Право на отказ

Аня слушала его, затаив дыхание; её губы невольно дрогнули и приоткрылись от немого, удушающего изумления. — Как вы можете говорить подобное? — едва слышно выдохнула она. Девушка медленно покачала головой, тяжело и рвано вздыхая. В этот миг её прошила ледяная догадка: этот немец не просто увлечен — он одержим ею до безумия. — Ломать кости у вас получается очень искусно, — бросила она, пытаясь отстраниться, чтобы разорвать тугую нить его взгляда. Оберфюрер лишь сухо распорядился, чтобы узнице принесли еду и чистую одежду, после чего стремительно покинул больничное крыло. Всю последующую неделю Эберхард неизменно навещал её. Аня куталась в молчание, словно в броню, но на исходе седьмого дня тишина внутри неё надломилась. — Когда его… расстреляют? — голос её прозвучал глухо и неуверенно. Она попыталась встать с кровати, но ноги едва держали истощенное тело. — Я уже начал забывать, как звучит твой голос, — он сделал несколько хищных шагов навстречу. Клейст всматривался в её черты: Аня пугающе похудела, здоровый румянец бесследно сошел с лица, а под глазами залегли тяжелые свинцовые тени. — Можно мне… попрощаться с ним? Этот кроткий вопрос застал оберфюрера врасплох. Блондин застыл, не сводя с неё тяжелого взора. Сама мысль о том, что она жаждет встречи с этим партизаном, вызывала в нем глухое, болезненное раздражение. Перед глазами всплыло воспоминание о том, как она билась в истерике, узнав о пленении Семена, и как теперь каждую ночь душит всхлипы в подушке. Он понимал: очередной отказ окончательно сломит её, превратив в живой труп. — Хорошо, — наконец выцедил Клейст. — Но… Он не успел договорить — на губах брюнетки промелькнула горькая, почти прозрачная ухмылка. — Разумеется, без «но» не бывает. Что вы потребуете взамен? — Она отвернулась, подходя к окну, за которым догорал холодный вечер. — Твоё прощение, — его ответ заставил Анну резко обернуться. Она взглянула на него с нескрываемым недоумением, изогнув бровь. Немец подошел вплотную, почти насильно усадил её на стул и, к её ужасу, сам опустился на колени. Он приклонил голову ей на ноги, словно ища искупления. — За каждый удар, за каждую секунду боли, что я тебе причинил… — его голос вибрировал от странного напряжения.  — Я дам вам это свидание. Но взамен… просто попытайся. Попытайся хотя бы допустить мысль, что когда-нибудь ты сможешь меня простить. Анну била крупная, необъяснимая дрожь. Её пугало всё: и близость этого человека, и та двусмысленная поза, в которой они оказались. Великий и ужасный офицер СС сейчас покорно склонился перед ней, почтительно прижавшись головой к её коленям. — Прошу вас, встаньте… мне не по себе, — едва слышно пролепетала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного напряжения. Эберхард медленно поднял голову, но остался на коленях. Его глаза — холодные, точно колотый лед, — пронзительно впились в её лицо. Он смотрел на неё так, словно пытался согреться в золотистом тепле её медовых глаз. Аня, повинуясь какому-то болезненному импульсу, едва коснулась кончиками пальцев его щеки, а затем перевела их на тонкие, плотно сжатые губы немца. Наклонившись, она почти невесомо, лишь на краткий миг, накрыла их своими губами. Клейст замер. Он и мечтать не смел, что эта женщина когда-либо по собственной воле одарит его поцелуем — пусть призрачным, длящимся лишь долю секунды. — Я не могу вас простить. И даже пообещать подумать об этом сейчас не в силах, — произнесла Анна, отстраняясь. — Но, возможно… когда-нибудь, в очень далеком будущем, это случится. В её голосе звучал холодный расчет. Она знала: теперь, после этого жеста, Эберхард ни за что не отступит и не посмеет отказать ей в последней встрече с Сёмой. В сыром подвале, пропахшем известкой и застарелым страхом, Семён казался лишь тенью того человека, которого Аня знала прежде. Когда тяжелая железная дверь с лязгом затворилась, оставив их наедине под присмотром конвоя за дверью, Анна бросилась к нему, не обращая внимания на звяканье кандалов. — Сёма… — сорвалось с её губ вместе с прерывистым вздохом. Он поднял голову, и в тусклом свете одинокой лампы Аня увидела его лицо — избитое, иссеченное шрамами, но сохранившее ту самую упрямую искру в глазах. Семён попытался улыбнуться разбитыми губами, протягивая к ней скованные руки. Его пальцы, огрубевшие и холодные, коснулись её щек, стирая мгновенно хлынувшие слезы. — Ты пришла, — прохрипел он, и в этом звуке было больше нежности, чем во всех словах Эберхарда.  — Маленькая моя, зачем ты здесь? Тебе нельзя быть в этом проклятом месте. — Я вымолила эту минуту, Сёма. Всего одну минуту, — она прижалась лбом к его плечу, вдыхая родной запах, который теперь мешался с запахом тюремной пыли.  — Прости меня… если бы я могла что-то изменить… Семён крепко прижал её к себе, насколько позволяли цепи. Он не знал, какой ценой досталось ей это свидание, но, взглянув в её лихорадочно блестящие глаза, почувствовал ледяное дыхание оберфюрера за её спиной. — Живи, Аня. Что бы ни случилось, не дай им сломать себя, — он говорил быстро, обжигая её ухо горячим шепотом.  — Не вини себя за то, что хочешь выжить. Время истекало. Послышались тяжелые шаги сапог — Клейст пришел лично, чтобы забрать свою «собственность». Аня вцепилась в гимнастерку Семёна, чувствуя, как реальность ускользает. Брюнет напоследок  поцеловал Анну в лоб.   Когда её руки насильно отцепили от него, Семён лишь выпрямился, провожая её долгим, прощальным взглядом, в котором не было страха — только бесконечная, тихая печаль. Они вышли из душного подземелья на свежий воздух. Осенний ветер уже лишился прежнего тепла; он колючим порывом ударил в лицо, заставляя Анну вздрогнуть, когда влажные от слёз щеки обдало резкой прохладой. — Аня, — голос Эберхарда прозвучал сухим приговором.  — Завтра его расстреляют. Вместе со всеми партизанами, которых схватили в тот день. Его руки, облачённые в чёрные перчатки, тяжело легли на хрупкие плечи девушки, властно разворачивая её к себе. Клейст всматривался в искажённое горем лицо, и внутри него закипала тёмная, густая ревность. Ему было невыносимо тяжело видеть эти слёзы — особенно зная, что они пролиты по другому мужчине. Голова сильно заболела, и кружится, тошнит, - прошептала Аня, впиваясь в предплечье немца, чтобы не свалиться.  Они вернулись в лазарет, доктор поставил успокоительный укол, и девушка сделала вид, что уснула.  До ужаса хотелось побыть в одиночестве, без общества оберфюрера. Дождавшись, когда Эберхард покинет больницу, Аня тайком выскользнула из своей палаты.   Украв с сестринского поста клочок бумажки, Анна написала записку Якову о казни партизан. Может ему удастся что-то предпринять, может еще что-то можно сделать. Брюнетка передала бумажку, одной из медсестер, что  была в отряде партизан.  Рассвет был серым и тяжелым, словно само небо налилось порохом. Группа мужчин в изорванной одежде стояла у края свежевырытой ямы. Семён смотрел прямо перед собой, сквозь строй солдат, туда, где за колючей проволокой угадывались контуры леса. Он не опустил глаз, когда офицер выкрикнул команду, и не вздрогнул, когда сухой треск залпа разорвал утреннюю тишину. Пули толкнули его в грудь, мир качнулся и опрокинулся в липкую темноту. Несколько часов спустя, когда каратели ушли, а над расстрельным рвом потянулся туман, из лесной чащи бесшумными тенями вышли люди. Партизаны пробрались к месту казни, чтобы забрать тела своих и предать их земле по-человечески. — Здесь он, — глухо отозвался один из бойцов, узнав Семёна. Они осторожно вытянули его из общей кучи тел. Командир отряда приложил ухо к окровавленной груди, не надеясь ни на что, просто по привычке. Прошла секунда, вторая... — Стойте... — выдохнул он, боясь спугнуть чудо.  — Живой. Сердце Семёна билось редко и слабо, едва ощутимым толчком. Пуля прошла навылет чуть выше сердца, а холодная земля замедлила кровотечение. Смерть, уже коснувшаяся его своим крылом, почему-то передумала. — Живой, парень... — прошептал товарищ, подхватывая его под руки.  — Держись, Сёма. Анюта твоя выплакала тебя у Бога. Они быстро и осторожно уложили его на импровизированные носилки из веток, скрываясь в густой зелени леса прежде, чем немецкий патруль вернется для проверки. Прошло несколько дней, превратившихся для Анны в бесконечный серый туман.  Раны почти зажали, а на головную боль, девушка уже не обращала внимая, ведь боль в сердце глушила все остальное. Молоденькая медсестра, испуганно озираясь на дверь, сунула ей в руку крошечный, туго свернутый клочок бумаги. — От Якова... — одними губами прошептала девушка и тут же скрылась за ширмой. Яков. Тот, кто принял на себя командование отрядом после того страшного утра. Дрожащими пальцами Аня развернула записку, пряча её под больничной пижамой.  Сердце колотилось так сильно, что, казалось, удары слышны на весь коридор. «Дышит. Пуля прошла мимо сердца. выходим. Жди знака». Мир вокруг Анны на мгновение вспыхнул ослепительным светом. Семён жив. Чудовищная ложь Эберхарда, его уверенность в победе — всё рухнуло. Она зажала рот ладонью, чтобы не закричать от смеси дикого облегчения и ужаса. Теперь ей нужно было играть свою роль еще искуснее, ведь если оберфюрер заметит в её глазах хотя бы искру надежды, он не успокоится, пока не перевернет каждый камень в лесу. Анна всё еще чувствовала кожей тепло клочка бумаги, спрятанного у самого сердца. Глоток надежды одурманил её, заставив на долю секунды потерять бдительность. Она не услышала ни скрипа половиц, ни тяжёлого дыхания за спиной. Внезапно сильная рука рывком развернула её, а вторая — резким, отточенным движением нырнула за ворот. Анна вскрикнула, попытавшись оттолкнуть его, но Клейст был быстрее. С тихим торжествующим хрустом бумага оказалась в его пальцах. — Что это у нас? Тайные утешения? — голос Эберхарда был обманчиво мягким, но в глазах закипала ярость. Он не спеша развернул записку, и Анна увидела, как его лицо меняется. Маска снисходительного обожания сползла, обнажив истинный лик палача. Челюсти немца сжались так, что заиграли желваки. Каждое прочитанное слово — «Дышит», «Живой» — вонзалось в его гордость раскаленной иглой. — Жив… — прошипел он, скомкав бумагу в кулаке. — Значит, мои люди разучились стрелять? Или ты знала об этом, Анна? Он шагнул к ней вплотную, вдавливая её плечи в холодную стену лазарета. Воздух между ними заискрился от его бешенства. Клейст понимал: тот поцелуй, её внезапная покорность — всё было лишь пылью, брошенной в глаза ради спасения этого призрака. — Ты лгала мне, — его пальцы стальной хваткой сомкнулись на её подбородке, заставляя смотреть прямо в его обезумевшие голубые глаза. — И всё же… я рад, — неожиданно выдохнул Клейст. Напряжение в его плечах сменилось странной, изломанной мягкостью.  — Мне было невыносимо смотреть, как ты медленно умираешь от горя на моих глазах. Он подошёл к столу, разгладил смятую записку и вложил её обратно в дрожащие пальцы Анны. Его взгляд стал острым и холодным, как лезвие бритвы. — Но передай своим: лучше бы ему никогда больше не попадаться мне. При следующей встрече я лично пущу ему пулю в лоб. Пощады не будет. Аня молчала, боясь дышать. Его догадки были его личной ношей — она не собиралась ни оправдываться, ни подтверждать их. Девушка понимала: после того, что она совершила, доверие оберфюрера навсегда дало трещину, и эта трещина со временем превратится в пропасть. В глубине души Клейст действительно чувствовал пугающее облегчение. Видеть, как Анна чахнет, превращаясь в бесплотную тень, для его сердца было пыткой куда более страшной, чем осознание того, что враг жив. Теперь его тревожило лишь одно: он знал, что наступит день, когда этот партизан вернётся, чтобы забрать Анну.  И тогда кому-то из них двоих придётся остаться в этой земле навсегда.