Право на отказ

Берег встретил их мертвенной тишиной и ледяным дыханием залива. Лодка уже ждала, сиротливо покачиваясь на мелководье, но тишина была обманчивой. Яков первым заметил неладное. Он резко остановился, вглядываясь в темное пятно у борта — связной лежал на песке, неестественно подогнув под себя руку. Над ним, словно призрак из ночного тумана, возвышалась высокая фигура в длинном кожаном плаще. — Вы опоздали. Ваш курьер больше никуда не поплывет, — холодный голос Эберхарда разрезал рокот волн. Клейст медленно вышел из тени, и в тусклом свете луны Анна увидела его лицо. В нем не было гнева — только хищное, извращенное торжество. Он тайно следовал за Сергеем, словно тень, позволяя предательству созреть до нужного момента. Теперь всё было кончено. — Ты думала, что сможешь просто уйти? После всего? — Эберхард сделал шаг к застывшей Анне, игнорируя направленный на него пистолет Якова. Вокруг них из темноты, словно из ниоткуда, стали вырастать силуэты солдат.  — Твое подполье  скоро будет уничтожено. Каждый твой «герой» будет в моей власти. Он обернулся к Якову с ледяной усмешкой, но его глаза, полные болезненного блеска, были прикованы только к ней. — Опусти оружие, партизан. Сергей оказался куда благоразумнее вас. Он продал мне ваши жизни за одну возможность спасти своих... А я купил тебя, Анна. Ценой целого отряда.  Оберфюрер выдрал  орудие из рук Якова и направил на него, лицо расплылось в  ликующей ухмылке.  —Не убивай его... Эберхард, умоляю, — Аня встала перед партизаном закрывая его собой, её голос дрожал, а в глазах, которые он мечтал видеть покорными, плескалось отчаяние. Клейст замер. Ствол пистолета теперь упирался ей в грудь — прямо туда, где лихорадочно билось её сердце. Вид Анны, защищающей другого, причинял ему почти физическую боль. Его рука дрогнула. Она назвала его по имени, но сделала это ради него, ради этого партизана. — Ты готова умереть за него? — прошипел он, и его лицо исказилось от горькой усмешки.  — Дочь генерала, великий ученый... и ты подставляешь сердце под пулю ради этого бунтаря? Он задыхался от гнева, от удушающей ревности, которая выжигала всё внутри. Но в следующую секунду его палец расслабился, и он резко, почти яростно опустил оружие. — Пусть уходит, — коротко бросил Клейст, не глядя на врага. Анна застыла, не веря своим ушам. Он отпускает лидера подполья? Того, за кем охотился месяцами? Ради неё? Прежде чем она успела осознать произошедшее, Эберхард властным движением притянул её к себе. Его объятия были на удивление легкими, почти нежными, но в них чувствовалась пугающая неотвратимость. Он прижал её к своему мундиру, вдыхая запах её волос, смешанный с пороховым дымом и морской солью. В этот миг для него не существовало войны — была только эта женщина, которую он наконец-то поймал, пусть даже ценой собственного поражения.  Яков замер, так и не опустив занесенный для удара кулак. В ушах всё еще стоял гул недавней схватки, но слова оберфюрера прозвучали в наступившей пустоте как нечто нереальное, почти безумное. Он смотрел на Клейста, ожидая подвоха, выстрела в спину или издевательской усмешки. Но немец даже не смотрел в его сторону. Всё внимание этого человека — безжалостного охотника за подпольем, верного пса Рейха — было сосредоточено на Анне. Яков видел, как дрожат пальцы оберфюрера, когда тот касается её плеча, и это открытие поразило его сильнее, чем если бы ему в грудь вонзили штык. «Он отпускает меня… Нарушает присягу, подставляет себя под трибунал — и всё ради неё?» — пронеслось в голове у партизана. Яков знал цену уставу в немецкой армии. За пособничество врагу Клейста ждала петля или расстрельный ров, но тот, казалось, совершенно не думал о последствиях. В этом жесте не было милосердия к Якову — в нем было лишь безграничное, доведенное до абсолюта раболепство перед Анной. Яков перевел взгляд на девушку, зажатую в этих странных, почти благоговейных объятиях. Он чувствовал, как внутри закипает горечь: он уходил на свободу, но оставлял её в руках человека, чья любовь была опаснее любой ненависти. Немец не просто поймал её — он выкупил её у судьбы ценой своей чести. И от этого Якову стало по-настоящему страшно. Стоило сделать шаг, как за его спиной