Право на отказ

Аня очнулась на рассвете. Кое-как вырвавшись из «мертвой петли» его тяжелых рук, она, словно тень, побрела в ванную. Хотелось одного: смыть этот липкий позор, отскоблить саму память о «немецкой грязи». На бледной коже проступали багровые пятна — немые свидетельства его собственнической одержимости. Эти клейма, оставленные жадными губами, еще долго будут отравлять ее хрупкое тело. На кухне с самой ночи сиротливо горела лампа. Аня машинально поставила чайник на плиту и бессильно рухнула на стул, не чувствуя под собой ног. Когда вода закипела, она заварила горький кофе и взяла с края стола обломок сухого печенья. В звенящей тишине дома по щеке скатилась одинокая слеза — самая горькая из всех, что ей доводилось выплакать.  В кухню ворвался Эберхард. Его явно встревожило отсутствие девушки в постели. Хотя дверь квартиры была заперта, в памяти Клейста всё ещё стояла сцена, когда Анна была готова вскрыть артерию на своей шее, лишь бы избежать его прикосновений. Раскаленная голова после вчерашнего спиртного готова была расколоться надвое, но при взгляде на брюнетку разум стремительно трезвел. Он видел её состояние и смутно, обрывками, вспоминал содеянное. Вчера он не смог сдержаться — и теперь понимал, что, скорее всего, больше и не станет пытаться. Его беспокоило лишь одно: такая, как Анна, могла с пугающей легкостью наложить на себя руки. — Ты ведь не думаешь... сделать это? — тихо спросил он, переступая порог кухни. Аня медленно поставила чашку и подняла на него свои медовые глаза. — Я ничего с собой не сделаю, если ты выполнишь мою просьбу, — ответила она. Голос её звучал пугающе холодно, без малейшей дрожи — так говорит тот, кому больше нечего терять.  — Мой старый дом... Я хочу забрать оттуда свои реактивы, семена и пшеницу. Если они ещё не погибли. Я устрою себе лабораторию прямо в этой квартире. Раз уж ты... Анна поднялась и подошла к Клейсту вплотную. Она нежно взяла его ладонь в свою, но взгляд её оставался ледяным. — Раз уж ты стал моим первым мужчиной и, судя по ситуации, которую мне придется принять, станешь последним... я хочу иметь возможность продолжать свою научную работу.  От её прикосновения по телу Эберхарда пробежала волна приятной дрожи. Любой жест, любая просьба — даже самая простая, лишь бы не это ледяное безразличие, — сеяли в его сердце безумную надежду на взаимность. — Когда ты хочешь отправиться? — спросил он, не отрывая от неё очарованного взгляда своих небесно-голубых глаз. — Если это возможно и у вас нет неотложных дел… то сейчас, — ответила Анна. Каждое слово давалось ей с титаническим трудом. Внутри всё клокотало от ярости: ей хотелось ударить его, вцепиться в лицо, убить. То, что он совершил с ней ночью, было непростительно, низко — истинное лицо нациста, скрытое за лоском офицерской формы. Но ей приходилось любезничать. Она не могла допустить, чтобы её жертва, та позорная капитуляция в постели, оказалась напрасной. Клейст коротко кивнул и ушел в ванную, чтобы привести себя в порядок. Анна тоже поспешила в комнату. Она натянула теплое платье и до самых глаз закуталась в большой вязаный шарф, словно пытаясь спрятаться от этого мира и собственного бесчестия Ледяные струи воды били по широким плечам, но Эберхард не чувствовал холода. Он уперся ладонями в кафельную стену и низко опустил голову, тяжело дыша. Вместе с водой в сток уходили остатки хмеля, обнажая трезвое, колючее чувство вины. Раскаяние пришло не сразу, оно вползало в мысли медленно, как ядовитый туман. Глядя на свои руки, он видел не просто ладони солдата рейха, а руки зверя, который ночью не сумел обуздать инстинкты. Он помнил её судорожный вздох, её оцепенение, её отчаяние. Он, мечтавший стать для неё спасителем, рыцарем, который вырвет её из лап войны, сам превратился в её главного палача. Ему было тошно от самого себя. Он привык подчинять города и людей приказом, но сейчас, одержав самую постыдную победу в своей жизни, он чувствовал себя проигравшим. В памяти всплывало её лицо — медовые глаза, в которых теперь навсегда поселился холод. Эберхард понимал: он не просто взял её тело, он разрушил тот хрупкий мостик доверия, который так долго пытался выстроить. «Она не наложила на себя руки только потому, что ей что-то от меня нужно», — эта мысль жгла сильнее ледяной воды. Его пугала её внезапная покорность, её готовность идти на сделку. Он готов был выполнить любую её просьбу, отдать всё, что угодно, лишь бы искупить ту тень, что теперь легла между ними. Он хотел верить, что семена и пшеница, о которых она просила, станут началом её возвращения к жизни. А может быть — и его шансом на прощение. Вытирая лицо жестким полотенцем, он взглянул в зеркало. На него смотрел офицер в чистом чине, но глубоко внутри Эберхард знал: этой ночью он совершил преступление, за которое его не осудит трибунал, но которое он сам себе никогда не простит.  Они вышли из подъезда в серую, промерзшую мглу утра. Город, придавленный оккупацией, казался вымершим: лишь редкие прохожие шарахались в сторону, завидев офицерскую форму Клейста. Холодный ветер мгновенно вцепился в лицо, но Аня лишь плотнее запахнула шарф, стараясь не смотреть на спутника. Эберхард шел рядом, чеканя шаг. Его выправка была безупречной, но внутри он чувствовал себя скованным. Он то и дело порывался поддержать её под локоть на скользких участках тротуара, но каждый раз одергивал руку, боясь, что её ударит током от его близости. Тишина между ними была густой и тяжелой.  