Право на отказ

Аня беззвучно кивнула, принимая его условия как единственный способ сохранить Семёну жизнь. В гулкой тишине кухни они вместе поужинали; звон приборов о тарелки казался неестественно громким после бури, бушевавшей здесь час назад. Клейст был непривычно спокоен. — Я хотел тебе кое-что показать, — мягко начал он, накрывая её ладонь своей. Его пальцы больше не сжимали её челюсть, теперь они едва касались кожи, почти лаская. Он поднялся и повел её за собой по коридору к тяжелой двери, которая раньше всегда была заперта — его кабинет. Клейст повернул ключ, и когда дверь распахнулась, Аня замерла, широко раскрыв свои медовые глаза. Весь её мир, её подлинная жизнь, оставшаяся в отцовском доме, теперь была здесь. Лаборатория переехала в квартиру оберфюрера. — Я знаю, как ты дышишь наукой, Аня. Как ты образована... — он сделал приглашающий жест, пропуская её внутрь. — Было бы глупо с моей стороны думать, что одного моего общества тебе будет достаточно. Аня медленно пошла вдоль столов, не веря своим глазам. Здесь стояли её родные колбы, чашки Петри с образцами, бережно расфасованные семена — те самые уникальные сорта, которые она выводила годами. В центре замер её микроскоп, рядом гудела новая вытяжка, а на краю стола аккуратными стопками лежали свежие реагенты и несколько томов новой немецкой литературы по биологии. — Это... это же не моё? Откуда всё это? — восторженно, почти забыв о своей ненависти, выдохнула она, касаясь кончиками пальцев холодного стекла микроскопа. Клейст наблюдал за ней из тени дверного проема. Он видел, как в её глазах загорается тот самый огонь, который он так мечтал присвоить себе. Теперь он был не просто её тюремщиком — он стал её «благодетелем», вернувшим ей смысл жизни.  — Это всё для твоего будущего поступления. В проектный университет селекции... в Германии, — голос Клейста прозвучал небрежно, но Аня замерла, так и не коснувшись микроскопа. Она медленно повернулась к нему, и в её медовых глазах, ещё секунду назад сиявших восторгом, отразилось полное непонимание. Германия? Университет? Мир, в котором война уже закончилась их победой, казался ей невозможным, пугающим зазеркальем. — Когда всё это безумие утихнет, я уверен, ты захочешь подтвердить свою квалификацию, — продолжил он, сокращая расстояние между ними. Клейст подошёл почти вплотную, ненавязчиво, но твёрдо указывая на небольшой кожаный диван в углу комнаты. Его движения были исполнены спокойной уверенности хозяина положения. — Этот уголок я оставил себе. Хочу сидеть здесь и смотреть, как ты работаешь над своими экспериментами. Кто знает... — он едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло что-то по-мальчишески азартное и в то же время властное.  — Может быть, во мне тоже когда-нибудь проснётся дух учёного, пока я буду наблюдать за тобой. Аня смотрела на диван, на свои колбы, на его холёные руки. Она кожей чувствовала, как захлопывается ловушка. Он не просто запер её в квартире — он строил для неё целую жизнь, уютную, научную, блестящую.  Аня смотрела на него с нескрываемым изумлением. В этом холодном офицере, чей мундир всё еще хранил запах пороха и чужой смерти, вдруг проступило что-то человеческое, почти мальчишеское. Но это мимолётное преображение не обмануло её. — Я не хочу в твою Германию, Эберхард, — её голос прозвучал на удивление твердо, разрезая тишину кабинета. Она сделала глубокий, тяжелый вздох, глядя ему прямо в глаза — в ту самую «небесную синеву», которая больше не имела над ней прежней власти. — Я точно знаю: вы проиграете. И тебя, и таких, как ты, ждет казнь. Как фашистов. Как захватчиков. Слова Ани упали между ними, как неразорвавшиеся снаряды. Они отрезвляли, возвращая обоих в ледяную реальность 1943 года. Клейст застыл, и тень улыбки медленно сползла с его лица, обнажая суровый профиль оберфюрера. Они стояли в одной комнате, разделенные всего парой шагов, но между ними пролегали тысячи километров фронта и миллионы смертей. — Но... — Аня коснулась ладонью холодного корпуса микроскопа, и её голос дрогнул от искреннего чувства. — Я бесконечно благодарна тебе за этот кабинет. Это... это прекрасный дар. В этом была её горькая победа. Она приняла инструменты, но отвергла будущее, которое он ей предлагал. Такая, как она — дочь генерала, селекционер, преданная своей земле до последнего вздоха — никогда не смогла бы стать «немецкой подстилкой» в тихом университетском городке Рейха. Она оставалась врагом, который просто получил право заниматься наукой в своей камере.  