Под присмотром

— Рю… — начал Бан уже после поцелуя. — А… слушай мне тут надо в магазин сгонять… — быстро сказала она, отступая на шаг и уже оглядываясь в сторону коридора, будто искала путь к отступлению. — Давай я съезжу, — тут же отозвался Чан, делая шаг за ней. — Нет, я сама, — отрезала Рюджин, натягивая кроссовки и не поднимая на него глаз. — Снова убегает, — подумал про себя Чан, наблюдая, как она суетливо застёгивает куртку. — Ты вообще-то ещё не до конца здорова, — сказал он вслух. — И на улице холодно. — Я не развалюсь, — буркнула она. — Мне… надо проветрить голову. Он замолчал. Это «проветрить голову» он уже знал слишком хорошо. — Рюджин, — позвал он мягче. — Мы только что… — Именно, — она резко обернулась. — Именно это и проблема. Бан понял что надо её просто отпустить сейчас. — Рю, — на слова парня Шин повернулась. — Едь аккуратно, прошу тебя. — Бан, я не первый год на байке катаюсь, всё норм. Ты переживаешь что ли? — Да, — чётко сказал он. — Да, я переживаю. Рюджин на это ничего ответила, а вышла из дома садясь на мотоцикл. Во дворе было прохладно. Она накинула шлем, завела байк, и рёв мотора разрезал тишину. Вибрация прошла по телу, знакомая, успокаивающая. Газ — и мысли наконец-то начали выстраиваться в линию. — Возьми себя в руки, Шин, — пробормотала она себе под нос. Она выехала со двора, ускоряясь чуть сильнее, чем следовало. Ветер бил в лицо, стирал остатки жара и чужого тепла с губ. Но сколько бы она ни добавляла скорость, ощущение не уходило. Его «да, я переживаю». Прямо. Без игры. Без подкола. — Чёрт… — выдохнула она, сбрасывая скорость на светофоре. В голове всплывали обрывки: его рука на её запястье, ночь, когда он сидел рядом, его ладонь на лбу. И этот поцелуй — не как ошибка, а как решение. Зелёный. Она тронулась, не заметив, как взгляд стал рассеянным. Мысли утянули её глубже, чем хотелось. Сигнал. Резкий. Фары справа. Рюджин дёрнула руль инстинктивно, байк повело. Колёса скользнули по асфальту, сердце ухнуло вниз. Скрип тормозов, резкий запах гари, крик — не её, чужой. Или её? Неважно. Удар. Оглушительный, размазанный по всему телу. Земля и небо поменялись местами. Металл скрежетал о бетон. И тишина. Глухая, звонкая тишина, в которой только свистело в ушах и билось сердце — слишком громко, слишком медленно. Потом — звуки. Далекие голоса, чьи-то шаги, сирена, нарастающая, как волна боли. *Боль.* Она пришла позже, острой, жгучей волной, прокатившейся по левой руке, по ребрам, по голове. — Нет, нет, нет… — мелькнуло где-то в глубине сознания, но мысли уже не слушались, расплываясь, как вода. Её куда-то перенесли. Яркий свет ламп резал глаза. Холодный металл носилков. Голоса вокруг — быстрые, отрывистые, профессиональные. — Чан… — попыталась она прошептать, но губы не слушались. Всё потемнело. *** Когда сознание вернулось, первым ощущением была всепоглощающая боль. Тупая, глухая, разлитая по всему телу. Потом — запах антисептика и больничного белья. И тишина. Не благословенная, а тяжелая, давящая. Она медленно открыла глаза. Белый потолок. Капельница рядом. И он. Чан сидел на стуле у койки, склонившись вперед, уткнувшись лицом в сложенные на постели руки. Он казался… разбитым. Куртка была накинута на спинку стула, волосы растрепаны, а поза выражала такую беспомощность и усталость, что у Рюджин сжалось сердце сильнее, чем от боли. Она попыталась пошевелиться, и тихий стон вырвался из её горла. Он вздрогнул и резко поднял голову. Его глаза были красными от бессонницы, а на лице застыло выражение такого облегчения и страха, что она не смогла сдержать дрожи. — Рю… — его голос сорвался, он вскочил и тут же