Стук в пустой комнате

После двух дней в погребе Эдриан Гленн вышел на свет другим человеком. Страх, который он испытал под землей, не сломил его — он прошел через его сознание, как раскаленный нож через воск, и застыл там уродливым шрамом. Он понял: хаос войны — это не только угроза, но и идеальное прикрытие для того, кто хочет стать богом в отдельно взятом муравейнике. Теперь он действовал иначе. Никаких открытых конфликтов, никакой «заметности». Он решил стать невидимым режиссером всех драм, происходящих в приюте Святого Иуды. Он завел маленькую тетрадь, которую прятал под подкладкой своего старого пальто. В ней не было имен, только шифры. • Объект А: крадет сахар из кухни для своей больной сестры в соседнем квартале. • Объект Б: мочится в постель и панически боится, что об этом узнает мистер Кроули. • Объект В: подделал письмо от родителей, чтобы не казаться сиротой. Эдриан больше не смотрел на детей «тяжелым взглядом». Напротив, он стал пугающе приветливым. Он утешал тех, кто плакал, предлагал лишний кусок хлеба тем, кто был голоден. И в процессе этих коротких, «дружеских» бесед он вытягивал из них информацию, которую они отдавали добровольно, не понимая, что вверяют ему свою жизнь. — Знаешь, Артур, — шептал он мальчику, укравшему сахар, — я видел, как повар пересчитывал кубики. Я сказал ему, что видел там крысу. Тебе нужно быть осторожнее. Теперь ты мне должен, верно? Просто присмотри за тем, о чем Билли шепчется с парнями у котельной. К концу месяца Эдриан знал о приюте больше, чем мистер Кроули. Он стал невидимым пауком в центре паутины. Библиотека приюта стала его штаб-квартирой. Старая мисс Хавишем, почти ослепшая и всегда сонная, не мешала ему проводить там часы. Эдриан изучал не только школьную программу. Его интересовали книги по психологии, биологии и истории великих тиранов. Он начал проводить «социальные эксперименты». Например, он запускал ложный слух. Он шепнул одному ребенку, что приют собираются эвакуировать в деревню, а другому — что их всех отправят работать на военные заводы. Он наблюдал за тем, как паника распространяется по коридорам. Он видел, как меняются лица детей, как вчерашние друзья начинают драться за лишнюю пару ботинок в предвкушении перемен. Эдриан сидел в углу с книгой, и на его губах играла тонкая, едва заметная улыбка. Он чувствовал себя ученым, наблюдающим за колонией бактерий в чашке Петри. — Почему ты никогда не играешь с нами, Гленн? — спросил его однажды Томас, тот самый мальчик, который когда-то «сдал» его за куклу. Эдриан медленно перелистнул страницу. — Я играю, Томас. Просто правила этой игры тебе не по зубам. Томас вздрогнул. В голосе Эдриана не было злобы, только пугающее, холодное безразличие. Мальчик попятился, чувствуя, что рядом с Гленном воздух кажется холоднее, чем во всем остальном здании. *** К середине осени 1940 года влияние Эдриана стало абсолютным, хотя никто не мог бы объяснить, почему. Билли больше не задирал его. Напротив, когда Эдриан входил в комнату, здоровяк Билли невольно выпрямлялся и замолкал. Мистер Кроули начал доверять Эдриану ключи от некоторых помещений и назначил его старшим по этажу. Он видел в Эдриане «образец дисциплины», не осознавая, что этот образец уже давно держит за горло всех остальных воспитанников. Однажды ночью, во время очередного налета, когда все сидели в убежище, Эдриан не стал прятаться в углу. Он встал в центре комнаты и начал рассказывать историю. Он говорил тихим, монотонным голосом о древних городах, которые сгорали дотла, и о людях, которые становились пеплом. Дети слушали его, затаив дыхание. Его голос перекрывал грохот разрывающихся снаружи бомб. В этот момент он был их пастырем. Он давал им иллюзию безопасности в обмен на их абсолютное подчинение. Когда налет закончился, Эдриан вернулся в свою кровать. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и слушал дыхание спящих детей. Он был одинок, и это одиночество было его величайшим сокровищем. Он не нуждался в любви, не нуждался в друзьях. Ему нужно было только одно — чтобы этот мир, разрушающийся снаружи, внутри приюта двигался ровно так, как он того хотел. *** Лондон горел, но в поместье «Вороний Утёс» стояла тишина, которая казалась плотнее кирпичных стен приюта. Элеонора Вальхарт, женщина с глазами цвета грозового неба, забрала Эдриана из Святого Иуды за неделю до того, как в спальню мальчиков попал прямой снаряд. — Ты не просто сирота, Эдриан, — сказала она ему, когда они ехали в карете, запряженной лошадьми, чьи копыта не издавали звука. — В твоих жилах течет редкий осадок древней силы. Ты — волшебник. Но ты необработанный, дикий. Моему роду, роду Вальхарт, нужны такие острые клинки, как ты. Эдриан слушал её, сохраняя маску вежливого спокойствия, хотя внутри у него всё клокотало от азарта. Магия. Инструмент, который сделает его манипуляции абсолютными. В поместье его ждал Йонас. Сводный брат, истинный наследник крови Вальхарт. Он был воплощением всего, чем Эдриан не был: утонченным, бледным, с врожденным изяществом, которое нельзя было имитировать. С первой же секунды Эдриан почувствовал не просто зависть, а нездоровую, жгучую одержимость. Йонас стал для него высшей загадкой. Эдриан часами наблюдал за ним из теней коридоров, изучая, как тот переворачивает страницы старинных гримуаров, как хмурится, когда заклинание не поддается, и как высокомерно игнорирует присутствие «приютского выскочки». — Ты снова это делаешь, — произнес Йонас, не оборачиваясь. Он сидел в библиотеке, освещенный лишь парящими в воздухе магическими огнями. — Следишь за мной из угла,это пиздец как заметно, если ты не знал. Эдриан вышел из тени, его шаги были бесшумны. — Я не слежу, Йонас. Я изучаю. Ты — самое интересное, что есть в этом доме. Твоя магия... она кажется естественной, как дыхание. Но в твоих движениях есть слабость. Ты слишком полагаешься на то, что тебе дано по праву рождения. Йонас резко встал, его глаза вспыхнули синим светом. — Слабость? Ты, который не может зажечь даже искру без палочки, смеешь говорить мне о слабости? Ты здесь по милости моей матери, Гленн. Не забывай об этом. — О, я помню, — Эдриан подошел ближе, его лицо оставалось ледяным, но в глазах плясало безумие одержимого коллекционера. — Но я также помню, что в приюте самые красивые птицы первыми ломали крылья, когда попадали ко мне в руки. Ты — редкая птица, Йонас. И я хочу понять, как ты устроен изнутри. — Ты больной, — Йонас скривил губы в отвращении. — Ты смотришь на людей так, будто хочешь их препарировать. — Возможно, — прошептал Эдриан. — Или я просто жду момента, когда ты споткнешься, чтобы подхватить тебя... или добить.