Спасти Жанну

Поначалу лес вокруг напоминал сказку: мощные дубы и буки, казалось, совсем не мешали солнечным лучам освещать землю, где-то сверху птицы распевали свои песни, а ковер из прошлогодних листьев приятно пружинил под ногами. Одри вела под уздцы Ворона и думала, что лазутчики преувеличили, когда говорили про непроходимые чащи. В нескольких метрах впереди маячил Брамбеус. Он ориентировался здесь так уверенно, что, казалось, прожил в этом лесу не один год. Ей даже стало казаться, что, возможно, до Руана они доберутся быстро. А вот о том, что случится после, думать и вовсе не хотелось. Они вышли на рассвете. Брамбеус настоял на том, что ночью да с раненым туда лучше не соваться, хотя он прекрасно знает этот путь. А вот на расстоянии дневного перехода на старой дороге есть заброшенная хижина, где можно заночевать. Оттуда — рукой подать и до самого Руана. И тут Одри с легкостью согласилась. Она была опустошена и больше не хотела ни принимать решений, ни строить планов. В конце концов, Брамбеус тоже заинтересован в том, чтобы сделка состоялась, поэтому уж к Жанне-то он ее приведет точно, а там… А там оставался крохотный шанс на спасение, и она хотела верить в него изо всех сил. Теперь план их состоял в том, что Одри с Жилем переждут пару дней в лачуге, а сам Брамбеус в это время проникнет в город и осмотрится. Алхимик утверждал, что в Руанский замок есть потайной ход. И начинался он где-то в окрестностях города. Собственно, если его обнаружить, то дело оставалось за малым: подкупить охрану и поменять девушек местами. После чего Жиль, Жанна и Брамбеус вернутся в лес, а Одри должна будет изображать из себя узницу еще два дня, прежде чем условие сделки будет выполнено, и она просто окажется дома. Брамбеус говорил об этом спокойно и убежденно, но Одри разбирал истерический смешок: она совсем не была уверена, что все закончится именно так. Правда, алхимик клялся, что его Хозяин никогда не обманывает, но от этого ей легче не становилось. Лесная сказка, между тем, незаметно менялась со светлой на жуткую. Вокруг становилось все тише и мрачнее, дубы и буки сменились черной ольхой, а ковер из сухих листьев перешел во влажный мох. Кое-где стали попадаться заросли осоки, и Брамбеус теперь шел куда медленнее. Он выломал себе из сухостоя длинную палку и потребовал, чтобы Одри ступала за ним след в след. Однако сделать это было сложно, потому что ей приходилось следить еще и за Вороном, на котором лежал Жиль. Утопить их обоих в болоте вовсе не входило в ее планы. Зато теперь ей стало ясно, отчего лазутчики говорили о непроходимой топи. Одри должна была смотреть то на Брамбеуса, то на коня. В конце концов её это рассердило. Если перед ней идёт волшебник, и этот самый волшебник заинтересован в её сохранности, то почему бы просто не наколдовать твёрдую тропу? Словно в ответ на её мысли, Брамбеус задумчиво проговорил: — Твёрдый путь под ногами я сотворить не в силах. Всё, что могу, — провести безопасной тропой. Здесь я бывал не раз и помню окрестности как свои пять пальцев. Около самых опасных мест буду помогать вам, демуазель, с конём. Сам вести его не могу, как вы понимаете: эта скотина меня не жалует. Одри лишь хмыкнула в ответ. Будь у неё не так паршиво на душе, могла бы даже рассмеяться. Ворон Брамбеуса действительно не жаловал. Если не сказать больше: на дух не переносил. Кажется, здесь сказывалась сверхъестественная природа алхимика. Стоило тому лишь подойти к жеребцу слишком близко, как Ворон начинал грозно ржать и переступать с ноги на ногу. И Брамбеус (тот самый, что бестрепетно отказывал самому барону де Рэ) всерьёз опасался жеребца. Он, и правда, подходил к Ворону лишь пару раз, когда нужно было перебраться через особенно узкое место на тропе. Хорошо еще, что до Одри конь снизошел и позволил себя вести. Ворон