Право на отказ

Он застал её в саду: девушка лихорадочно обрывала кусты, словно пытаясь забрать у природы последнюю добычу. Заметив Эберхарда, Анна отпрянула и бросилась к дому. Она не успела захлопнуть дверь — немец ворвался следом, тяжёлым шагом вминая в половицы тишину пустых комнат. Клейст хищно огляделся. Вещей стало заметно меньше, а распахнутый настежь шкаф зиял мёртвой пустотой. Его душа ликовала: успел! Побег сорван в последний момент. Анна понимала — спасение совсем рядом, в подвале, за которым тянутся спасительные лабиринты подземных ходов. Но страх сковывал движения: малейшая ошибка — и она подставит под удар всех партизан. Если Эберхард обнаружит тайный лаз, их единственный козырь превратится в смертный приговор. — Думала, я тоже отведал твоих ягод и уже гнию в сырой земле? — голос оберфюрера дрожал от едва сдерживаемой ярости.  — Нет, ты не просто думала... ты на это молилась! — Как ты могла, партизанская шлюха! — он метнулся к ней, наотмашь ударив по лицу. Во рту мгновенно разлился металлический привкус крови. Анна чудом удержалась на ногах, но второй удар сбил её с ног, впечатав в пол. Это было лишь вступление к «прекрасному» вечеру. Молчание девушки доводило Клейста до исступления: каждый неотвеченный вопрос вызывал новую вспышку гнева, заставляя его снова и снова наносит удары на её хрупкое тело. Когда кровавый туман в глазах Эберхарда рассеялся, Анна уже была без сознания. — Клейст, — в дверях возник силуэт Яниса. — В тюрьму её. Но запри в одиночке, подальше от остальных. Эберхард направился к железной дороге. Пришло время выжечь партизанскую заразу в этом городе раз и навсегда. Клейст действовал с немецкой педантичностью: он превратил железную дорогу в идеальный капкан. Расставив пулеметные гнезда в шахматном порядке, он приказал солдатам не обнаруживать себя до последнего момента. План перехвата был безупречен — создать иллюзию уязвимости, чтобы выманить «лесных крыс» на открытое пространство. — Нужно взять нескольких живыми, — ледяным тоном повторил он офицерам.  — Мне нужны имена тех, кто снабжает их информацией, продовольствием, и что они успели вынюхать. Остальных — в расход. Тем временем в густых зарослях у насыпи затаился Семён. Тревога за Анну жгла его изнутри сильнее любого огня. Весть о её диверсии с ягодами разлетелась быстро, но вместо гордости Сёма чувствовал лишь ледяной холод в груди. Он знал: Эберхард не прощает унижений. — Взрывчатку добудем и сразу Аню вытащим, — прошептал он, сжимая рукоять автомата до белизны в пальцах. — Я твёрдо решил: больше рисковать ею не позволю. Хватит с неё этой игры в прятки со смертью. Партизаны, воодушевленные недавними успехами, потеряли бдительность. Им казалось, что немец деморализован. Когда вдали показался силуэт эшелона, Семён подал знак. Пятнадцать теней бесшумно заскользили к путям, не подозревая, что десятки стволов уже наведены на их груди. Ловушка захлопнулась мгновенно. Вместо лязга тормозов партизан встретил ослепляющий свет прожекторов и оглушительный стрекот пулеметов, бьющих на опережение. — Засада! — крикнул кто-то, но голос утонул в грохоте. Немцы работали слаженно, как единый механизм. Первая цепь партизан полегла сразу, срезанная свинцовым ливнем. Семён попытался отдать приказ к отступлению, но путь к лесу уже был отрезан солдатами Эберхарда. Окружение сомкнулось. Партизан буквально втаптывали в землю, лишая их пространства для маневра. Те, кто пытался отстреливаться, пали на месте; тех же, кто был ранен или оглушен взрывами гранат, немецкие солдаты скручивали с особой жестокостью, выполняя приказ оберфюрера. Победа Эберхарда была сокрушительной: железная дорога, которая должна была стать местом триумфа партизан, стала местом их полного разгрома. Эберхард вернулся в тюрьму с чувством глубокого удовлетворения. Семёна, избитого и окровавленного, втащили в камеру  и грубо бросили на скрипучий стул. Оберфюрер неспешно закурил сигарету, его взгляд был холоден и расчетлив. — Итак, партизанский командир, — голос Клейста сочился ядом,  — Сегодня ваша братия показала себя во всей красе. Бежали, как крысы. Глупо. Очень глупо. — Можешь не стараться, фашист. Всё равно ничего не скажу. Эберхард усмехнулся. Он знал, что физическая боль — инструмент примитивный. Его оружием была психология. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым в лицо Семёну и сменил тему. — Твоя Анна... Какое нежное создание. Сейчас сидит в одиночке, дрожит от холода. Она сегодня очень провинилась передо мной, убила моих людей. -  При упоминании имени Анны Семён вздрогнул. Это было то слабое место, которое искал немец. — Она... она ни при чем! Я приказал! — отчаянно соврал партизан, пытаясь защитить её. — О? — Эберхард приподнял бровь.  — Твоя верность достойна уважения. Она хрупкая, Семён. Не выдержит и недели в моих застенках. Клейст погасил сигарету о край стола и подался вперёд, его глаза горели зловещим огоньком. — Ты скажешь мне имена тех, кто остался на свободе, и где они прячутся. Взамен я обещаю... жизнь для твоей Анны. А если нет... — он развёл руками, — что ж, я найду способ заставить её говорить. Семён задыхался от бессилия и гнева. Он был готов умереть, но мысль о том, что Аня будет страдать из-за него, ломала его изнутри. Эберхард нащупал нужную нить. — У тебя есть час на размышления, Семён. Час. Потом я начну с ней «беседу».  Немец вышел из кабинета, оставив партизана одного наедине с чудовищным выбором: предать своих товарищей или обречь дорогую девушку на страдания. Спустя час Клейст вернулся. Его сапоги мерно чеканили шаг по тюремным плитам, предвещая неизбежное. Он вошел с видом триумфатора, ожидая увидеть сломленного человека, готового ползать в ногах ради милости. — Я не идиот, — голос Семёна хрипел, но в нем не было мольбы. Брюнет вскинул голову, глядя оберфюреру прямо в глаза. — Как только ты получишь то, что хочешь, нам обоим не жить. За то, что мы сделали, у вас один закон — девять граммов свинца. К чему этот фарс с «сотрудничеством»? Клейст медленно сократил расстояние. Его лицо оставалось маской холодного безразличия, лишь в глазах вспыхнул опасный огонек. — А кто сказал, что она умрет? — тихо, почти ласково произнес немец.  — Смерть для неё была бы слишком щедрым подарком. Она лгала мне в лицо, втиралась в доверие, пока не вонзила нож в спину. Из-за этой девчонки я почти собственноручно отравил  своих офицеров. Он внезапно рванул Семёна за ворот рубашки, рывком поднимая со стула. Семён почувствовал его ледяное дыхание. В груди партизана всё сжалось: он представил Анну в этих железных руках, представил, как её светлый мир превращается в бесконечную пытку в застенках гестапо или в ужас лагерей, где человеческая жизнь стоит меньше лагерной пыли. Каждое слово немца падало как тяжелый камень в бездну его страха за неё. — Скоро ты и твои друзья, такие же упрямцы, отправитесь к стенке, — Клейст оттолкнул его, брезгливо поправляя перчатки.  — А она... она останется жить. Но поверь мне, парень, завтра ты будешь молить небо о том, чтобы она лежала в сырой земле рядом с тобой. Когда за Клейстом захлопнулась тяжелая железная дверь, Семён не упал — он буквально рухнул обратно на стул, словно внутри него перерезали невидимую струну, на которой держалось всё его напускное самообладание. Тишина теперь не казалась пустой; она давила на барабанные перепонки, пульсируя словами немца: «...лучше бы ей было умереть вместе с вами». Эти слова ядом растекались по венам. Семён сцепил пальцы в замок так сильно, что побелели костяшки.  Перед глазами, как в лихорадочном бреду, всплывали обрывки картин. Он видел не её смерть — быструю, от пули, — а её жизнь. Холодные коридоры, серые лица конвоиров и бесконечную, изощренную месть Клейста. Немец не просто убьёт её, он будет методично ломать её душу, превращая каждое мгновение её существования в крик о пощаде. Семён зажмурился до искр, пытаясь отогнать видение её измученных глаз, но воображение рисовало всё новые ужасы. Горло перехватило спазмом. Самым страшным было бессилие: он, мужчина, солдат, скоро превратится в горстку пепла, а она останется здесь, в руках чудовища, и он не сможет даже закрыть её собой. — Анечка... — хрипло, едва слышно сорвалось с его губ. Он почувствовал, как внутри закипает бессильная, черная ярость, смешанная с отчаянием. В эту минуту он ненавидел себя за то, что его вера, его долг и его товарищи стоят между ней и её спасением. Каждое мгновение теперь превращалось в медленную казнь, где палачом была его собственная фантазия. Клейст направился к Анне. В холодной сырой камере она неподвижно лежала на полу, почти не дыша. Эберхард вошёл и медленно опустился рядом с ней на колено. Её лицо было в крови, губы разбиты, но он — странное дело — всё же старался не изуродовать её природную красоту. Дрогнувшей рукой немец аккуратно убрал за ухо пряди волос, слипшиеся от крови. — Почему же ты так долго не приходишь в себя? — почти огорчённо прошептал он, всматриваясь в бледную кожу. Все попытки привести её в чувство не увенчались успехом. Что-то было явно не так. Ощутив укол необъяснимого беспокойства, Эберхард осторожно поднял девушку на руки и велел немедленно