Тэхён опустил руку с телефоном даже не дождавшись ответа друга, и снова уставился в пространство перед собой. В этом коридоре он впервые за много лет встретился с самим собой настоящим, слабым и бесконечно виноватым перед тем, кто ждал от него только защиты.       Он понимал - Чонгук выживет, но их жизнь никогда не станет прежней, и это пугало его даже больше, чем смерть. Сможет ли он когда-нибудь заслужить право снова коснуться этой кожи. Сможет ли он заглянуть в эти глаза и не увидеть в них отражение своего предательства? Эти вопросы роились в его голове, не находя ответов. В этот момент Тэхён осознал, что его раскаяние это не финал, а только начало долгого и мучительного пути, который ему предстоит пройти, если судьба даст им второй шанс.       Внезапный резкий щелчок замка заставил его вздрогнуть всем телом. В дверях операционной показался мужчина в голубом хирургическом костюме, его лицо было скрыто маской. А глаза, покрасневшие от напряжения, выдавали крайнюю степень усталости. Тэхён попытался встать на непослушных ватных ногах и замер, вцепившись пальцами в края жесткого пластикового сиденья так сильно, что костяшки побелели.       — Доктор, пожалуйста… — прохрипел Тэхён, боясь услышать ответ.       — Мы закончили операцию, — голос хирурга звучал сухо и официально, лишенный каких-либо эмоций. — Мы сделали всё возможное, чтобы остановить внутреннее кровотечение и стабилизировать состояние омеги. Но я должен быть с вами предельно откровенен: ситуация остается тяжёлой. Чонгук потерял слишком много крови, и его организм находится в состоянии глубокого шока. Сейчас его переводят в реанимацию под постоянное наблюдение. Следующие двадцать четыре часа станут решающими для него, и мы не можем давать никаких долгосрочных прогнозов на данный момент.       — Он выживет? Вы же спасете его? — Тэхён почти кричал, срываясь на хрип.       Врач тяжело вздохнул и стянул маску, обнажая бледное лицо с глубокими морщинами в углах рта. Он посмотрел на Тэхёна с оттенком профессионального сочувствия, которое обычно приберегают для самых тяжелых случаев, и медленно покачал головой.       — Мы будем бороться за него, — тихо добавил хирург.       В этот момент в конце коридора раздался топот бегущих ног. Хосок ворвался в отделение, задыхаясь от быстрого бега. Куртка была расстегнута, а в глазах метался неприкрытый ужас. Он резко затормозил, оглядываясь по сторонам в поисках друга, и когда его взгляд упал на фигуру Тэхёна.       — Боже мой, Тэхён… — прошептал Хосок, медленно приближаясь к другу.       — Хосок, он сказал, что надежды почти нет, — выдохнул Тэхён.       Хосок не стал задавать лишних вопросов. Он сделал широкий шаг вперед и крепко обхватил друга за плечи, буквально подхватывая его обмякшее тело, которое больше не могло удерживать собственный вес. Тэхён уткнулся лицом в плечо Хосока. Первые рыдания вырвались наружу — громкие, некрасивые, рвущие горло, наполненные такой первобытной болью, которую невозможно было передать словами.       — Тише, тише, я здесь, я рядом, — шептал Хосок, сжимая его.       Тэхён захлёбывался собственными слезами, его плечи содрогались в конвульсиях, а пальцы впились в куртку Хосока. Он что-то бессвязно бормотал, повторяя одно и то же имя, которое теперь жгло его губы, как раскаленное железо. Всё его высокомерие, вся та ядовитая гордыня, которая заставляла его обвинять Чонгука во лжи, теперь казались ему жалкими и ничтожными перед лицом этой бесконечной белой тишины больничного коридора.       — Это я виноват, Хосок! Это всё я! — выл Тэхён.       — Не говори так сейчас, Тэхён, ты в состоянии шока, — пытался успокоить его Хосок.       — Нет, ты не понимаешь! — Тэхён отстранился на секунду, глядя на друга безумными глазами, в которых плескалось осознание совершенного преступления. — Я видел, как он летел… я слышал этот звук. Он бежал за мной, понимаешь? Он просто хотел, чтобы я поверил ему, а я… я вел себя как последний ублюдок. Я поверил какому-то наглому соседу больше, чем человеку, который отдавал мне всего себя. Я убил его, Хосок! Моя ревность — это нож, которым я сам вскрыл нам вены. И теперь он там, за этой дверью, умирает из-за моей тупости!       — Ты должен взять себя в руки, ради него. Ты нужен ему живым и сильным, — отрезал Хосок.       Хосок силой заставил Тэхёна сесть обратно на стул и сел рядом, не отпуская руки друга. Они сидели вдвоем, две одинокие фигуры в длинном, бесконечном коридоре.

