Отсутствие звезд (An Absence of Stars)

Следующие несколько дней Фелл проводит, размышляя над тем, что произошло. Он убирает из магазина стулья, сваливая их в подвале в кучу как придётся и выставляет в витрине несколько нераспроданных экземпляров «От Эдема к Вечности». Его собственный лежит на столе и уже выглядит немного потертым, как горячо любимая книга, которой в сущности и является. Фелл уже дважды прочитал ее от корки до корки, и теперь старается даже не думать о том, сколько времени проводит, просто ее разглядывая. Книга, безусловно, великолепна: это история того, как менялось ночное небо на протяжении веков, начиная с зарождения цивилизации, и прогноз для будущих поколений, что они увидят, взглянув вверх. Притворяясь, будто не делал этого уже сотню раз, Фелл переворачивает книгу и смотрит на фото автора на обложке. Профессионально снятый Кроули смотрит на него в ответ, невозмутимый, во всем черном — теперь Фелл знает, что это не совпадение, — с рыжими волосами до плеч, часть из которых аккуратно собрана на затылке. Он не может не сравнивать этого серьезного профессора с блестящим энергичным мужчиной, которого ему каким-то образом удалось оттолкнуть всего парой фраз. Решение принято еще до того, как он отдает себе в этом отчет. Он должен все исправить. И ему нужна помощь. — Ты тааакой идиот… С преувеличенным спокойствием возвращая чашку на блюдце, Фелл хмурится. — Я не буду извиняться за то, что высказал свое мнение. Анафема хватается за голову. — Чт… Как тебе удается работать в магазине и не иметь ни капли, просто не единой капельки такта? Как ты вообще мог подумать, что говорить ему такое — хорошая идея? Теперь у него горят щеки и это неприятно. — Я думал, он со мной согласится, — признается он. Анафема опускает руки на стол и протягивает к нему ладонь, почти касаясь, но только почти. Она знает, как он относится к физическому контакту, и уважает его чувства (одна из причин, почему они дружат). — И ты был неправ. Тебе стоит извиниться. И чем скорее, тем лучше. Ему не нравится, куда свернул разговор, и он отчаянно пытается сменить тему, сказать что-то, что относилось бы к делу, но не привело к тому, что ему придется признать свою неправоту. — Как ты думаешь, почему он так отреагировал? — На мой взгляд, есть два варианта. Ладно, три. Первый: твой мужчина — большой поклонник любовных романов. — Анафема словно не замечает его возмущения этой фразой. — Второй — что он просто не мудак и не любит, когда унижают других авторов.   — А третий? — Третий — что он и есть Мадам Ашторет, но это, пожалуй, уже слишком неправдоподобно даже для меня. Фелл фыркает: — Да уж, пожалуй. Вместо того, чтобы продолжать его отчитывать, в чем, уже совершенно ясно, нет никакого смысла, Анафема закрывает глаза и сжимает переносицу, словно призывая на помощь последние остатки терпения. — Ты доверяешь моему профессиональному мнению? — О, разумеется, моя дорогая! Он не лжет. Их дружба странная, как ни взгляни, но в основе ее — прочный фундамент нежной симпатии и взаимного уважения. Они познакомились благодаря бабушке Анафемы, Агнес, чью коллекцию книг пророчеств магазин Фелла подпитывал с незапамятных времен. Впервые они встретились около пятнадцати лет назад. Анафема тогда еще была маленькой девочкой лет шести-семи, которая с огромными как блюдца глазами оглядывала библиотеку, держась за руку бабушки, как за спасательный круг. Когда Агнес не стало, Анафема попросила Фелла помочь ей разобрать и привести в порядок бабушкину коллекцию, и он с радостью согласился. Оказалось, что она работает библиотекарем, и общая любовь к чтению их сблизила, хотя вкусы у них были совершенно разные. Как и характеры. Едва получив ответ, Анафема встает и выходит из кухни, исчезая в коридоре. Её квартирка такая маленькая, что Феллу слышно, как она шуршит в соседней