Право на отказ

Тоннели встретили Аню могильным холодом и удушливой сыростью. Здесь, под слоями бетона и земли, звуки города затихали, сменяясь лишь капелью грунтовых вод и ее собственным прерывистым дыханием. Она пробиралась почти на ощупь, ведя ладонью по склизким, покрытым плесенью кирпичным стенам. Каждый шорох сверху — далекий гул мотора или топот сапог по мостовой — заставлял её сердце замирать. Она представляла, как наверху Клейст рвет и мечет, как его небесно-голубые глаза наливаются ледяной яростью. Но теперь между ними была толща земли, и это придавало ей сил. Ее пальцы судорожно сжимали узелок с записями и образцами пшеницы.  Аня шла вперед, ориентируясь по памяти и едва заметным меткам на стенах, оставленным связными. Впереди забрезжил слабый, едва уловимый свет керосиновой лампы. Из густой тени проступили очертания человеческой фигуры с винтовкой наперевес. — Стой! Кто идет? Пароль! — резкий шепот полоснул по ушам. Аня остановилась, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости и пережитого ужаса. — «Колос»... — выдохнула она пересохшими губами.  — Пароль — «Золотой колос».  У меня есть кое-какая информация, мне нужен Яков.  Тень шевельнулась, и свет лампы упал на ее измученное лицо. Партизан опустил оружие, узнав девушку. Аня поняла: она дошла. Она вырвалась из золотой клетки оберфюрера, но знала — легко он не отступит.  Анну немедленно сопровели к Якову. Увидев её, командир отряда застыл в изумлении, которое тут же сменилось искренней радостью. — Аня! Я уже и не надеялся увидеть тебя, — Яков быстро подошел и крепко, по-братски обнял своего старого товарища. Захлебываясь словами, девушка вкратце пересказала то, что ей удалось выведать, пока она тайком рылась в секретных папках в квартире оберфюрера. Но силы внезапно оставили её. Голова пошла кругом, звуки голоса Якова стали глухими, а свет лампы расплылся в неясное пятно. Последнее, что она запомнила — это испуганное лицо друга и его руки, подхватившие её прежде, чем темнота окончательно сомкнулась над ней Пока Аня металась в бреду, задыхаясь от подземной сырости, Яков вчитывался в списки, добытые ею. Было видно, девушка писала второпях, но партизан знал каждого в этом списке. Имена тех, кто ел с партизанами из одного котелка, а по ночам шептал Клейсту о планах подполья. Предательство пустило корни глубоко, но Клейст совершил ошибку: Яков даже своим ищейкам не открыл главную тайну. О разветвлённой сети древних туннелей под Таганрогом знали лишь самые избранные, проверенные годами и кровью бойцы. Это и спасло отряд. Яков действовал быстро и беспощадно. В те же ночи, когда гремели взрывы на немецких складах, в тёмных переулках и глухих подвалах города совершилось другое правосудие. Без шума, без лишних свидетелей Яков разобрался с каждым изменником. Он выкорчевал предательство под корень, очищая ряды перед решающим броском. Когда лихорадка наконец отпустила Анну, первое, что она увидела  — тяжёлый взгляд Якова. — Мы очистили, Аня, — негромко произнёс он, и в его голосе не было радости, лишь суровая решимость.  — Те, кто продавал нас немцам, больше никого не выдадут. Клейст теперь слеп. Мы уничтожили его глаза и уши в нашем городе. Аня с трудом сглотнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Она понимала: оберфюрер, потерявший контроль над своими шпионами и потерпевший унизительное поражение, теперь превратится в раненого зверя. И этот зверь будет рыть землю Таганрога, пока не доберется до её убежища. — А где Сёма? — обеспокоенно прошептала Анна. — Раны были слишком серьезные. Тем же вечером связной переправил его через залив к хорошему врачу. Каждую пятницу ровно в полночь связной приходит к берегу и передает записки. В последней сказано: идет на поправку, — ответил Яков, укрывая девушку одеялом. — Тебе тоже нельзя тут оставаться. Мы хоть иногда выходим на поверхность, а тебе категорически нельзя — ищут везде. Оберфюрер изголодался по твоему обществу. Как окрепнешь, отправлю тебя к Семёну, — отрезал партизан, давая понять, что возражения не принимаются.  