Право на отказ

Анну выписали, но вопреки ожиданиям, Эберхард не повез её домой. Машина затормозила у безликой кирпичной пятиэтажки, зажатой в тисках серых городских улиц. Брюнетка бросила на него растерянный, непонимающий взгляд. Когда они поднялись на последний этаж, Аня замерла на пороге: в прихожей уже громоздились те самые узлы и чемоданы, которые она втайне паковала, отчаянно планируя побег. — Но я хочу вернуться в свой дом! — голос её дрогнул от негодования.  — У меня там лаборатория, реактивы... Что я буду делать здесь, запертая в четырёх стенах? Она заупрямилась, отказываясь переступать порог этой добровольной тюрьмы. Клейст, не терпящий возражений, бесцеремонно обхватил её за талию и буквально втолкнул в просторную прихожую. — Чтобы тебя при первом же удобном случае выкрал твой партизан? — в голосе немца проскользнула холодная усмешка.  — Они к твоему дому уже целую тропу протоптали. Подхватив вещи, он зашагал вглубь квартиры и распахнул дверь в дальнюю комнату. Обстановка была скудной и строгой: всего две жилые комнаты — просторный зал и спальня. Аня проследовала за ним, чувствуя, как внутри всё сжимается от предчувствия. В открытом платяном шкафу уже висел безупречно отглаженный мундир и другие вещи Эберхарда. — Только не говори, что ты намерен жить здесь со мной, — она ошарашенно вскинула брови, глядя на него снизу вверх. — А где же ещё? — он пожал широкими плечами, словно этот вопрос был решён давным-давно.  — В доме за тобой слишком сложно уследить, а здесь ты всегда под рукой. Тем более у меня много работы. Блондин шагнул в её личное пространство. Его огромные, холодные ладони собственническим жестом обхватили её маленькое, побледневшее лицо. — Ты моя, — отрезал он, и прежде чем она успела возразить или отстраниться, его губы властно накрыли её в тяжёлом, лишающем воли поцелуе. Аня изо всех сил упиралась в его грудь, но не могла даже пошевелить этого почти двухметрового немца. Лишь заметив её яростное, доходящее до изнеможения сопротивление, Клейст нехотя отстранился сам. — Как же я вас ненавижу... — прошептала она и с брезгливым отвращением принялась вытирать свои пухлые губы тыльной стороной ладони.  — Мне противно само ваше присутствие! Неужели вы не понимаете этого? Она вжалась в холодную стену, тяжело и неровно дыша. В её глазах плескался страх — она сама испугалась собственной прямоты, не зная, какой будет реакция офицера на такую дерзость. Эберхард, безусловно, был красив, но эта красота была лишь маской. За безупречными чертами лица скрывалась истинная натура: как и у многих захватчиков, внутри у него жили лишь ледяная жестокость, склонность к садизму и полное отсутствие милосердия. — А его присутствие тебе приятно? Так сильно любишь его? — он резко перехватил запястье девушки и вновь притянул её к себе. — Это вас не касается, господин оберфюрер, — Аня попыталась выдернуть руку из его железной хватки. В стеклянных голубых глазах немца заплясали зловещие огоньки. Ничего не сказав, он круто развернулся и вышел, с грохотом хлопнув дверью. Аня замерла, слушая, как шаги затихают в подъезде, а затем его автомобиль с визгом шин срывается с места и уносится прочь. Служба не ждала. Она бессильно скатилась по стене, обхватив колени руками и зарываясь лицом в густые волосы. Лишь спустя время, собравшись с силами, девушка решилась осмотреть своё новое пристанище. Больше всего её привлекла просторная ванная комната. В углу на полке аккуратно лежали стопки чистых полотенец. Аня отыскала среди своих вещей простое домашнее платье и вернулась в ванную, принимаясь наполнять её горячей водой. Больничный душ раз в неделю явно не давал чувства чистоты, и сейчас ей больше всего на свете хотелось смыть с себя этот день. Выйдя из ванной, Аня ощутила, как по телу разливается непривычное тепло, на мгновение вытесняя липкий страх. Она долго растирала кожу жестким полотенцем, пока та не порозовела, словно пытаясь смыть не только больничную пыль, но и само прикосновение Клейста. Волосы, тяжелые и влажные, рассыпались по плечам темным водопадом. Она принялась бережно распутывать их гребнем, прядь за прядью, наблюдая в зеркале, как они постепенно обретают былой