комнате, роется в чем-то… судя по звуку, в книгах. Вернувшись, она с таким чувством шмякает перед ним три-четыре тома, что хлипкий столик качается. — Прочти их. Пожалуйста. Ради меня. Или просто… полистай, посмотри, загляни в аннотацию, посвящение, оглавление… попытайся почувствовать их. Дай им шанс, прошу тебя. Фелл несколько обеспокоен силой её эмоций, но понимает, что лучше промолчать. Он берет книги и бегло просматривает названия, немного нервничая из-за того, что Анафема смотрит на него с выражением, похожим на то, с каким ученый наблюдает за мышью в лабиринте. Они явно изданы не сейчас, достаточно взглянуть на обложки. Изображенные на них фигуры персонажей слишком интенсивного ненатурального цвета, что только усиливает избыточный драматизм, с которым они цепляются друг за друга в бликах сверкающей на заднем плане молнии. Фелл даже не особенно вчитывается, хотя не может не заметить, что все книги — авторства небезызвестной Мадам Ашторет. — Сколько же она настрочила, — бормочет он себе под нос. Но Анафема все равно отвечает: — Достаточно, чтобы произвести впечатление. Ты действительно ничего о ней не знаешь? Она правда хороша. И, уверяю тебя, абсолютно заслужила такое признание. Целого направления современной литературы не существовало бы, не будь ее. Никто не знает, откуда она, как её зовут на самом деле, и она всегда появляется на публике в черных очках и шляпе, но её книги, они такие… У нас в библиотеке за ними выстраиваются в очередь на месяц вперед, они все время на руках, даже ранние, когда она еще только искала свой стиль и темы. — Анафема замолкает, спохватываясь, что сейчас прочтет целую лекцию у себя на кухне. — В любом случае, тебе стоит попытаться. У Фелла не хватает духу разбить ей сердце. — Ладно, я заберу их с собой и попробую почитать. Но ничего не обещаю. Сдерживая торжествующую улыбку, Анафема вытаскивает из середины одну книгу и кладет сверху: — Начни с этой. Вечером Фелл смотрит на две одинаковые стопки книг у своей кровати, в одной те, что он выбрал сам, а вторая… он сгорит со стыда, если кто-то узнает, что они здесь. Он берет в руки ту самую, что посоветовала Анафема, и с сомнением глядит на неё какое-то время. Затем возвращает обратно и принимается в который раз перечитывать «От Эдема к Вечности». С самого начала. Не думать обо всем этом, однако, не получится. Словно это какой-то вселенский заговор. Потому что стоит ему открыть утреннюю газету, как оно оказывается прямо у него перед глазами. Это объявление — не маленькая колонка, и даже не реклама на всю страницу: пресс-служба Мадам Ашторет сочла необходимым выкупить целый разворот, чтобы известить нацию, что через два дня в Барбикане состоится встреча с этой женщиной, ее выступление и раздача автографов. Судя по всему, скоро у нее выйдет новая книга, и ни один книжный магазин просто не смог вместить орду её фанатов. Он не решает идти. Он, однако, не решает и не идти. Проходит два дня, и, закрывая вечером магазин, вместо того, чтобы поужинать в одиночестве и почитать перед сном, он меняет галстук-бабочку на чуть более изысканный, причесывается и выходит. Автобусная остановка совсем рядом, но вечер такой дивный, что Фелл решает прогуляться. Идти не так далеко, и времени предостаточно. Он уже и забыл, каким прекрасным может быть осенний город на закате, когда теплый оранжевый свет ласкает стены домов, а воздух чист и прозрачен, обещая прохладную ночь. Именно в такие вечера он думает, что, пожалуй, ему стоит выходить на прогулки почаще, но это решение всегда забывается, стоит ему возвратиться в безопасные объятия своего магазина. На улицах не слишком много народа. Возможно, оттого, что, похоже, половина Лондона сейчас стоит в очереди у Барбикана. Глядя на неё, Фелл теряет дар речи. Все эти люди явно ждут здесь уже давно, хотя встреча