Право на отказ

Стрелки часов лениво перевалили за второй час ночи, но Эберхард всё не возвращался. В пустом доме тишина казалась физически ощутимой, тяжёлой, как пыльный бархат штор. Аня тщетно пыталась зарыться в книги — наука, всегда бывшая её убежищем, теперь казалась лишь набором безжизненных знаков. Тревога, колючая и нелогичная, пустила корни в груди: она ненавидела его, своего захватчика, но его отсутствие пугало её еще больше, чем присутствие. Она мерила комнату шагами, то и дело подходя к заиндевевшему окну, за которым расстилалась немая, оккупированная темнота. Наконец, тишину подъезда разорвал резкий скрежет ключа. Замок щелкнул, и в прихожую ввалился Клейст. От него веяло перегаром. — Ты пьян, — глухо бросила Аня, глядя, как он, неловко заваливаясь на бок, пытается нащупать опору у стены. Эберхард лишь неопределенно кивнул. Его лицо, обычно масочно-холодное, сейчас казалось разбитым и чужим. Аня подошла ближе — не из нежности, а из привычки подчиняться обстоятельствам — и помогла ему стянуть тяжелый, пахнущий порохом и табаком китель. Когда она укладывала его на постель, её взгляд зацепился за яркое, вызывающее пятно. На воротнике белоснежной рубашки, как свежая рана, алел след от помады. — Что произошло? Почему ты в таком виде? — Голос её дрогнул, когда она указала на воротник. — Решили с Янисом... поговорить. После службы, — Эберхард повалился на подушки, глядя в потолок остекленевшим взором.  — Захотелось излить душу. После твоих ядовитых слов про мою казнь как фашиста.  Он по-хозяйски развалился на кровати, всем своим видом показывая, что сегодня её присутствие здесь — его личная милость, в которой он не нуждается. — С Янисом? — Аня почувствовала, как к горлу подкатывает горькая волна гнева. Она сорвала с него рубашку и с силой швырнула ему в лицо.  — С русскими шлюхами в борделе ты душу изливал! Вот твой «разговор»! Аня вышла, и грохот захлопнувшейся двери ещё долго вибрировал в затхлом воздухе коридора. Она почти бежала, задыхаясь от непонятной, обжигающей обиды. В голове набатом стучал один и тот же вопрос: почему? Почему её это так задело? Она остановилась, прижавшись лбом к ледяной стене. Неужели это была ревность? Сама мысль об этом казалась кощунственной. Эберхард был её захватчиком, человеком, который запер её в золотую клетку своей одержимости. Он смотрел на неё как на святыню, как на недостижимый трофей, а теперь, когда она была здесь, в его власти, он искал утешения в дешевых объятиях публичных домов? Это ощущалось не как измена, а как личное оскорбление — словно её, «особенную» пленницу, приравняли к товару из борделя. Скрываясь от собственных мыслей, девушка ушла в свою лабораторию. Здесь, среди стеклянных колб, запаха реагентов и строгих линий приборов, она всегда чувствовала себя в безопасности. Но сегодня даже наука не давала утешения. Не зажигая света, Аня в полумраке дошла до узкого кожаного дивана и рухнула на него. Закрывая глаза, она проваливалась в тяжелый, безрадостный сон, в котором запах его одеколона всё еще мешался с приторным ароматом чужих женских духов.  Скупое утро ворвалось в лабораторию вместе с резким шумом, доносившимся из кухни. Аня открыла глаза, ощущая во всём теле свинцовую тяжесть. Стук посуды заставил её подняться. На кухне, освещённый холодным светом, стоял Эберхард. Его всегда безупречный вид бесследно исчез: расстёгнутый ворот, помятое лицо и лихорадочный блеск в глазах. Он жадно, едва ли не захлебываясь, пил рассол прямо из банки, и капли стекали по его подбородку. — Приятно смотреть, как тебе плохо, — ехидно бросила Аня. Улыбка вышла горькой, но торжествующей. Не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла умываться, стараясь смыть с себя ощущение ночного кошмара. Когда она вернулась, в воздухе уже плыл густой, терпкий аромат — Эберхард заваривал крепкий чай, пытаясь вернуть себе прежнюю жесткость. Заметив её, он медленно поставил чашку. Его движения всё ещё были тяжелыми, но во взгляде снова проснулся хищник. — Я не совсем понимаю, почему ты так зла, — его голос звучал хрипло, с едва уловимой усмешкой.  — Неужели ты... ревнуешь меня? Он резко подался вперед и перехватил её руку. Его пальцы, холодные и властные, сомкнулись на её запястье, притягивая девушку к себе, заставляя смотреть прямо в лицо, в котором раскаяние боролось с самодовольством.  Аня молчала. Её медовые глаза, обычно теплые, теперь стали прозрачными и острыми, как застывший янтарь. Она смотрела в упор, не моргая, словно пыталась выжечь в его душе клеймо за каждую секунду его ночного отсутствия. — Ничего не было, — нарушил тишину Эберхард, и в его голосе проскользнула странная нужда в оправдании, несвойственная человеку его чина. — Мы просто выпивали. А эти девицы... они лишь пытались выслужиться перед оберфюрером. Его вторая рука, тяжелая и собственническая, легла ей на талию, прижимая ближе к краю стола. Аня почувствовала жар, исходящий от него, несмотря на утреннюю прохладу кухни. — Не отрицаю, они прикасались ко мне, — он чуть склонил голову, ловя её взгляд. — Но я не тронул ни одну из них. Клянусь. Он нагнулся, и его дыхание коснулось её кожи. Поцелуй в щеку был едва ощутимым, почти невесомым, словно он боялся спугнуть этот редкий момент её молчаливой покорности. — Мне всё равно! — Аня резко отстранилась, обрывая контакт. Она старалась говорить равнодушно, но глубоко внутри, как маленькое предательское пламя, разгоралось удовлетворение: он оправдывался перед ней. Он, её хозяин и враг, боялся её гнева. Она нарочито небрежно опустилась на стул и, не глядя на него, бросила: — И мне тоже завари. Это было похоже на приказ. Маленькая, тихая месть женщины, которая знала, что её власть над этим человеком гораздо сильнее, чем мощь его оружия.  Завтрак проходил в тягучем, почти осязаемом молчании. Слышен был только мерный стук ложек о фарфор и отдалённые звуки просыпающегося военного города. Аня чувствовала, что сейчас — самый подходящий момент. — Можно мне сегодня пойти с тобой? — она нарушила тишину, не поднимая глаз от чашки.  — Хочется вдохнуть свежего воздуха, дойти до залива... Я задыхаюсь в этих четырёх стенах, Эберхард. Она знала, что бьёт в цель. Клейст, всё ещё мучимый похмельем и смутным чувством вины за ночной поход в бордель, не смог бы ей отказать. Он лишь молча кивнул, соглашаясь на эту маленькую уступку, которая для неё была глотком свободы, а для него — возможностью подольше побыть в её обществе. Конец июля встретил их на пороге ослепительным блеском и густым, медовым жаром. После полумрака квартиры солнце казалось почти беспардонным. Город, несмотря на оккупацию, жил своей летней жизнью: где-то вдалеке кричали птицы, а ветерок доносил горьковатый запах полыни и морской соли. На Ане было легкое розовое платье, едва касавшееся колен — простое, почти девичье, оно странно контрастировало с его сухой, застегнутой на все пуговицы формой. Каштановые волосы, собранные в высокий хвост, открывали тонкую шею, делая её вид еще более беззащитным и в то же время вызывающим. Она шла рядом с ним, и в каждом её движении сквозило предвкушение встречи с большой водой, которая, в отличие от людей, не знала границ и приказов.  Дорога к заливу петляла между дюнами, заросшими жесткой травой. Аня на мгновение забыла о войне, подставляя лицо ласковому ветру, пока рука Эберхарда, собственнически лежавшая на её локте, не напомнила о реальности. Тишину июльского полудня разорвал звук, который невозможно было спутать ни с чем: протяжный, захлебывающийся вой, похожий на стон сотен гигантских струн. В следующую секунду небо на горизонте расчертили огненные хвосты. Воздух вздрогнул, а затем земля под ногами превратилась в живое, стонущее чудовище. Серия оглушительных разрывов превратила солнечный берег в месиво из песка, дыма и щепок. — Ложись! — взревел Клейст. Он не просто толкнул её, он обрушился на неё всем своим весом, вжимая в горячий песок, закрывая