Оберфюрер стоял у окна в доме Анны, глядя на дымящиеся руины складов. В комнате всё ещё стоял тонкий аромат её духов, который теперь казался издевательством. Он не знал про катакомбы, не понимал, как она могла раствориться в воздухе прямо посреди города. Для него это было сродни мистике: его сокровище, его хрупкая Аня, просто просочилась сквозь пальцы, оставив после себя лишь пепел его репутации. Его терзала не просто злость — это была мучительная, болезненная тоска. По ночам он не спал, перебирая в памяти её жесты, холод её рук и тот мимолётный блеск в глазах, который он ошибочно принимал за покорность. Без неё огромный город казался тесной клеткой, а вся его власть — бессмысленным набором полномочий. «Где ты, моя маленькая птичка?» — пульсировало в висках. Осознание того, что она не просто сбежала, а сознательно предала его, передав сведения Якову, превратило его любовь в гремучую смесь обожания и ярости.  Эберхард осознал всё до конца: это она, скрываясь за маской покорности, методично обыскивала его кабинет, раз за разом вонзая невидимый нож ему в спину. Его охватила холодная ярость, смешанная с горьким восхищением. Дочь генерала, блестящий учёный с аналитическим умом, который мог бы служить украшением высшего общества, — она оказалась способна на самоотречение, граничащее с безумием. Сколько же стальной, нечеловеческой преданности своему народу должно быть в этой русской, чтобы она, со всем её врождённым достоинством, заставила себя ответить на его поцелуй в ту роковую ночь? Эта неземная, почти эфемерная красота в сочетании с острым, как бритва, интеллектом пленила его с первой встречи, став его персональным проклятием. Он понимал: для неё поцелуй был лишь оружием, частью расчётливой игры, но для него он стал началом гибели. Почему даже сейчас, зная о каждом её шаге, он чувствовал не жажду справедливой расправы, а мучительный, лихорадочный голод? Его тянуло к ней вопреки логике и офицерской чести. Он жаждал не просто найти её — он хотел запереть её в золотую клетку, присвоить, стать для этой гордой женщины и единственным палачом, и единственным защитником. Это была одержимость: он мечтал спасти её от своего же правосудия, лишь бы она снова оказалась в его власти.  — Господин оберфюрер, — голос солдата бесцеремонно разрезал гнетущую тишину комнаты. — Мы перехватили группу. Собирались вывезти детей из больницы, подогнали целый автобус. Взяли их на повороте, — доложил офицер. Клейст не дослушал. Слово «взяли» подействовало на него как электрический разряд. — Поехали. Мне нужно видеть их немедленно, — бросил он. Эберхард сорвался с места и пулей вылетел из дома. В его глазах горел лихорадочный огонь: он был готов на всё, на любую жестокость, лишь бы выбить из них местонахождение подполья и Анны. В это же время в убежище тяжёлую тишину прервал Сергей — один из самых преданных делу подпольщиков. Он ворвался к Анне и Якову, тяжело дыша, его лицо исказила гримаса ярости и боли. — Наших взяли! — выдохнул он. — И Кристину тоже... Говорил же ей, девчонке, не идти! Как теперь быть? Сергей резко обернулся и ткнул пальцем в сторону Анны. Его голос дрожал от ненависти: —Из-за неё, Клейст теперь не остановится в своих пытках, не будет им быстрой смерти, пока кожу с них живьём не сдерёт, а вдруг расскажут про наше подполье?  Он отвёл Якова в сторону, подальше от слуха девушки, и заговорил быстро, срываясь на хриплый шёпот. Его предложение было чудовищным в своей логике: обменять одну Анну на всех захваченных партизан. Яков выслушал его, каменея лицом, и ответил коротким, жёстким отказом, который не терпит возражений.  План побега был утвержден: Анна должна была переправиться через залив под покровом темноты, туда, где Семён уже шел на поправку. Но предательство уже пустило корни там, где его ждали меньше всего. Сергей, снедаемый виной за участь Кристины и ненавистью к «генеральской дочке», решился на страшную сделку. Тайная встреча с оберфюрером состоялась в сумерках, вдали от чужих глаз. Когда Сергей изложил свой план — выдать маршрут и время отплытия Анны в обмен на жизнь и свободу своих товарищей — в глазах Клейста вспыхнуло торжество. — Вы получите своих людей, — произнес Эберхард, и в его голосе послышался холодный стальной блеск.  — Живыми. Как только она окажется в моих руках. Клейст с радостью принял эти условия. Для него цена свободы нескольких партизан была ничтожной по сравнению с возможностью вновь увидеть ту, что лишила его сна. Он не просто хотел её поймать — он предвкушал тот миг, когда она поймет, что бежать некуда, и осознает: её «спаситель» и её «хозяин» — это одно и то же лицо. В его воображении уже рисовался берег залива, холодный ветер и Анна, чья гордость будет сломлена его долгожданным появлением.