уже выросла фигура Яниса. Правая рука оберфюрера не знал пощады; по его знаку из темноты бесшумно выступили немецкие солдаты, беря беглецов в кольцо. — Попались, — процедил Янис, вскидывая автомат. Но он ошибся. В ту же секунду прибрежные кусты ожили, расцветая вспышками выстрелов. Грохот партизанских винтовок разорвал ночной воздух. Засада на засаду. — Беги! — рявкнул Яков. Он не стал ждать, пока Эберхард придет в себя. Пользуясь секундным замешательством немцев, Яков низким рывком бросился на оберфюрера, сбивая его с ног. Оба мужчины покатились по мокрому песку, сцепившись в смертельной хватке. — Беги, Анна! Уходи! — перекрывая треск перестрелки, прокричал Яков, пытаясь перехватить вооруженную руку Клейста. Вокруг свистели пули, песок взлетал фонтанчиками от очередей. Янис что-то кричал своим людям, пытаясь организовать оборону, а Эберхард, прижатый к земле тяжестью своего врага, видел только одно: как Анна замерла в нерешительности, разрываемая между желанием спастись и ужасом за человека, который сейчас рисковал жизнью ради нее. В хаосе боя его единственной мыслью было не дать ей исчезнуть в этой темноте снова.  Грохот выстрелов и крики тонули в шуме прибоя. Анна, бросив последний полный боли взгляд на борющихся мужчин, метнулась в сторону, исчезая в густых прибрежных зарослях. Она выбрала сушу — единственный путь, где тени могли стать её спасением. Яков, вскрикнув от резкой боли, схватился за плечо: пуля Яниса задела кость, и его хватка ослабла. Эберхард, тяжело дыша, рванулся вверх, сбрасывая с себя раненого партизана. Песок хрустел на зубах, мундир был испачкан в грязи и крови, но Клейст не чувствовал унижения. В его руке снова был пистолет. Ствол замер, нацеленный в грудь поверженного Якова. Один палец. Одно движение — и соперник будет стерт из реальности. Но Эберхард медлил. Перед глазами стояло лицо Анны — то, как она закрывала этого человека собой, как умоляла, называя его по имени. Он понял: если он убьет его сейчас, он навсегда убьет в ней ту часть, которую так жаждал подчинить. Он станет для неё лишь палачом, и она никогда не посмотрит на него без содрогания. — Дьявол... — прошипел Клейст, с силой опуская оружие. Он не выстрелил. Пренебрежительно оттолкнув Якова ногой, Эберхард, не оборачиваясь на свистящие вокруг пули и крики Яниса, бросился в густую стену кустарника. Весь его мир теперь сузился до шороха веток впереди и мелькающего среди деревьев силуэта женщины, которую он не собирался отпускать. Он бежал за ней, ведомый не долгом офицера, а инстинктом охотника, чей трофей стал для него дороже собственной жизни.  К Якову, спотыкаясь на ходу, подбежал Алёшка. Партизанам удалось оттеснить людей Яниса — те немногие немцы, что уцелели под внезапным обстрелом, отступили во тьму, забирая своих раненых. Приоритетом для подпольщиков сейчас было одно: забрать своих и раствориться в ночном лесу, пока к берегу не подтянулись основные силы гарнизона. — Откуда вы здесь?.. — сквозь зубы выдавил Яков. Адская боль в плече застилала глаза багровой пеленой, каждое движение давалось с трудом. — Сергей... — Алёшка подставил плечо командиру, помогая ему подняться. Его голос дрожал от ярости и разочарования.  — Он проболтался о сделке с оберфюрером. Тварь продажная... Хотел жизни наших выкупить ценой Анны. Алёшка тревожно оглянулся.  — Они у нас на хвосте, Яков. Совсем близко. Не сегодня завтра раскроют всё подполье…  Анна бежала, не разбирая дороги. Ледяной воздух обжигал легкие, а за спиной, пугающе близко, она слышала тяжелый, размеренный топот — Эберхард преследовал её с неумолимостью раненого хищника. Девушка была быстра, но против рослого, широкоплечего офицера её силы таяли слишком быстро. Погоня длилась вечность. Час превратился в бесконечный кошмар среди колючих ветвей. Анна несколько раз падала, обдирая ладони о камни и разбивая колени в кровь, но ужас гнал её вперед. В какой-то момент земля ушла из-под ног: она кубарем скатилась с крутого склона в самую гущу лесной чащи, к заросшему тиной водоему. Тяжело дыша, Анна попыталась подняться, но замерла. В нескольких шагах от неё на землю рухнул Эберхард. Он не просто упал — он подкосился, словно подрубленное дерево. Только сейчас, в неверном