Клейст молча принял её слова. В его глазах не вспыхнула ярость — лишь глубокая, усталая тень осознания того, что её душа всё так же неприступна, как линия фронта. Он оставил Аню одну в сиянии лабораторных ламп и ушёл в спальню. Эберхард знал: теперь она не захочет ложиться, она будет до рассвета упоенно вдыхать запахи реагентов, прячась в формулах от реальности, которую он ей навязал. Утром он проснулся в одиночестве. Холодная простыня рядом с ним была нетронута. Пройдя мимо кабинета, Клейст увидел Аню: она всё так же сидела за столом, склонившись над раскрытой толстенной книгой. Свет раннего солнца золотил её каштановые волосы, но она не замечала ничего вокруг, поглощённая изучением сложных схем и записей. Она нашла способ быть с ним в одном доме, но при этом находиться за тысячи миль от него — в мире науки, куда ему не было входа. На кухне его ждал сюрприз. На столе стоял завтрак, приготовленный с той тихой, почти механической заботливостью, на которую способны только глубоко несчастные, но сильные люди. Аня сделала это не из любви, а как дань их негласному договору, как плату за жизнь Семёна и за право прикасаться к своим колбам. Клейст смотрел на тарелку, и этот мирный домашний жест казался ему страшнее любого проклятия. Она кормила своего врага, оставаясь для него недосягаемой, и эта «забота» отрезвляла сильнее ледяного душа.  — Ты сама-то ела? — Клейст резко открыл дверь, бесцеремонно врываясь в её упорядоченный научный мир. Его голос прозвучал почти по-отечески тревожно, разбивая стерильную тишину кабинета. — Конечно! — отозвалась Аня, даже не подняв головы. В её голосе промелькнул непривычный задор, а пальцы с жадностью перелистнули очередную страницу, испещренную сложными формулами. Она была там, где не было войны, где существовали только законы природы и логика селекции. Эберхард подошел ближе. На мгновение его суровое лицо смягчилось. Он наклонился и едва уловимо, почти невесомо коснулся губами её макушки, вдыхая родной запах волос, смешанный с едким ароматом реагентов. — Я сегодня буду очень поздно, — нехотя проговорил он, выпрямляясь и снова превращаясь в оберфюрера.  — Работы невпроворот. И всё спасибо твоим «отчаянным», никак не желающим сдаваться партизанам... Яков этот, чтоб его черти взяли, — выругался Клейст, вспомнив очередную дерзкую вылазку сопротивления. Он развернулся и вышел, оставив Анну одну. Дверь закрылась, и Аня на секунду замерла, глядя в книгу, но не видя строк. Упоминание Якова и сопротивления эхом отозвалось в её сердце, напоминая, что пока она здесь выводит новые сорта жизни, там, за окном, её люди продолжают выжигать землю под ногами этого человека.  Ближе к вечеру, когда тени в коридоре стали густыми и длинными, Аню отвлёк едва уловимый шорох. Кто-то осторожно просунул под входную дверь узкую полоску бумаги. Аня замерла, прислушиваясь к удаляющимся шагам на лестничной клетке, а затем, стараясь не дышать, подняла записку. Почерк Якова был узнаваем с первой буквы — размашистый, рваный. «Аня, я знаю, что вас с Сёмой нашли, но не смей падать духом. Красная армия уже в пути, к августу мы выжжем эту оккупацию из Таганрога дотла. И за Семёна не беспокойся — мы его нашли, он будет держаться. И ты держись, родная. Победа близко». Сердце Ани пропустило удар. Клейст лгал — Семён не просто был жив, его не бросили свои! Но следующие строки заставили её похолодеть: «Нам нужна твоя помощь. В назначенный день оберфюрер должен задержаться дома настолько долго, насколько это будет возможным. Любой ценой». Аня медленно подошла к лабораторному столу. В свете спиртовки её лицо казалось восковым. Она понимала, что это значит: Яков готовит удар, и ей отведена роль живой приманки, капкана для человека, который каждое утро целует её макушку. Она аккуратно поднесла записку к пламени. Бумага вспыхнула, превращаясь в серый пепел, который Аня тут же стерла в пыль. Теперь её «задор» в лаборатории и «заботливые» завтраки обретали новый, смертоносный смысл. Она должна была стать самой нежной и покорной версией себя, чтобы в решающий час Клейст не захотел покидать эту квартиру, ставшую для него единственным убежищем, а для неё — полем боя.