своим телом её розовое платье, которое теперь казалось нелепым кровавым пятном на фоне серой гари. Аня зажмурилась, чувствуя, как на спину сыплются комья земли. Каждый новый залп отдавался в груди невыносимой вибрацией. Смерть проносилась над ними с визгом, выжигая кислород. Эберхард тяжело дышал ей в самое ухо. Его пальцы так сильно впились в её плечи, что она почти вскрикнула, но крик утонул в грохоте очередного взрыва. В этом хаосе, среди летящего металла и огня, он продолжал прикрывать её собой — то ли как драгоценный трофей, то ли как единственное, что еще связывало его с жизнью. Когда наступила внезапная, звенящая тишина, Аня открыла глаза. Над заливом вместо синего неба висела черная пелена, а запах морской соли навсегда вытеснил едкий, удушливый запах тротила.  Грохот канонады еще эхом отдавался в ушах, когда Эберхард рывком поднял её с песка. Его руки, испачканные в гари и земле, действовали механически и грубо. Он не спрашивал, цела ли она, — он просто тащил её прочь от берега, который на глазах затягивало черным дымом. Розовое платье было безнадежно испорчено серыми пятнами пепла, но Клейст, кажется, этого не замечал. Его взгляд, еще утром затуманенный похмельем, теперь стал стальным и ясным, как заточенный клинок. Они почти бежали по опустевшим улицам. Воздух дрожал от далеких взрывов и воя сирен. Доведя Аню до квартиры, он практически втолкнул её внутрь и, не раздеваясь, схватил с комода свою фуражку и кобуру. — Запрись. И не подходи к окнам, — бросил он коротким, хлестким тоном офицера, не терпящего возражений. В этом приказе уже не было места вчерашнему заискиванию или оправданиям за бордель. Война вернула ему его истинное лицо. Спустившись вниз, он вскочил в ожидавший его штабной автомобиль. Аня, прильнув к стеклу, видела, как он на ходу отдавал приказы солдатам, которые с суетливой яростью грузились в грузовики. Моторы взревели, выплевывая сизый дым, и колонна на бешеной скорости рванула в сторону границы оккупации — туда, где горизонт уже окрасился в зловещий багровый цвет. Она осталась одна в затихшей квартире, чувствуя, как на губах хрустит песок, а сердце колотится в такт уходящим в бой немецким сапогам.  Взрывы стихли так же внезапно, как и начались. Над городом повисла тяжелая, душная тишина, изредка прерываемая далеким рокотом тяжелой техники. Судя по всему, сопротивление было подавлено, и немецкие части удержали рубеж. Стемнело. Аня замерла у окна, превратившись в неподвижный силуэт на фоне лунного света. Она сознательно нарушала его приказ — ей нужно было видеть улицу, нужно было знать, что происходит там, в темноте, куда унесся его автомобиль. Ожидание выматывало сильнее, чем сам обстрел. В каждом шорохе ей слышался скрип тормозов, в каждой тени — его стремительная походка. Когда внизу хлопнула дверь и на лестнице раздались поспешные, тяжелые шаги, она бросилась в прихожую. Но вместо высокой фигуры Эберхарда на пороге возник запыхавшийся мужчина в засаленной форме. — Янис? — Аня отшатнулась, её голос прозвучал едва слышно. Сердце пропустило удар. Если пришел его адъютант, значит, случилось то, чего она боялась и втайне желала одновременно. Янис выглядел скверно: мундир порван, лицо в саже, а взгляд блуждал, избегая её глаз. Он тяжело оперся о дверной косяк и выдохнул: — Эберхарда ранили. Он в госпитале. Мир вокруг Ани на мгновение качнулся. В этой фразе было всё: и её внезапно обретенная свобода, и пугающая неизвестность, и странная, колючая боль, которую она никак не ожидала почувствовать.  