Они миновали несколько патрулей. Солдаты вытягивались в струнку, приветствуя офицера, и бросали двусмысленные взгляды на идущую рядом брюнетку. Эберхард отвечал им коротким, резким кивком, а в его глазах вспыхивала сталь — он готов был сорваться на любого, кто посмеет осквернить её хотя бы взглядом. Путь к дому Анны лежал через полуразрушенные кварталы. С каждым шагом пейзаж становился всё более удручающим: обгоревшие остовы зданий, пустые глазницы окон, заколоченные досками. Для Ани это была дорога в прошлое, которое было растоптано за одну ночь. Машина Клейста стояла возле кабака, в котором судя по всему он и напился.  Они ехали молча, Аня отвернулась и тяжело вздыхая продолжала разглядывать свой, когда-то любимый город.  Едва машина остановилась, Аня, не дожидаясь, пока Клейст откроет ей дверь, выскочила наружу и бросилась к крыльцу. Следом с визгом тормозов подкатили еще два грузовика. Солдаты в серых шинелях горохом посыпались на землю, беря дом в плотное кольцо. — Боишься, что я сбегу? — Анна обернулась, бросив на немца колючий взгляд через плечо. — Это для твоей безопасности, — коротко отрезал Клейст. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. Они вошли внутрь. Эберхард действовал профессионально: методично обошел комнаты, проверил углы и спустился в подвал, убеждаясь, что в доме нет засады или посторонних. Только после этого он позволил ей приступить к сборам. Аня действовала лихорадочно. Сгребая со стола тяжелые тома учебной литературы, она кутала их в плотную мешковину и стягивала узлы грубой бечевкой. — Вот, это уже можно грузить, — она почти грубо всучила тяжелый сверток в руки Клейста. Офицер принял ношу и вышел к автомобилю. Как только его шаги стихли на крыльце, Аня бросилась в спальню. Каждая секунда была на счету. Распахнув окно, она выплеснула наружу тяжелые шторы, намертво привязав их край к массивной железной ножке кровати. Глядя на колышущуюся ткань, она надеялась, что эта нехитрая уловка подарит ей хотя бы несколько минут. Не теряя ни мгновения, она метнулась обратно и нырнула в холодный зев подвала. Там, за стеллажами с пустыми колбами и иссохшими образцами пшеницы, скрывался её последний шанс — тайный ход, ведущий в подземные тоннели, о котором не знала ни одна немецкая душа.  Едва протиснувшись в тесный проем, Аня бросилась бежать. Она неслась по темным коридорам без оглядки, не чувствуя под собой ног. Лишь глухое эхо её собственных шагов преследовало в сырой тишине. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а легкие жгло от ледяного, затхлого воздуха. Она знала: Клейст вернется с минуты на минуту. Увидев привязанные к кровати шторы, он поймет, что его обманули, и его ярость будет страшной. Но сейчас её гнал вперед единственный инстинкт — вырваться, исчезнуть, навсегда стереть из памяти запах его парфюма и тяжесть его рук. Когда Эберхард вошел в спальню, его встретила лишь мертвая тишина и гуляющий из открытого окна сквозняк. Взгляд замер на шторах, сиротливо свисающих до самой земли. Он медленно подошел к окну и коснулся ткани — она еще хранила тепло ее рук. В этот момент оберфюрер, чье имя наводило ужас на весь город, ощутил почти физическую боль в груди. Это не была ярость командира, упустившего пленницу. Это была мука человека, чью единственную надежду на свет растоптали и выбросили. Он ведь по-настоящему, до безумия, до дрожи в руках любил эту строптивую брюнетку. Каждое ее слово, даже холодное «выполните просьбу», было для него ценнее всех наград Рейха. Он опустился на край кровати, к которой была привязана улика ее побега. Перед глазами все еще стояли ее медовые глаза. Он вспомнил, как нежно она коснулась его руки на кухне — теперь он понимал, что это была лишь искусная ложь, горькая цена за лишние пять минут форы. — Анна… — прошептал он в пустоту комнаты. Голос сорвался. Снаружи послышались крики солдат и лязг затворов — патруль заметил распахнутое окно и ждал приказа начать охоту. Его любовь была его проклятием: он ненавидел ее за предательство, но презирал себя еще сильнее за то, что все еще хотел ее защитить. Эберхард резко поднялся, стараясь унять дрожь в пальцах, рывком одернул китель и быстрым шагом вышел на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо, но не принес отрезвления. Его взгляд, обычно острый и цепкий, теперь метался по серому горизонту, лихорадочно выхватывая тени среди руин. — Где она?! — его голос, сорвавшийся на хриплый крик, заставил солдат вздрогнуть.  — Вы куда смотрели, идиоты?! -  Солдаты оцепенения замерли, не понимая, как девушка могла исчезнуть из дома, окруженного плотным кольцом. Эберхард сошел с крыльца, едва не сбивая с ног стоящего на пути часового. Он вглядывался в каждую подворотню, в каждый проем разбитых окон соседних домов, надеясь увидеть хотя бы край её шарфа, хотя бы мимолетный силуэт медового цвета глаз. — Оберфюрер, мы... мы не видели, чтобы кто-то выходил, — заикаясь, начал один из унтер-офицеров. Клейст не слушал. Паника, густая и липкая, затапливала разум. Его Анна, его хрупкое сокровище, сейчас была где-то там — одна, а может уже и не одна, может уже в теплых руках своего партизана.