замер, боясь сделать лишнее движение. — Ты… ты пришла в себя. Он не спросил «как ты?». Он просто смотрел на неё, и в его взгляде читалось всё: те часы ожидания, тот ужас, когда ему позвонили из больницы, его бессильная ярость на себя, на неё, на весь мир. — Ч…что… — её голос был хриплым шёпотом. — Тише, — он тут же присел на край кровати, осторожно взяв её не перебинтованную руку в свои. Его пальцы были ледяными. — Всё… всё будет хорошо. Ты в больнице. — он сглотнул, — У тебя ничего серьезного нет. Он говорил это, глядя куда-то мимо неё, будто зачитывая сухой отчёт, но его рука дрожала. — А байк? — выдохнула она. — Он разбился, — резко ответил он, и в его голосе впервые прорвалась сдерживаемая буря. — И чёрт с ним. Чёрт с ним, Рюджин, ты слышишь? Главное — что ты… что ты не разбилась. Она увидела, как его глаза наполнились влагой, и он резко отвернулся, чтобы скрыть это. — Прости… — прошептала она, и слёзы сами потекли по вискам, смешиваясь с болью. — Я не… я не хотела… — Знаю, — он прервал её, снова повернувшись, и теперь его лицо было мокрым. Он не вытирал слёзы. — Я знаю. Но я же просил… Я же умолял… Он не договорил, сжав её руку так сильно, что ей стало больно, но она не отняла её. Эта боль была ничтожной по сравнению с той, что читалась в его глазах. — Девушка, к вам тут ещё гости пришли, — раздался голос медсестры, заглянувшей в палату. Она бросила взгляд на Чана. — И вам, молодой человек, стоит отдохнуть. Вы тут пол дня почти сидите. Когда медсестра ушла, в палату зашли Черён, Чанбин, Йеджи, Хёнджин, Хисын и Ахён. Комната сразу стала теснее — не физически, а по воздуху. Он сгустился от тревоги, сдержанных вдохов и взглядов, которые все старались сделать спокойными, но у них плохо получалось. Первой к кровати подошла Черён. Она выглядела так, будто держалась из последних сил: сжатые губы, покрасневшие глаза. — Ты… — голос дрогнул, и она резко выдохнула. — Ты вообще понимаешь, как ты нас напугала? — Понимаю, — хрипло ответила Рюджин. — Прости. Черён ничего не сказала. Просто наклонилась и очень аккуратно обняла её, стараясь не задеть бинты. — Ещё раз так сделаешь — я тебя сама убью, — прошептала она, и это прозвучало почти как признание в любви. — Запомнила, — слабо усмехнулась Рюджин. Чанбин стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Он выглядел мрачнее обычного. — Байк — в хлам, — сказал он без вступлений. — Но тебя вытащили быстро. Повезло. — Повезло, — повторил Чан тихо, почти зло. — Это не везение. Это чудо. Йеджи и Хёнджин переглянулись. Йеджи подошла ближе, положила ладонь на край кровати. — Мы думали, ты… — она не договорила, просто покачала головой. — Больше так не делай, ладно? — Не буду, — честно сказала Рюджин. — Обещаю. Хисын стоял неловко, явно не зная, имеет ли он право быть здесь. Его взгляд метался между бинтами, капельницей и Чаном. — Я… — он прочистил горло. — Если бы я знал, что ты поедешь в таком состоянии, я бы… — Это не из-за тебя, — перебила Рюджин сразу. — Вообще не из-за тебя. Её голос был тихим, но твёрдым. Хисын кивнул, принимая это, и отступил на шаг. Ахён стояла рядом с ним, сжимая ремень сумки. — Я рада, что ты жива, — сказала она просто. — Правда. — Я тоже, — выдохнула Рюджин и впервые за всё это время позволила себе закрыть глаза на пару секунд. Чан всё это время молчал. Он стоял рядом с кроватью, будто между ней и всем остальным миром, и только его ладонь всё ещё держала её руку — якорь, который не давал утонуть. — Ладно, — наконец сказала Черён, оглядываясь на остальных. — Ей нужен покой. Мы зайдём позже. Все закивали. Кто-то тихо пожелал «поправляйся», кто-то просто коснулся