блеск и шелковистость. Без фена сушка занимала много времени, и Аня просто откинула их на спину, позволяя вечернему сквозняку довершить дело. Домашнее платье, которое она выбрала, было сшито из тонкого светлого хлопка. Приталенный крой безупречно обрисовывал её силуэт: тонкую, почти девичью талию, плавный изгиб бедер и высокую грудь, которая вздымалась при каждом глубоком вздохе. Ткань мягко прилегала к телу, подчеркивая хрупкость и одновременно женственность её фигуры, которую не смогли скрыть даже недели в госпитале. Аня не могла унять дрожь в руках. Она понимала: если Эберхард перевез её сюда, значит, её дом больше не безопасен для подполья. Нужно было срочно найти способ связаться со своими.  Она начала беглый осмотр. Зал был закрыт на ключ, но Анне не составило труда в два счета вскрыть его обычной шпилькой — замочная скважина оказалась довольно хлипкой. Тихий щелчок механизма прозвучал в пустой квартире подобно выстрелу, заставив девушку на мгновение затаить дыхание. В гостиной стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами. Аня осторожно, стараясь не нарушить идеальный порядок, принялась перебирать документы. Большинство из них были скучными отчетами, но её взгляд зацепился за кожаную папку с тиснением, спрятанную под стопкой газет. Внутри лежал план пригородного сектора, где красным карандашом были отмечены лесные просеки. Но самое важное она нашла в потайном кармашке папки — небольшой список с фамилиями и датами. Возле трех фамилий стояли жирные кресты. Сердце Ани пропустило удар: это были явки, о которых знали лишь единицы. Если этот список попадет к партизанам, они смогут вычислить предателя, который «сливает» информацию оберфюреру. Ей хотелось как-то сыграть на чувствах Эберхарда, чтобы вернуться в свой дом хотя бы на день. Там, через тайные ходы, она смогла бы передать информацию или вовсе сбежать. Шанс был: стоило проявить к нему немного ласки, как он становился готов ради неё почти на всё. Немец сильно задерживался. За окном стемнело, близилась полночь, а его всё не было. Аня тревожно всматривалась в ночную даль, ожидая увидеть свет фар его автомобиля. Наконец машина показалась: Клейста привез его «правая рука». Оберфюрер был сильно пьян, поэтому выйти из автомобиля ему помог Янис, однако в саму квартиру Эберхард поднялся самостоятельно. Анна быстро закрыла дверь своей комнаты, подперев её стулом — ей совсем не хотелось вступать с ним в перепалку. За все месяцы их знакомства девушка ни разу не видела его в таком состоянии. Тишину квартиры разорвал резкий удар — Клейст навалился на дверь плечом. Аня в ужасе отпрянула, глядя, как стул, которым она подпёрла ручку, жалобно заскрипел по паркету. — Открой, Анна! — его голос, обычно стальной и холодный, теперь звучал хрипло и вязко от выпитого спиртного. Последовал ещё один мощный удар, затем другой. Дерево треснуло, и стул с грохотом отлетел в сторону. Эберхард застыл в дверном проёме. Мундир его был расстёгнут, фуражка исчезла, а в обычно аккуратно зачёсанных светлых волосах царил беспорядок. Пьяный взгляд, затуманенный и тяжёлый, сфокусировался на девушке. Увидев её в лёгком домашнем платье, которое так выигрышно подчеркивало каждый изгиб её тела, он хищно прищурился. В нём проснулся зверь, подстегнутый алкоголем и чувством безнаказанности. — Решила запереться от меня? — он двинулся на неё, наступая медленно, словно хищник на забитую в угол добычу.  Аня попятилась, пока не упёрлась спиной в подоконник. Бежать было некуда. Клейст одним рывком сократил расстояние и, грубо схватив её за плечи, встряхнул, заставляя смотреть себе в глаза. Его тяжёлое дыхание обжигало лицо, а пальцы впились в нежную кожу, оставляя будущие синяки. Она видела, что сейчас он не намерен слушать доводы рассудка — в его планах была лишь грубая сила. Аня отчаянно уперлась ладонями в его широкую грудь, пытаясь создать хотя бы каплю пространства между ними. Но Клейст даже не пошатнулся — он казался каменным изваянием, непоколебимым в своем пьяном упрямстве. Алкоголь окончательно затуманил его рассудок, стерев остатки офицерской выдержки и превратив его в опасного преследователя. — Пустите! Вы пьяны! — вскрикнула она, вкладывая в толчок все свои силы. Его ответ был резким: он перехватил её запястья одной рукой, прижимая их к её же животу, и заставил Аню замолчать, снова властно накрыв её губы своими. В этом поцелуе не было нежности — только горечь спиртного, напор и пугающее желание обладать. Девушка металась в его хватке, пытаясь отвернуться, но стальные пальцы немца лишь крепче сжимали  хрупкие руки брюнетки.  