тихо ржал и мотал головой, поэтому Одри тащила его под уздцы, а Брамбеус осторожно придерживал сбоку. Но даже так они едва не упустили Ворона в топь, и только звонкий шлёпок по крупу в исполнении алхимика спас тогда положение. А дорожка всё змеилась вперёд, и Одри уже начинало казаться, что это болото, эти заросли ольхи и гнетущая тишина будут продолжаться вечно. В горле у неё пересохло, ноги намокли, а надоедливые комары нервировали донельзя. Одежда липла к телу и снова стала натирать. «Кажется, Данте мог бы описать эту местность как восьмой круг ада», — подумалось ей. Правда, тогда здесь должны были оказаться чёртовы наёмники, ведь это именно они обманули доверие. Внезапно топь кончилась. Лес вокруг тоже постепенно стал меняться. Под ногами снова была твёрдая земля, а вместо гнилых коряг, сосен да чёрной ольхи тропу опять обступили дубы и буки. Одри облегчённо выдохнула. Солнце уже клонилось к закату, и Брамбеус объявил, что до хижины осталось всего ничего. Жиль, привязанный к шее Ворона, тяжело дышал и был страшно бледен, но уже не метался, как это было прошлой ночью. Он всё ещё пребывал в бессознательном состоянии, и Одри, по правде сказать, опасалась, что они его просто не довезут. Брамбеус на её замечание только головой покачал. Удивительная, всё-таки, беззаботность! Они добрались до привала ещё засветло. Брамбеус не обманул: среди деревьев и впрямь виднелась старая хижина. Она наполовину вросла в землю, и крыша её поросла травой, а кое-где и молодыми деревцами. Мощные брёвна почернели от старости, а единственное окно, затянутое шкурой, смотрело на путников слепым бельмом. Рядом с покосившейся дверью располагалась коновязь. — Откуда здесь этот домик? — спросила Одри. Она привязала Ворона, опустилась на тёплую землю и с наслаждением вытянула ноги. Тело гудело от усталости. Если бы Одри могла, она бы упала и заснула прямо сейчас. Но нужно было ещё помочь Брамбеусу с Жилем. — Жил тут когда-то монах-отшельник. Славился своим благочестием. Потом умер. Останки перенесли в монастырь неподалёку, а сам домик приспособили для ночлега путников. Отсюда и коновязь, и навес. Но время шло, дорогу забросили, графство перешло другому владельцу, и о хижине позабыли, — ответил Брамбеус и отпер засов на двери. Та жалобно скрипнула и распахнулась. На путников повеяло пылью и затхлостью. Дверной проём зиял такой густой темнотой, что казался порталом на тот свет. Одри помотала головой и посмотрела на Брамбеуса. Алхимик деловито выкладывал свой скарб из потёртого мешка, который сегодня мозолил Одри глаза весь день. На свет божий оказались извлечены котелок, пучки сухих трав, пара глиняных фляг, огниво и пустой кожаный мех. Потом посмотрел на Одри и сказал: — Я пойду наберу хвороста и воды. А вы, демуазель, проверьте ларь за дверью. Там может быть ячмень. Если не очень старый, не пахнет плесенью и затхлостью, то его вполне можно будет дать коню. Местную травку ему на корм рвать не стоит. Она вредна для лошадей. — Откуда здесь взяться ячменю, если дорога заброшена? — изумилась она. — У местного господина около года назад бунтовали крестьяне. Часть из них подалась в леса и какое-то время тут скрывалась, пока их не выкурили и не перебили. А где крестьяне, там и ячмень, — ответил Брамбеус и направился куда-то за деревья. Одри осталась у коновязи, поежилась и огляделась вокруг. Ни души. Она набрала в грудь побольше воздуха и шагнула в темноту хижины. Справа от двери на ощупь отыскала ларь, откинула крышку и принюхалась. Брамбеус оказался прав. Пахнуло прелым, и ее рука нащупала отсыревшие зерна. Одри поморщилась: кажется, накормить Ворона будет сложно. Она вышла наружу и, чтобы не стоять без дела, принялась отвязывать Жиля. За этим занятием ее и застал вернувшийся Брамбеус. Он аккуратно опустил на землю полный мех, снял