начнется только через пару часов. Всё в нем подталкивает его уйти. Он не любит толпы, он вообще предпочитает пореже выходить из дома, если уж на то пошло, и он с опаской относится к тому, что обычно привлекает широкую публику. Но, с другой стороны, он доверяет профессионализму Анафемы, и ему не нужно долго копаться в памяти, чтобы вспомнить, как отреагировал доктор Кроули на его, возможно, слишком резкие слова. — Что я здесь делаю… — говорит он сам себе, вставая в конец очереди. Решение прийти сюда было таким внезапным, что он даже не захватил с собой книгу, чтобы почитать в ожидании, так что ему остается только украдкой разглядывать стоящих рядом людей (несколько минут — и за ним выстроилось еще человек двадцать). Он удивлен разнообразием публики, которую привлекает творчество этой дамы: удивительно мало женщин, похожих на классических домохозяек, некоторые из них, по всей видимости, с мужьями, есть и мужчины, в одиночестве, как и он; много молодежи, кто-то в чуднОй одежде безумных цветов, кто-то, наоборот, выглядит совершенно обычно, а некоторые щеголяют в винтажных платьях, с такими же изысканными сумочками (все это черное), с укладками и в шляпах. В отличие от него, у всех, кого он видит, в руках по крайней мере одна книга, у одних абсолютно новая, словно только из магазина, у других — страницы почти рассыпаются и держатся вместе только на скотче и любви. — Глянусь богом, Алекс, — произносит стоящая впереди него девушка, — если из-за тебя мы не получим автограф, я убью и тебя, и Лори. — На вид ей около двадцати, непримечательная одежда компенсируется ярко-синими волосами. — Эй, я тут ни при чем! Алексу нужно было помочь с прической! — У другой девушки — Лори? — каштановые волосы и самая обыкновенная внешность, но от нее исходит какая-то невероятная энергия. — И у тебя отлично получилось. — Парень, Алекс, один из тех, кто одет в черное платье, и его светлые волосы достаточно длинные, чтобы их можно было завить и уложить под элегантной стильной шляпой. — Если это произойдет, беру на себя мытье посуды до конца недели. Договорились? — Да мы и так ее моем максимум раз в неделю. — Первая девушка закатывает глаза и скрещивает руки на груди. — Тьфу, ладно. Главное — найти, где сесть. Мои колени не любят, когда я долго стою. Фелл не в силах оторвать взгляд от Лори, которая почти подпрыгивает от переполняющих её эмоций. Это так мило. — Я не могу поверить, что мы скоро её увидим! И услышим! — Через два часа. Веди себя прилично. — И ты только посмотри, сколько народу! — Лори выворачивает шею, чтобы увидеть конец очереди. Девушка-синие-волосы хмурится: — Я смотрю. — Добрый вечер! Вы здесь в первый раз, сэр? Фелл не сразу понимает, что Лори обращается к нему. Сердце тут же замирает, волна жара приливает к щекам. Они заметили, как он их разглядывает? Но выражение лица девушки такое приветливое и восторженное, что он не может не ответить. — На самом деле, да, в первый. — И мы тоже, но мы давние фанаты. Это я познакомила этих двоих с ее книгами, еще когда мы были на первом курсе в универе. — А теперь посмотрите на нас, — с трагическим пафосом добавляет Алекс. — Мы все их любим, даже Тара. Ваша какая любимая? Фелл не ожидал, что ему придется общаться с людьми сегодня вечером, но Лори такая дружелюбная и славная, что он нервничает не так сильно, как обычно. И тем не менее сейчас он солжет ей прямо в лицо, не моргнув глазом. Он ни за что не признается, что пришел сюда, вероятно, только потому, что в глубине души что-то, что он пока не готов признать, лелеет призрачную надежду столкнуться здесь кое с кем. Вероятно. (Совершенно точно.) Он с усилием выуживает из памяти одно из названий в подборке Анафемы. — Пожалуй, «Плохие ангелы». — О, ну это классика. — Мне не очень нравятся её ранние работы, — говорит Тара, хмурая девушка с синими