везти её в лазарет. Когда врач, наконец, вышел из палаты, Клейст буквально набросился на него: — Ну! Что с ней?! Врач устало снял очки: —  Сломано несколько рёбер, но это полбеды. Девушка сильно ударилась головой. У неё сотрясение мозга, оберфюрер. Немец застыл, и на мгновение в коридоре лазарета воцарилась мертвая тишина. Слова врача о  сотрясении мозга эхом отозвались в его голове, вызывая странный, болезненный укол где-то под ребрами. Эберхард посмотрел на свои руки — те самые руки, которыми он еще несколько часов назад в исступлении наносил удар за ударом. Сейчас они казались ему чужими и пугающе тяжелыми. Он привык карать врагов рейха, но глядя на эту хрупкую, сломленную им же девушку, оберфюрер впервые ощутил не триумф, а липкую, удушающую вину. — Она поправится? — его голос прозвучал непривычно глухо, растеряв всю свою стальную мощь. — Мы делаем всё возможное, но уверяю вас, это не так серьезно, — уклончиво ответил врач, стараясь не смотреть в глаза офицеру.  — Ей нужен полный покой и медикаменты, которых у нас в обрез. — Достаньте любые лекарства, — бросил он через плечо, уже направляясь к выходу.  — Если она не очнется, вы отправитесь на передовую в первом же эшелоне. Он вышел на свежий воздух, пытаясь унять дрожь в пальцах. Вина смешивалась с яростью на самого себя: он, великий стратег, поддался низменному гневу и чуть не убил ее. Солнце слепило, отчего Анна жмурилась. Едва разлепив свои медовые глаза, она тут же встретилась взглядом с оберфюрером, сидевшим напротив её больничной койки. — Почему я здесь? — приподнимаясь, спросила Аня, чувствуя невыносимую боль во всем теле и сильное головокружение. — Он выбрал молчание. Даже под угрозой твоей жизни, под угрозой пыток, — начал Эберхард. — Нет, нет, нет, только не это... Вы поймали их? — из глаз сразу же брызнули слезы. Всхлипывая, Аня уткнулась головой в подушку, чтобы приглушить крик. — Да, но никто не сказал ни слова. Их до сих пор пытают, хотя, думаю, это бесполезно. Единственное, на что я рассчитывал — что Семён всё выложит, узнав о тебе. Но, видимо, ты не так уж ему и дорога, — он поднялся со стула и аккуратно присел на край кровати. — Есть вещи важнее семьи, любви и товарищества — это наша Родина. Ты тратишь время. Просто пусти мне пулю в лоб, и закончим на этом, — срываясь на гнев, прошипела девушка, вытирая слезы с разбитого лица. — Ну же, скажи это, — он властно взял её за подбородок. — Служу Советскому Союзу! И жалею только о том, что не накормила тебя той отравленной клубникой прямо там, у себя дома, из собственных рук. Нацистская гниль! — она сбросила его руку.  Когда её пальцы с силой сбили его руку, Клейст не отпрянул. Напротив, он замер, и в этой неподвижности сквозила опасная, натянутая как струна обида. В груди Эберхарда жгло. Это не было холодное торжество победителя — это была извращенная, мучительная любовь, которая больше походила на одержимость. Он смотрел на  разбитое лицо Анны, на эти «медовые» глаза, затуманенные болью, и ненавидел себя за то, что даже сейчас, в этом вонючем лазарете, он хочет прижать девушку к себе. Ему хотелось стереть с её губ эту ядовитую правду, заставить её забыть о Родине, о долге, о Семёне — обо всём, что выстроило между ними непробиваемую стену. Слова о «нацистской гнили» ударили Эберхарда сильнее, чем мог бы ударить вражеский приклад. Его, аристократа, блестящего офицера, считающего себя ценителем красоты, она сравнила с грязью. Каждое её слово, пропитанное ненавистью, вонзалось в его эго. Он ведь предлагал ей жизнь! Он был готов создать для неё золотую клетку, спрятать от ужасов войны, от собственных приказов, лишь бы она просто смотрела на него без этой бесконечной, ледяной ярости. Её преданность Семёну и идее казалась ему нелепой, варварской ошибкой. Клейст чувствовал почти детскую, капризную обиду: он дал ей власть над собой, открыл свою слабость, а она предпочла бы смерть от его руки, лишь бы не его ласку. — Ты так отчаянно хочешь пулю, Анна? — его голос стал тихим, вибрирующим от сдерживаемой бури.  — Но пуля — это избавление. А я не хочу тебя отпускать. Ты будешь ненавидеть меня, будешь проклинать, но ты будешь смотреть только на меня. Даже если мне придется сломать тебе кости, чтобы ты не смогла убежать, я сделаю это. Потому что твоя ненависть — это единственное, что связывает нас сейчас. И я не отдам её никому. Он снова наклонился к ней, вдыхая запах  каштановых волос, перемешанный с запахом крови и  лекарств, и на мгновение закрыл глаза, терзаемый невозможным желанием просто коснуться её щеки без страха быть отвергнутым.