с плеча вязанку хвороста и поинтересовался: — Ну, как с зерном? — Никак. Испорчено, — ответила Одри, не отвлекаясь от веревочных узлов. — Худо… С этими словами Брамбеус вошел внутрь хижины и запалил там масляную лампу. Потом вышел наружу и помог Одри снять Жиля с коня. — Там внутри на лежаке оставлено сено. Кажется, чтобы было мягче спать. Оно хорошо сохранилось. Так что на пару дней хватит. Правда, Барон де Рэ останется без мягкой постели, но тут уж ничего не поделаешь, — пропыхтел он и обхватил Жиля под руки. Они кое-как дотащили раненого до лежака. Одри отдышалась и посмотрела на Брамбеуса: — Иногда мне кажется, что вы барона очень не любите, — сказала она. — Вы недалеки от истины, демуазель. Мне не за что его любить. Строго говоря, вам тоже. Одри вспыхнула, но Брамбеус этого не заметил. Он повернулся к ней спиной и занялся очагом. Одри оглянулась по сторонам. Несмотря на крепкие стены, обстановка здесь была самая убогая: вдоль дальней стены тянулся узкий лежак, по левую руку от двери громоздился очаг, обложенный камнем. Трубы не было, и дым выходил в дырку на крыше, справа примостился небольшой, грубо сколоченный стол, над которым чадил глиняный светильник. Одри присела на порог и уставилась на Жиля. Он все еще был плох. Брамбеус молчал довольно долго, но вдруг продолжил, как нечто само собой разумеющееся: — Кстати, сделка не состоится, если он вдруг умрет. А вам вовсе не нужно будет идти в Руан и спасать Жанну. Вы просто окажетесь там, откуда и появились, без особых хлопот. Одри задохнулась и сжала кулаки: — Что вы имеете в виду? Хотите оказать мне такую услугу? Да как у вас только язык поворачивается… — Но ведь это же он хотел вернуть Жанну. Именно поэтому вы здесь и оказались. Брамбеус, наконец, запалил старый очаг, развернулся к Одри и теперь устало глядел на неё. Будто принуждён был разжёвывать ребёнку простую истину. — Нет, месье алхимик, я оказалась здесь потому, что это именно вы меня сюда вытащили! — повысила голос она. — Но ведь сделал я это потому и только потому, что барон замыслил обмануть моего Хозяина, — ответил тот и развёл руками. — Ловкачество за ловкачество. — Вот оно, оказывается, в чём дело! Вы не виноваты, вас вынудили, и мне теперь, по-вашему, нужно желать смерти человеку, который меня от этой самой смерти спасал! — Одри повысила голос и теперь почти кричала. — Демуазель, вы его совсем не знаете. Он не остановится ради своей цели ни перед чем… Подумайте, он же обманул своего друга Ла Гира, на вас смотрел как на инструмент. По счастью, вы играете свою роль безупречно. Но что было бы, если б нет? Барон де Рэ просто убил бы вас безо всяких угрызений совести, вот и всё… — грустно проговорил тот и развёл руками. — Давайте закончим этот разговор, месье алхимик! У меня ещё есть и совесть, и она не позволит мне бросить Жанну, если я могу ей помочь… — дрогнувшим голосом проговорила Одри. — Вы готовы пойти на костёр ради незнакомой девушки? — тихо поинтересовался Брамбеус. — В чём дело, уважаемый маг? Не вы ли уверяли меня, что никакой опасности для меня эта подмена не представляет, и едва Жанна спасётся, как я вернусь домой. А теперь вдруг о костре заговорили! — едко спросила Одри. Брамбеус погладил бороду, покачал головой и сказал: — Что ж, будь по-вашему. Я сейчас сварю снадобье для барона и займусь его лечением, а когда утром отправлюсь в Руан, предоставлю это вам. Одри хмыкнула и вышла из хижины. Она порядочно разозлилась на хитрого мага и никак не понимала, зачем он предлагал ей такую подлость. Неужели так не хотел идти в город, что собирался предложить убийство? Она отхлебнула из кожаного меха, подошла к Ворону и принялась его рассёдлывать. Он ткнулся носом в руку. — Ну, дружок, подожди! Сейчас мы тебя расседлаем, а потом напоим и накормим. Потерпи, — ласково сказала Одри