волосами. — Слишком много подавленных чувств, на мой вкус. — Эх, но зато эта тоска, эти страдания… Тара закатывает глаза: — Внутренняя гомофобия, цензура, плохая концовка… — Они писались в девяностые. Потом стало лучше. — Можно и так сказать, — говорит юноша в платье, Алекс. — Хотелось бы, конечно, чтобы она не была такой скрытной. Мы знаем, что она квир, это очевидно, но я бы, кажется, отдал правую руку, только бы узнать, сколько из того, что описано в книгах, взято из ее жизни. Тара качает головой: — Это стремно. И, кроме того, в том-то и смысл. Она не хочет, чтобы читатели проецировали её собственную историю на романы, она хочет, чтобы те говорили сами за себя. Пока они спорят, Лори улыбается Феллу: — Я так рада, что подсунула им эти книги. Я бы целыми днями могла слушать, как они спорят. Фелл ловит себя на том, что улыбается в ответ. — Понимаю. Мне тоже нравится, когда люди так увлечены книгами. Ему и самому удивительно слышать от себя такое по отношению к любовным романам, но, что еще удивительней, он понимает, что говорит правду. Двери открываются за сорок пять минут до начала. Вход свободный, время требуется только на то, чтобы зрители безопасно прошли внутрь и заняли свои места. Феллу почему-то необычайно приятно, когда, уже оказавшись в фойе, Лори оборачивается к нему: — Сядете с нами, мистер Фелл? Может, с её стороны это просто вежливость, а может, ей его жалко, потому что он один. Он старается не зацикливаться на этом, кивает и идет следом, туда, где охрана медленно пропускает людей в зал. Таре, которая впереди всех, удается занять четыре места почти по центру, рядом с проходом. Усаживаясь, Фелл продолжает оглядываться по сторонам, в тысячный раз убеждая себя, что он просто от нечего делать разглядывает толпу. И что с того, если его взгляд задерживается на мужчинах в темных рубашках, а сердце начинает биться чаще, когда мимо проходит кто-то с рыжими волосами? Но всё, что он видит, — это люди, которые болтают со своими друзьями, смотрят в книгу или в телефон, в общем, занимаются всем тем, что обычно делают, чтобы скоротать время в ожидании. В двух рядах от него молодой человек вяжет свитер. — Я сейчас вернусь, — говорит Фелл, вставая. — Поторопитесь, через десять минут начнется, — торопливо напоминает Лори. — Не волнуйтесь, моя дорогая, я мигом. — Фелл извиняется и отправляется на поиски мужского туалета. Ему просто необходимо ополоснуть лицо и строго посмотреть на себя в зеркало. Всё хорошо. Все будет хорошо. Там небольшая очередь, — и когда он выходит, свет в зале уже притушен, за исключением ряда прожекторов на краю сцены. И в какой-то момент он оказывается рядом с лестницей, ведущей за кулисы, едва не сталкиваясь с фигурой, одетой во все черное, которая поднимается по ступенькам ему навстречу. Они поворачиваются друг к другу одновременно, и Фелл не готов увидеть то, что видит. Проходит мгновение. Фелл не уверен, есть ли узнавание в глазах женщины, потому что они надежно скрыты черными очками, но определенно есть что-то в том, как она на секунду замирает, словно колеблясь, а затем резко отворачивается, поднимается дальше по ступенькам и вступает в ореол прожекторов. Когда публика видит её на сцене, раздаются оглушительные аплодисменты, и Фелл наконец находит в себе силы отвести взгляд и возвращается на свое место. Он легко мог бы солгать себе. У него в этом большой опыт. Он легко мог бы не заметить сходство женщины на сцене с мужчиной, которого надеялся встретить весь вечер, не проведи он последние несколько дней, разглядывая его фотографию на обложке. С грацией, в которой чувствуется стальной стержень, женщина садится на один из стульев и наклоняется к установленному для неё микрофону. — Здравствуйте, мои дорогие, — произносит она с легким шотландским акцентом. Осознание Фелла тонет в овациях толпы.