Стамбульский гамбит и Бангкокский ритм

Первая ночь свободы оказалась самой тяжёлой. Когда адреналин схлынул, Леон почувствовал себя так, будто из него вынули хребет. Он сидел на широком мраморном подоконнике в своей комнате, глядя на темные воды Босфора. Его руки больше не дрожали, они просто онемели. В дверь тихо постучали. Это был Фин. Он принёс две чашки кофе и тарелку с пахлавой. — В Таиланде мы бы сейчас ели острое, чтобы заглушить стресс, — тихо сказал Фин, присаживаясь рядом. — Но здесь, в Турции, принято начинать жизнь с чего-то сладкого. Чтобы будущее не было таким горьким. Леон взял чашку, но не отпил. — Она сейчас там, в Бангкоке... её мир рушится, Фин. Я должен радоваться, но мне кажется, что я просто стою на краю пропасти. Если я больше не «проект», то кто я? Фин осторожно коснулся его плеча. — Ты — тот, кто спас своего брата. Ты — тот, кто впервые за двадцать лет выбрал себя. Этого достаточно для первой ночи. В этот момент на террасу, примыкающую к комнате, бесшумно запрыгнул Лиам. Он где-то раздобыл бутылку дорогого вина и выглядел так, будто только что выиграл войну. — Хватит разводить «стекло»! — Лиам бесцеремонно ввалился в комнату. — Леон, ты сегодня был чертовым гением. Я видел лицо Кая, когда ты начал угрожать матери — он чуть не зааплодировал. Ты понимаешь, что мы свободны? У неё больше нет на нас ничего! Лиам подошел к Леону и протянул ему бокал. — За твой новый пароль, брат. Который она никогда не угадает. Леон слабо улыбнулся и впервые за вечер сделал глоток. Вино было терпким, обжигающим — вкус жизни, к которой он не привык. Но ночь свободы не была бы полной без хозяина дома. В дверях появился Аслан-бей. Его тяжелые шаги заставили всех троих выпрямиться. Он окинул взглядом комнату: Леона, который впервые смотрел прямо, а не в пол; Лиама, чья дерзость начала превращаться в мужскую уверенность; и своего сына, который наконец-то светился изнутри. — Твоя мать звонила моим адвокатам десять минут назад, — гулким басом произнес Аслан-бей. — Она просила «перемирия». Леон затаил дыхание. — И что вы ответили? Аслан-бей подошел к окну и посмотрел на мост через Босфор. — Я сказал ей, что лев не договаривается с гиеной. Все данные уже переданы в Интерпол. Завтра её счета будут заморожены. Он повернулся к Леону и положил свою огромную ладонь ему на голову — жест, который у Леона раньше вызывал ужас, но теперь принес странное спокойствие. — Ты хорошо справился, сынок. Теперь ты под моей защитой не потому, что ты партнер Финна, а потому, что ты показал характер. Спите. Завтра Кай начнет учить вас, как управлять бизнесом, а не просто улыбаться в камеру. Когда отец ушел, в комнате снова стало тихо. Стеклянные осколки прошлого всё еще кололи, но они больше не резали до крови. Лиам, допив вино, посмотрел на Финна и Леона. — Не думайте, что я теперь буду паинькой, — усмехнулся он, направляясь к выходу. — Турция большая, и я собираюсь взять от неё всё. Фин, завтра я украду тебя на прогулку по городу раньше, чем Леон успеет проснуться. Фин рассмеялся, а Леон... Леон впервые почувствовал укол настоящей, живой ревности. Не страха перед матерью, а желания бороться за того, кто ему дорог. — Попробуй, — бросил Леон вслед брату. Фин посмотрел на Леона, и в его глазах отразились огни Стамбула. — Кажется, «холодный принц» окончательно растаял, — прошептал он, сокращая расстояние между ними. Этой ночью в Стамбуле никто не видел снов о Бангкоке.