Он не намерен был отступать. Для него, привыкшего брать то, что он считал своим по праву сильного, её сопротивление сейчас лишь подливало масла в огонь. Анна чувствовала, как поддаются пуговицы на её платье под его грубым натиском, и понимала, что слова здесь больше не помогут. Клейст резко подался вперед и одним рывком сорвал платье с Анны. Перед его затуманенным взором открылись изящные изгибы её тела, лишая остатков самообладания. Эберхард уже и не помнил, когда в последний раз был с женщиной — война и служба вытеснили всё человеческое. Мужчина на мгновение отступил, чтобы полюбоваться ею. Ему хотелось хотя бы несколько секунд созерцать свою добычу, прежде чем окончательно сломить её волю. Девушка, дрожа от холода и унижения, отчаянно пыталась прикрыться руками, сжимаясь под его тяжелым, плотоядным взглядом. Эберхард окончательно потерял контроль. В его глазах, потемневших от желания и хмеля, больше не осталось ничего человеческого. С глухим рыком он бросился к ней, сминая хрупкую преграду из  рук девушки.   Аня вскрикнула, когда его тяжелое тело прижало её к стене, лишая возможности дышать. Он действовал грубо, неистово, словно стремился не просто получить её, а полностью подчинить своей воле, заставить признать его власть. Девушка отчаянно забилась в его руках, пытаясь вырваться, но в этом противостоянии у неё не было шансов против его мощи, подогретой яростью и алкоголем. Мир для неё сузился до запаха его табака, жгучего аромата спиртного и невыносимого страха перед тем, что должно было произойти в следующую секунду. Из медовых глаз брызнули слезы. Сдавшись, Аня внезапно ответила на его поцелуй — так же страстно, так же властно, как это делал он. Она запустила руку в его густые светлые волосы, притягивая офицера к себе. Клейст от неожиданности сбавил напор. Напряжение внизу живота достигло пика, вытесняя всё остальное. Чуть отстранившись, он посмотрел ей в лицо; его тонкие губы расплылись в торжествующей, почти искренней улыбке. Он верил, что наконец сломил её дух.  Подхватив миниатюрную девушку на руки, Клейст перенес её на кровать и навис сверху, подавляя своей мощью. Его губы прильнули к груди брюнетки, обжигая кожу поцелуями. Аня стыдливо прятала лицо, отворачиваясь и пряча багровые от смущения щеки. Не теряя ни секунды, он освободился от одежды, чувствуя, что девушка всё ещё подсознательно норовит выскользнуть, сбежать из-под него. Проявив грубую настойчивость, немец силой раздвинул её худые бедра. Он вошел одним резким рывком. Анна, не выдержав этой внезапной боли, выгнулась всем телом, и из её груди вырвался безнадежный крик. В этот миг всё её притворство и хитроумные планы утонули в осознании того, какую цену ей приходится платить за свою миссию. Клейст же, ослепленный страстью и ощущением собственной власти, не замечал ничего, кроме своего триумфа. Эберхард стремительно набирал темп, буквально вдавливая Аню в кровать; в её отчаянные вскрики и всхлипы он больше не вслушивался, поглощенный собственной жаждой обладания. — Ты только моя, — повторял он ей на ухо, и его голос звучал как окончательный приговор.  — Я буду делать это с тобой, и только я. Он снова накрыл её губы своими, приглушая стоны, вызванные невыносимой болью. Клейст наконец достиг пика и, обессиленный, отстранился. Упав на постель рядом с Анной, он тут же привлек её к себе, заключая в собственнические крепкие объятия. — Почему ты не сказала, что еще не была с мужчиной? — прошептал Эберхард ей на ухо, и в его голосе проскользнула странная, почти мягкая нота.  — Я бы сделал это не так грубо... Его дыхание постепенно стало ровным и тяжелым. Алкоголь в сочетании с наступившей разрядкой сделал свое дело: не прошло и нескольких минут, как оберфюрер провалился в глубокий, беспробудный сон.