***

      Ночной больничный коридор казался бесконечным туннелем. Он двигался вдоль стен, стараясь не привлекать внимания дежурного медбрата, чья голова склонилась над какими-то бумагами на посту. Каждый шорох его собственных шагов отдавался в ушах грохотом обвала, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра.       Тэхён остановился у тяжелых дверей отделения интенсивной терапии, чувствуя, как ладони становятся влажными от пота. Пальцы дрожали так сильно, что он едва смог нажать на ручку. Он знал, что посещения в такой час строго запрещены, но жажда увидеть Чонгука, убедиться, что он дышит, была сильнее любого страха перед законом или правилами. Внутри него всё кричало от боли, требуя хотя бы одного взгляда на любимого человека.       — Вам нельзя здесь находиться, — раздался тихий строгий голос за его спиной.       Тэхён вздрогнул и медленно обернулся, увидев молодого омегу в светло-зеленом халате. Он смотрел на него с усталым сочувствием, но в глазах читалась непоколебимая решимость исполнить свой долг и выпроводить незваного гостя. Тэхён почувствовал, как к горлу подступает ком, а ноги начинают подкашиваться от накопившейся за этот бесконечный день усталости.       — Пожалуйста, — прошептал он.       — Правила одинаковы для всех, — он покачал головой, делая шаг к нему. — Приходите в часы приема, утром врач даст вам полную информацию о состоянии пациента.       Тэхён сделал шаг навстречу, его глаза, покрасневшие от слез и бессонницы, молили о пощаде так красноречиво, что мужчина невольно замедлил шаг, видя его искреннее отчаяние. В этом безмолвном поединке воли и сострадания что-то надломилось, и медбрат, тяжело вздохнув, оглянулся на пустой коридор, проверяя, не видят ли их.       — Пять минут, — проговорил он едва слышно. — И если кто-то спросит, я вас не видел.       — Спасибо… — выдохнул Тэхён.       Он проскользнул за дверь. От тяжелого запаха медикаментов закружилась голова. В палате царил полумрак, разбавленный лишь тусклым светом мониторов, которые ритмично мигали, отсчитывая секунды чужой борьбы за жизнь. Тэхён замер в дверях, боясь сделать следующий шаг, потому что реальность, представшая перед ним, была гораздо страшнее всех тех образов, что рисовало в коридоре его воспалённое воображение.       Чонгук лежал на высокой кровати, окруженный лесом из штативов, трубок и проводов. Его лицо, обычно сияющее жизнью и добротой, теперь было бледнее простыней, а на лбу белела массивная повязка, сквозь которую проступило небольшое багровое пятно. Он казался таким маленьким и беззащитным под этим ворохом медицинского оборудования, словно сама жизнь внутри него сжалась до крохотной искры.       Тэхён медленно подошёл к кровати. Он опустился на жесткий стул, который стоял рядом, чувствуя, как его собственные силы покидают его, оставляя лишь голую, звенящую пустоту.       — Чонгук-и… — позвал он его по имени.       Он осторожно, почти боясь дышать, протянул руку и коснулся ладони Чонгука, которая лежала поверх одеяла, зафиксированная катетером и пластырем. Она была пугающе холодной, лишенной того привычного тепла, которое всегда согревало Тэхёна в самые мрачные моменты их совместной жизни. Эта безжизненность пальцев, которые еще вчера так нежно перебирали его волосы, стала для Тэхёна последней каплей, разрушившей плотину его мнимого спокойствия, и он прижал руку омеги к своим губам, содрогаясь в беззвучном рыдании.       — Прости меня, — прошептал он в его ладонь, омывая её своими горячими слезами. — Пожалуйста, вернись. Я был таким идиотом. Видел в тебе другого человека. Обещаю тебе, если ты проснешься, всё будет иначе, — Тэхён поднял взгляд на монитор, следя за каждой линией пульса.       Ритмичный писк прибора казался ему единственной ниточкой, связывающей их сейчас, и он молился всем богам, которых знал, чтобы эта ниточка не оборвалась. Он понимал, что прощение Чонгука — это не то, что можно просто получить, это то, что нужно заслуживать каждый день, шаг за шагом восстанавливая доверие, которое он так бездумно разрушил. Тэхён гладил пальцами тонкие вены на запястье омеги, мысленно передавая ему свою силу, свою жизнь, свою бесконечную, хоть и искалеченную, любовь.       — Я больше никогда не посмотрю назад, слышишь? — его голос окреп, наполнившись решимостью. — Только на тебя.       Он представил, как они снова будут стоять на той самой лестнице, но на этот раз он не отпустит руку Чонгука, не позволит никому встать между ними. Страх предательства — это всего лишь тень, которая исчезает, если на неё направить свет настоящего доверия. Тэхён чувствовал, как его старая травма, та самая незаживающая рана от измены бывшего партнера, начинает затягиваться, уступая место новой, гораздо более острой боли — боли от осознания того, что он едва не потерял самое дорогое из-за собственной глупости.       — Пожалуйста, Чонгук-и, не оставляй меня.       Внезапно дверь палаты снова приоткрылась, и знакомый медбрат заглянул внутрь, выразительно постукивая пальцем по циферблату своих часов. Его лицо выражало тревогу: обход мог начаться в любую минуту, и если бы Тэхёна обнаружили здесь, у него были бы огромные неприятности. Тэхён кивнул, давая понять, что уходит, но его сердце протестовало, не желая разрывать этот хрупкий контакт с Чонгуком, который казался ему сейчас единственной реальностью в этом мире.       — Мне пора, — прошептал он, в последний раз целуя холодные пальцы омеги.       Он поднялся, чувствуя, как его тело весит целую тонну, и медленно попятился к выходу, не сводя глаз с бледного лица на подушке. Ему вдруг показалось, что веки Чонгука едва заметно дрогнули, или, возможно, это была просто игра теней от мигающих мониторов. Тэхён замер, задержав дыхание, ожидая чуда, но омега продолжал спать своим тяжелым, медикаментозным сном, не подавая больше никаких признаков возвращения к сознанию.       Он вышел из палаты. В душе появилось маленькое, едва заметное пламя надежды и твердое знание того, что он сделает всё возможное, чтобы исправить содеянное. Он сел на тот же пластиковый стул, где сидел с Хосоком, и прислонился головой к стене, глядя на закрытую дверь реанимации.       — Мы справимся, — прошептал он самому себе.       В этой тишине рассвета, Тэхён впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему живым. Боль и раскаяние стали его очищением, выжигая всё лишнее и оставляя только самую суть его чувств. Он закрыл глаза, представляя улыбку Чонгука, ту самую, которая всегда заставляла его сердце биться быстрее, и поклялся, что сделает всё, чтобы увидеть её снова. И в этой клятве была вся его сила, всё его будущее, которое теперь зависело от одного короткого вдоха человека за дверью.