Слова Яниса ударили Аню наотмашь, выбивая из лёгких воздух. На мгновение она застыла, но уже в следующую секунду её оцепенение сменилось лихорадочной решимостью. Она схватила Яниса за рукав его грязного мундира, впиваясь пальцами в сукно. — Вези меня к нему. Немедленно! — голос её сорвался на приказ, в нём прозвучала сталь, которой она невольно научилась у самого Клейста. Янис замялся, пытаясь отвести взгляд. Его лицо, исчерченное сажей и усталостью, выражало сомнение: — Аня, там хаос… Госпиталь переполнен, повсюду патрули, комендантский час. Оберфюрер приказал тебе оставаться здесь… — Мне плевать на его приказы! — выкрикнула она, и в её глазах вспыхнул опасный, почти безумный блеск. — Ты отвезешь меня сейчас же, или я пойду пешком через весь город под пули! Ты знаешь, что он сделает с тобой, если узнает, что я была в опасности, а ты мне не помог? Эта угроза, горькая и ироничная, подействовала. Янис знал одержимость своего командира. Он угрюмо кивнул и посторонился, пропуская её к выходу. Аня даже не взглянула в зеркало. В своём измятом розовом платье, с растрёпанными волосами и застывшим на губах вкусом пепла, она вылетела из квартиры. Теперь её не пугали ни патрули, ни ночные выстрелы, ни собственная ненависть к этому человеку. В этот момент существовала только одна цель — увидеть его, убедиться, что та страшная сила, которая держала её в тисках, всё ещё жива.  Больничный коридор встретил их запахом хлорки, запекшейся крови и безнадежности. Янис провел её мимо стонущих солдат к отдельной палате, у дверей которой замер часовой. Один короткий жест адъютанта — и Аня оказалась внутри. Эберхард лежал на узкой койке, прикрытый грубой простыней. Весь его лоск, вся пугающая мощь оберфюрера СС испарились, оставив лишь бледную тень человека. Его грудь, туго забинтованная, вздымалась прерывисто, с хрипом. Лицо казалось высеченным из серого воска, а пальцы, которыми он еще утром властно сжимал её запястье, теперь безвольно лежали на одеяле, подергиваясь в лихорадке. Аня опустилась на жесткий стул рядом. Она смотрела на него и не узнавала. Где был тот хищник, который запирал её в комнатах и требовал подчинения? Сейчас перед ней был просто смертный, чья жизнь висела на тонкой нити. Она могла уйти. Янис был занят, в госпитале царила неразбериха — это был идеальный момент для побега. Но ноги словно налились свинцом. Она осталась. Всю ночь она не смыкала глаз, слушая его неровное дыхание и обрывки бреда на немецком. Она смачивала его губы водой и поправляла сползающее одеяло, сама поражаясь своей заботе. Это была не любовь, но какая-то болезненная, неразрывная связь жертвы и палача, которая в эту ночь превратилась в нечто иное. Когда первые лучи рассвета прорезали пыльное окно, Эберхард вздрогнул и открыл глаза. Взгляд его долго блуждал по потолку, пока не сфокусировался на фигуре Ани. Он замер, боясь пошевелиться, словно она была галлюцинацией, порожденной морфием. — Ты… — его голос был едва слышным шепотом, лишенным прежней стали. — Ты здесь? Он попытался приподняться, но гримаса боли исказила его черты. В его глазах отразился настоящий шок. Он смотрел на её осунувшееся лицо, и не верил. — Почему ты не ушла? — выдохнул он, и в этом вопросе было больше уязвимости, чем во всех его ранах.  — У тебя был шанс… Аня промолчала, лишь крепче сжала край его простыни. Она и сама не знала ответа.  Аня не отвела взгляда. Она мягко, но настойчиво накрыла его ладонь своей, чувствуя под пальцами его неровный, слабый пульс. — Я не уйду, Эберхард, — произнесла она тихо, но в этой тишине было больше силы, чем в его прежних приказах.  — Даже не думай об этом. Она поправила край его одеяла и заставила его снова лечь на подушки, не позволяя тратить драгоценные силы на лишние движения. — Сейчас это не имеет значения. Ни твои страхи, ни мой шанс на побег. Всё, что тебе нужно делать — это сосредоточиться на своем выздоровлении. Слышишь? Просто дыши и поправляйся. Остальное подождет. Эберхард смотрел на неё, и в его глазах, затуманенных болью, промелькнуло что-то похожее на смирение. Он, привыкший брать всё силой, впервые в жизни получил что-то бесценное просто так — по доброй воле женщины, которую считал своей пленницей. Он медленно закрыл глаза, и на его лице впервые за долгое время разгладились суровые морщины. Он наконец-то уснул, зная, что, когда он проснется, она всё еще будет сидеть рядом, охраняя его покой в этом безумном, охваченном войной мире.  