и погладила тёплый лошадиный бок. Она осторожно снимала сумки и сбрую, а сама думала о том, что теперь с ней станет. Сможет ли вернуться домой? К маме, папе и подругам. Интересно, успеют ли ее хватиться? Или уже оплакали и похоронили? Вернет ли ее Брамбеус в ту же суматошную июньскую ночь? И если да, то как будет жить там свою прежнюю жизнь? Без Жиля? Как сможет ходить в кино, выбираться в кафе с подружками, когда видела такое, отчего можно сойти с ума? Да и в уме ли она вообще? Может быть, ей это все просто кажется… Одри уцепилась за подпругу и заревела. По-детски, горько, утирая кулаком глаза и нос. Она хотела проснуться и обнаружить, что все это дурной сон. Что не было никогда в ее жизни ни Брамбеуса, ни сражений, ни крови, ни отрубленных голов, ни костра, ни огромной ответственности. И вспоминать все это как яркое, будоражащее видение. Что Жиль и Ла Гир — только игра воображения… Но сколько ни щипала себя за руку, сколько ни кусала губы, все никак не просыпалась. Ворон сочувственно фыркал и тыкался ей лбом в щеку. Наконец она кое-как успокоилась, вытерла рукавом лицо, притащила к коновязи мех и плеснула в старое корыто воды. Потом помедлила и посмотрела в сторону хижины. В дверном проеме мерцал огонек очага, а Брамбеус склонился над лежаком и что-то колдовал над раной Жиля. Нужно было сходить за сеном, но она все не могла заставить себя зайти внутрь. Не хотела видеть Брамбеуса, боялась смотреть на Жиля в горячке. Ей все казалось, что он теперь точно умрет, а если не сам, то ему поможет чертов алхимик. Ворон недовольно заржал, намекая на кормежку, и Одри заставила себя войти внутрь. В неярком свете лампы она увидела, что Брамбеус снял с воспалившейся раны хитроумную повязку и теперь промывал порез каким-то снадобьем из фляги. В воздухе пахло кровью, медом, миррой, ладаном и еще чем-то терпким, чему Одри не могла бы дать названия. — Мне понадобится ваша помощь, демуазель, — сказал Брамбеус, не отрываясь от своего занятия. — Я сейчас дам Ворону сена и вернусь, — ответила Одри и закрыла глаза. Ей стало дурно. На ватных ногах она вышла к коновязи и вернулась обратно. Застыла за спиной Брамбеуса. — Залейте в котелок воды, а когда закипит, бросьте туда сушеные травки со стола. Варите, пока вода не станет темно-коричневой, — велел алхимик. — Потом нужно вымочить в них ветошь, которая лежит в моем мешке. После чего ступайте спать. На рассвете я уйду в Руан. Меня не будет пару дней, и, если хотите, чтобы барон де Рэ выкарабкался, то придется неотлучно находиться при нем все это время. Так что советую вам выспаться хорошенько. Одри молча проделала всё, что ей сказали. Травы, которые она бросила в котёл, пахли пряной горечью. — Что это? — поинтересовалась она. — Отвар, который поможет вытянуть гной. Пока отряд добирался до лесной дороги, рана успела воспалиться. Мгновенно такое не вылечишь, не будь здесь меня, ему бы никто не помог, — ответил Брамбеус, вливая раненому в рот содержимое очередной фляги. Одри поморщилась: не будь здесь Брамбеуса, они бы вообще не оказались в лесу под Руаном все вместе. Не говоря о том, что Жиля в таком случае никто бы и не ранил. Вода в котелке тем временем потемнела и стала напоминать шварцбир. Сходства добавляла густая рыжеватая пена. По всей хижине разлился аромат, отдалённо напоминавший дедушкин травяной бальзам от простуды. Брамбеус отвлёкся от Жиля и сказал: — Пора опускать ветошь. Одри подошла к столу и принялась рыться в его мешке. Ветошь обнаружилась на самом дне, и пока Одри её доставала, на стол, звякнув, выпало ещё что-то. Она пригляделась и узнала кольца, принадлежавшие Жилю! Одно памятное — с аметистом. И ещё один изумрудный перстень, с которым тот никогда не расставался. — Месье Брамбеус, как это понимать? — тихо спросила Одри и показала алхимику свою