свете луны, Анна увидела, что левый рукав его серого мундира полностью пропитан черным. Кровь густой струей стекала по пальцам, капая на примятую траву. Его ранили еще там, на пляже, в той короткой схватке с Яковом, но он, ослепленный желанием поймать её, даже не заметил этого. Обессиленный от колоссальной кровопотери, оберфюрер уткнулся лицом в холодную землю. Его пальцы судорожно скребли по корням деревьев, пытаясь дотянуться до подола её платья. Он всё еще пытался её удержать, даже когда сознание начало покидать его. Этот двухметровый гигант, наводивший ужас на весь Таганрог, теперь лежал у её ног, побежденный собственной страстью, которая оказалась сильнее инстинкта самосохранения.  Анна замерла, глядя на неподвижное тело своего преследователя. Она подошла ближе и, преодолевая дрожь в руках, перевернула его лицом к себе. Небесно-голубые глаза Эберхарда, всегда смотревшие на мир с холодным превосходством, теперь потухли и подернулись пеленой беспамятства. Он был пугающе бледен. Девушка поднялась, готовая броситься прочь, и навсегда забыть этот кошмар. Свобода была в нескольких шагах. Но что-то внутри  - необъяснимый отголосок той странной связи, что возникла между ними, — не дало ей уйти. Тихий стон, сорвавшийся с его бескровных губ, заставил её обернуться. Тяжело дыша от натуги, Анна приподняла двухметрового мужчину и прислонила его спиной к мощному стволу старого дерева. С трудом стянув пропитанный кровью офицерский мундир, она осмотрела плечо. «Счастливчик», — пронеслось в голове. Пуля прошла навылет, не задев кость, но кровопотеря была критической. Декабрьский  лес уже дышал холодом, прихватив инеем сухую траву. Анна действовала быстро, подчиняясь инстинктам исследователя. Она собрала побитую первыми заморозками крапиву — природное средство, способное остановить кровь. Разведя небольшой, скрытый в корнях костер, она вскипятила в помятом котелке, который нашла рядом с когда разводившимся костром на берегу почти мертвого водоема, воду для приготовления снадобья.  Когда отвар остыл, Анна приложила ошпаренные листья к рваной ране, чувствуя, как жар его тела обжигает её пальцы. Осторожно придерживая голову Эберхарда, она по каплям вливала целебную жидкость ему в рот. В этот миг в глубине темного леса стерлись звания и мундиры. Осталась лишь женщина, спасающая жизнь своему врагу, и поверженный зверь, чья судьба теперь полностью была в её руках.  Несмотря на проснувшееся милосердие, Анна не теряла рассудка. Она понимала: как только этот зверь придет в себя, он снова станет оберфюрером Клейстом. Дрожащими руками она сняла свой длинный шерстяной шарф и, обернув его вокруг мощного ствола дерева, крепко связала руки Эберхарда. Теперь он был прикован к лесному исполину, лишенный возможности броситься на неё в первом порыве пробуждения. Холод  леса пробирался под кожу. Глядя на бледное, почти восковое лицо мужчины, Анна поняла, что кровопотеря сделала его беззащитным перед ночными заморозками. Не раздумывая, она стащила с себя теплый вязаный свитер, оставшись в одном платье и пальто. Осторожно, стараясь не тревожить раненое плечо, она укутала оберфюрера своим теплом.  Саму шинель, тяжелую от грязи и запекшейся крови, Анна предварительно застирала в ледяной воде небольшого озера. Теперь сукно дымилось, развешанное на ветках над крохотным костром, который девушка тщательно скрыла в корнях деревьев, чтобы дым не выдал их случайным патрулям. Она сидела напротив него, обхватив колени руками и дрожа от пронизывающего ветра. В отсветах пламени лицо привязанного к дереву Клейста казалось чужим и почти мирным. Дочь генерала и ученый, она превратилась в его тюремщицу и ангела-хранителя одновременно, ожидая момента, когда небесно-голубые глаза снова откроются и столкнутся с реальностью этого странного плена. Эберхард пришёл в себя только на рассвете, когда серая мгла декабрьского утра едва начала рассеивать тени в чаще. Первое, что он увидел — Анну. Она не спала, сидела напротив, бледная и застывшая, словно изваяние из инея. Несмотря на слабость, взгляд оберфюрера мгновенно обрёл прежнюю остроту, когда он осознал своё положение: связанные шарфом руки, чужой свитер на плечах и запах горького травяного отвара. — Вижу, ты очнулся, — голос Анны звучал глухо от холода и усталости.  — Мне больше нет надобности оставаться здесь. Но перед тем как уйти, я хочу спросить… Я спасла тебе жизнь, Эберхард. Верни мне мою. Оставь меня в покое, исчезни из моей судьбы. Ты сможешь это сделать для меня? Клейст не дал ей договорить. Он через силу приподнял голову, и в его глазах, потемневших от боли, мелькнула знакомая хищная искра. — Ты спасла меня в знак благодарности? — его голос, охрипший и надтреснутый, разрезал тишину леса.  — Решила отплатить за жизнь своего партизана, чтобы мы были квиты? Или… — он сделал мучительный вдох, не сводя с неё тяжёлого взгляда, — или что-то другое заставило тебя быть ко мне добрее? Скажи мне, Анна, ты спасала врага… или мужчину, которого боишься ненавидеть.   Анна медленно поднялась, глядя на него сверху вниз. В её глазах не было ни тепла, ни прощения — только холодный пепел пережитого ужаса. — После того, что ты сделал со мной той ночью... — её голос дрогнул, но тут же обрел стальную твёрдость, — я не могу испытывать к тебе ничего, кроме ненависти. Глубокой и выжигающей. Она сделала шаг назад, в тень деревьев, прочь от тепла угасающего костра. — Я чувствую лишь эту гадкую, липкую благодарность за жизнь Якова. За то, что позволил тогда попрощаться с Семёном. Только этот долг заставил меня коснуться твоих ран. Но теперь мы квиты, Эберхард. Счёт закрыт. Мы видимся в последний раз. Она поправила воротник пальто, в последний раз взглянув на его бледное лицо, прижатое к коре дерева. — Молись, оберфюрер. Молись своим богам, чтобы твои люди нашли тебя раньше, чем ты окончательно замерзнешь и умрешь здесь в одиночестве. Прощай. Она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь на его хриплый стон. Декабрьский лес поглотил её хрупкий силуэт, оставляя Эберхарда в ледяной тишине, привязанным его же честью и её шарфом к старому дереву.  Анна уже скрылась за пеленой декабрьского тумана, когда её догнал его голос — хриплый, надломленный, но пугающе отчетливый в морозной тишине. — Анна! — Клейст рванулся всем телом, шарф впился в его грудь, но он не отвел взгляда от того места, где только что мелькнул её силуэт.  — Ты можешь уходить... Ты можешь ненавидеть меня до конца своих дней, и это будет твоим правом! Он тяжело сглотнул, чувствуя, как ледяной воздух обжигает горло. На его губах проступила слабая, почти мученическая улыбка. — Но знай одно: отныне ты навечно в моем сердце. В каждом моем вздохе, в каждой мысли... Ты забрала мою душу с собой. Иди, Анна. Но ты никогда не будешь свободна от меня, потому что ты до самой смерти будешь принадлежать мне. Его голова бессильно опустилась на грудь. Последние слова растворились в безмолвии леса, превратившись в пар.  Анна замерла. Его слова, брошенные в спину, ударили сильнее пули.  Секунды тишины тянулись как вечность, прерываемые лишь свистом ветра. И вдруг она развернулась. Её шаги по мерзлой земле были быстрыми, полными злого отчаяния. Она почти вбежала обратно на поляну и замерла над ним, тяжело дыша. — Ты чудовище, Эберхард! — выплюнула она, и в её голосе звенели слезы пополам с яростью.  — Немецкая гниль, фашист, не знающий границ человеческого... Я ненавижу тебя каждой каплей своей крови! Слышишь? Ненавижу! Она сама не понимала, какая сила притянула её назад — проклятое воспитание или та самая невидимая нить, которую он только что признал. Глядя на его высохшие, покрытые белесой корочкой губы, она почувствовала, как внутри всё переворачивается от отвращения к себе и жалости к нему. Резким движением Анна подхватила котелок с остатками горького отвара. — Пей, — приказала она, грубо, но осторожно поднося край к его рту.  — Пей, чтобы у тебя были силы дождаться своих. Пей, черт бы тебя побрал! Она придерживала его голову, чувствуя затылком холод коры дерева, к которому он был прикован. Её пальцы дрожали, когда она поила своего врага, а в мыслях билась одна и та же сводящая с ума фраза: «Почему я не могу просто дать тебе сдохнуть?». Эберхард смотрел на неё снизу вверх, и в его затуманенном взоре читалось не торжество, а глубокое, почти религиозное смирение. Он пил из её рук, принимая это спасение как причастие перед долгой и неизбежной разлукой.