Две недели в госпитале пролетели как один бесконечный, лихорадочный сон. Забота Анны, тихая и самоотверженная, сотворила чудо, которое не под силу было одним лишь врачам. Когда они вернулись в квартиру, стены, прежде казавшиеся Ане камерой, встретили их странным, почти домашним уютом. Эберхард, лишенный своего парадного кителя, выглядел похудевшим и непривычно человечным. Его комиссовали: тяжелое ранение поставило крест на его карьере. Он тяжело опустился на край кровати, и в его движениях больше не было прежней хищной легкости. — Всё кончено, Аня. Меня списали, — он произнес это без горечи, скорее с какой-то опустошенной честностью.  — Я больше не могу нести бремя офицера. Старые раны дают о себе знать… Знаешь, я так и не оправился до конца после того раза, когда ты оставила меня в том зимнем лесу. Моё состояние и тогда было тяжелым, а теперь… Он замолчал, глядя на свои руки. Признание в слабости далось ему нелегко, но теперь между ними не осталось тайн, которые могли бы служить оружием. — Мы уедем, — он поднял на неё взгляд, в котором мольба мешалась с привычной решимостью.  — Мы уедем в Германию. На днях сюда прибудет мой дядя — человек, который заменил мне отца. Он примет командование Таганрогом вместо меня. А мы оставим это безумие позади.  Слова о Германии повисли в комнате тяжелым, удушливым облаком. Аня медленно повернулась от окна, и в её взгляде Эберхард не увидел ни благодарности за спасение, ни облегчения. Только ледяную, несокрушимую стену. — Нет, — отрезала она. Голос её не дрогнул, он прозвучал хлёстко, как выстрел в рассветной тишине. — О Германии не может быть и речи. Эберхард замер, его пальцы судорожно сжали край одеяла. Он ожидал страха, сомнений, даже слез, но не этого абсолютного, гранитного отказа. — Аня, ты не понимаешь… — начал он, пытаясь вернуть себе прежний властный тон, но рана в груди отозвалась резкой болью, заставляя его осечься.  — Здесь смерть. Фронт движется, город превратится в пепел. Мой дядя даст нам охрану, документы… Там, в моем поместье, ты будешь в безопасности. Ты будешь хозяйкой, а не… — Кем? Пленницей в другом замке? — она сделала шаг вперед, и тени от свечи заплясали на её лице, делая его суровым, как у древней воительницы.  — Я выхаживала тебя не для того, чтобы стать твоим трофеем в Берлине. Я русская, Эберхард. Ты пришел сюда как захватчик, ты разрушил мой мир, ты принудил меня быть рядом. Но ты никогда не заставишь меня топтать землю тех, кто убивал моих близких. Она скрестила руки на груди, и всё то смирение, которое он видел в госпитале, исчезло без следа. — Я остаюсь здесь. Со своим народом, со своими руинами. Если хочешь — уезжай. Брось меня, как я когда-то оставила тебя в лесу. Но в Германию я не сделаю ни шагу. Эберхард смотрел на неё с горьким восхищением и ужасом. Он понял, что за эти две недели она не привязалась к нему — она просто отдала долг человечности, оставаясь при этом его самым непокорным врагом. Эберхард медленно поднялся с кровати. Его лицо, еще минуту назад казавшееся болезненно-мягким, снова превратилось в маску оберфюрера. Ранение лишило его физической силы, но не сломило его волю захватчика. Он подошел к ней почти вплотную, и в его взгляде вспыхнуло опасное, темное пламя одержимости. — Мне не нужно твое согласие, Аня, — его голос прозвучал низко и жестко, как скрежет металла.  — Я всё равно увезу тебя. Силой, в кандалах, под конвоем — мне плевать. Ты будешь там, где буду я. Аня не отпрянула. Она смотрела прямо в эти холодные глаза, и на её губах заиграла горькая, почти призрачная улыбка. — Ну конечно, — выдохнула она, и в её словах было столько усталого презрения, что Эберхард на мгновение запнулся.  — Разве у меня когда-то было право… Он нахмурился, вскинув бровь в искреннем непонимании. Для него, привыкшего к дисциплине и безусловному подчинению, само слово «право» в устах женщины-пленницы звучало дико. — Право на что? — уточнил Клейст, и в его вопросе просквозило опасное любопытство. — Право на отказ, — тихо ответила Аня. Эта короткая фраза повисла между ними, как невидимая черта. Она напомнила ему о каждой минуте их совместной жизни, построенной на принуждении. Он думал, что за эти две недели в госпитале что-то изменилось, что он заслужил её преданность, но сейчас осознал: для неё он всё тот же враг, который просто сменил гнев на милость, не спрашивая её мнения. Эберхард сжал челюсти.  Он понял, что может увезти её тело через границу, но её душа останется здесь, в этих руинах, и никогда не пересечет порог его немецкого дома.  Аня замолчала, и эта тишина была наполнена холодным расчётом, о котором Эберхард даже не догадывался. Она смотрела на него, на его бледное лицо и подрагивающие от слабости пальцы, и в её голове, как в точных часах, затикал обратный отсчёт. Она знала то, чего он, ослеплённый своей одержимостью, не хотел замечать: фронт был уже совсем близко. Гул канонады, который он принимал за далёкое эхо, для неё был победным маршем Красной армии. Каждая минута, проведённая здесь, в этой квартире, приближала момент расплаты. Её план был прост и страшен в своей жестокости: ей нужно было удержать его здесь. Любой ценой. Усыпить его бдительность, притвориться сломленной или смирившейся, лишь бы он не успел отдать приказ об отъезде до того, как первые советские танки ворвутся на эти улицы. Она должна была остаться на своей земле — и она останется, но не как его трофей, а как та, кто передаст оберфюрера в руки правосудия. — Хорошо, Эберхард, — она опустила плечи, имитируя покорность, и её голос стал тихим, почти надтреснутым.  — Увози. Если такова твоя воля... Но дай мне хотя бы пару дней. Твои раны еще слишком свежи, ты не вынесешь долгой дороги в Германию. Ты же сам видишь — ты едва стоишь на ногах. Она сделала шаг к нему и осторожно коснулась его плеча, заставляя его снова сесть. Это было прикосновение иуды, замаскированное под заботу. — Подождем дядю. Пусть он приедет, наладит командование, и тогда... — она замолчала, не договаривая фразу, которая в её мыслях звучала иначе: «...и тогда ты никуда не уедешь». Эберхард жадно ловил каждое её слово, принимая её фальшивую заботу за начало капитуляции. Он не видел, что в глубине её медовых глаз, за пеленой напускной печали, уже разгоралось пламя грядущего возмездия. Аня отвернулась к окну, боясь, что Эберхард увидит в её глазах не только расчет, но и предательский блеск слез. Она находилась в эпицентре невидимого пожара, зажатая между двух огней, каждый из которых грозил испепелить её дотла.С одной стороны была её земля, залитая кровью, её народ и священный долг перед памятью тех, кто пал от рук людей в таких же мундирах, как у него. Предать их, уехав в Германию, было равносильно смерти души. Но с другой стороны… С другой стороны был этот израненный, одержимый ею человек, который стал для неё кем-то пугающе близким. Она ненавидела себя за каждое мгновение жалости к нему. Она пыталась спрятать эти чувства в самый темный угол своего сердца, запереть их на замок, но стоило ей услышать его тяжелый, прерывистый вздох, как броня давала трещину. Она понимала: приход Красной армии для него — это трибунал или расстрельная стенка. И эта мысль, которая должна была приносить торжество, отзывалась в груди тупой, ноющей болью.Смерть Клейста не принесла бы ей счастья. Она не стала бы освобождением, а превратилась бы в вечный траур по человеку, которого она не имела права любить, но и не могла окончательно возненавидеть. — Ложись, Эберхард, — прошептала она, подходя к кровати. Её руки дрожали, когда она поправляла подушку. — Тебе нужно набраться сил.Она лгала ему, заманивая в ловушку приближающегося фронта, и в то же время оберегала его сон с нежностью, которая сводила её с ума. Она стала заложницей собственной милосердности, ожидая момента, когда её личный ад столкнется с большой войной.