находку. — Просто, демуазель. Зачем вы думаете, я иду в Руан? Чтобы оглядеться и подкупить охрану башни. А откуда у скромного алхимика такие деньги? Барон де Рэ уже выразил готовность платить дорого за спасение Жанны, так что не думаю, что пожалел бы каких-то колец, — ответил тот. Одри хотела было возмутиться, но покосилась на Жиля, который снова начинал метаться на деревянном лежаке, и почла за лучшее смолчать. Мало ли что придёт этому чудодею в голову, если она станет его отчитывать? Она поджала губы, опустила тряпки в котелок. После чего вышла вон. Решила, что будет спать снаружи. Внутри для неё всё равно не было места. Ворон дремал, свернувшись у коновязи. Одри расстелила на земле свой плащ, уселась рядом, привалилась спиной к теплому лошадиному боку и закрыла глаза. Последнее, что она слышала перед сном, был комариный звон и шелест листьев в кронах деревьев. «Она является смутьянкой, мятежницей, возмущающей и нарушающей мир, подстрекательницей к войнам, злобно алчущей крови людской и понуждающей к её пролитию, полностью и бесстыдно отринувшей приличия и сдержанность своего пола, принявшей без стеснения позорное одеяние и обличье воинское. Посему, и по многим иным причинам, мерзким Богу и людям, она является нарушительницей божественных и естественных законов и церковного благочиния, искусительницей государей и простонародья; она позволяла и допускала, в оскорбление и отвержение Бога, чтобы её почитали и преклонялись ей, давая целовать свои руки и одежды, пользуясь чужой преданностью и людским благочестием; она является еретичкой или, по меньшей мере, сильно подозреваемой в ереси». Голос Кошона визгливо произносил текст обвинения, но ей было уже всё равно. Приговор так приговор. Всё равно от неё отвернулся Бог, так зачем ей жить? Она застыла в этой ужасной темнице, промёрзла до глубины души. Казалось, извечный замогильный мрак внутри уже не развеет ни тёплое майское солнышко, ни ласковый ветерок. Её вывели на кладбище аббатства Сент-Уан Жанне, поставили перед шестью высокоучёными судьями и теперь грозили страшными карами, если она не отречётся. Глупые! Они не знали самого главного. Здесь не отрекается она, здесь уже отреклись от неё. К чему это нелепое представление? Взгляд ее бродил по залитому солнцем кладбищу, по высоким монастырским стенам, по благоухающим кустам роз, высаженных вокруг двора. Божий день так прекрасен и сияет всем, кроме нее! А ведь она ни словом, ни делом никогда не грешила против Бога. Неужели он теперь считает ее виноватой? Хочет, чтобы покаялась? Может быть, именно поэтому голоса и перестали ее посещать? — …а потому суд спрашивает тебя, Жанетта: отрекаешься ли ты от своей ереси и клянешься ли отныне и до самой смерти носить женское платье, приличествующее твоему полу, под страхом публичного сожжения? Кошон закончил читать и в упор глядел на нее своими маленькими, слезящимися глазками из-под густых бровей. Толстое лицо его выражало довольство. — Отрекаюсь, — сказала она, и тяжелое слово будто камнем выкатилось из ее горла. — Да будет так! Мая двадцать восьмого, года одна тысяча четыреста тридцать первого от Рождества Христова, Жанетта, дочь Жака Д’Арка, отрекается от своей ереси и в том подписывается! Церковь, матерь наша, милосердна к раскаявшимся еретикам, а потому предписывает провести ей жизнь в заключении, на хлебе и воде, — торжественно возвестил Кошон. Секретарь тут же поднес ей какой-то документ и ткнул пальцем, где нужно подписать. Дрожащей рукой она вывела крест. Вот и все… Одри проснулась, будто ее толкнули. Она сильно продрогла, и даже теплый конский бок не спасал от холода. Голова кружилась, живот подвело от голода, а сердце колотилось. Она огляделась. В хижине все еще теплился огонек, а небо уже начало светлеть. На пороге показался Брамбеус. Он уже отправлялся в путь.