её плеча и вышел. Палата снова опустела. Тишина вернулась, но теперь она была другой — не давящей, а осторожной. Рюджин медленно повернула голову к Чану. — Ты… — она сглотнула. — Ты правда тут всё время был? Он кивнул, не отводя взгляда. — Я думал, если уйду… — он запнулся, провёл рукой по лицу. — Если уйду, а ты проснёшься одна… я себе этого не прощу. Рюджин, твои родители звонили, спрашивали как ты? — Да не уже ли, вспомнили что у них есть дочь. Прости, я просто не могу по-другому реагировать. — Всё нормально. Ты не обязана их оправдывать, — тихо сказал Чан. — И не обязана реагировать «правильно». Ты имеешь право злиться. Рюджин долго молчала, глядя в потолок. Капельница тихо отсчитывала секунды. — Они всегда такие, — наконец выдохнула она. — Появляются, когда уже что-то случилось. Когда поздно что-то менять. А потом снова пропадают. И каждый раз я делаю вид, что мне всё равно. — Она слабо усмехнулась. — Наверное, это мой талант. Чан чуть сильнее сжал её пальцы. — Это не талант. Это защита. Она повернула голову и посмотрела на него. В её взгляде не было привычной колкости — только усталость. — Знаешь, что самое страшное? — прошептала она. — Я когда падала… я не думала о них. Я подумала, что ты будешь злиться. Что я снова всё испортила. Чан резко вдохнул, будто эти слова ударили сильнее, чем он ожидал. — Рю… — он наклонился ближе. — Я не злился. Я боялся. До чёртиков боялся. Он замолчал, подбирая слова. — Когда мне позвонили и сказали «авария», у меня в голове просто… пусто стало. Я ехал сюда и думал только об одном: лишь бы ты была жива. Хоть как. Злая, упрямая, посылающая меня — любая. Только живая. Рюджин сглотнула. Глаза защипало. — Я не хотела, чтобы ты так переживал. — А я не хотел, чтобы ты уезжала, — мягко ответил он. — Но вот мы здесь. Она тихо усмехнулась. — Мы вообще всё делаем неправильно. — Возможно, — он тоже едва заметно улыбнулся. — Зато честно. Рюджин закрыла глаза на секунду, потом снова открыла. — Что они сказали? — спросила она уже спокойнее. — Сказали приедут, если понадобится. Что волнуются, — Чан не стал добавлять ничего от себя. — Я сказал, что ты под наблюдением и тебе нужен покой. — Спасибо, — искренне сказала она. — За это тоже. Он пожал плечами. — Я просто делаю то, что должен. — Нет, — она слегка покачала головой. — Ты делаешь больше. Между ними повисла тишина. Не неловкая — тёплая, хрупкая. — Чан, — тихо позвала она. — М? — Если бы… — она запнулась. — Если бы я тогда не вышла из дома. Если бы осталась… Он сразу понял, к чему она клонит, и мягко перебил: — Не думай об этом. Ты здесь, ты жива и это главное. Она посмотрела на него долго, внимательно, будто впервые позволяла себе рассмотреть по-настоящему. Рюджин почувствовала, как внутри шевельнулось что-то колючее. Ей не нравилось это состояние. Уязвимость бесила её больше, чем физическая боль. Она не привыкла, чтобы кто-то видел её такой — размазанной по больничной койке, слабой, зависящей от чужого присутствия. Шин не могла терпеть чувствовать себя слабой, поэтому нужно было хоть как-то выруливать. — Хватит, Бан, — она резко отвела взгляд к окну, где за стеклом дрожали огни ночного города. Голос прозвучал суше, чем она планировала. — Твой лимит самопожертвования на сегодня исчерпан. Иди домой. Или куда ты там обычно ходишь, когда не спасаешь мир? Чан не шелохнулся. Он только чуть сильнее сжал челюсти, но руку её не отпустил. — Не надейся, Рю. Я остаюсь. — Ты меня раздражаешь, — бросила она, зная, что это ложь, но это была её единственная доступная защита. — Сидишь тут с таким лицом, будто я тебе почку задолжала. Это была всего лишь авария. Бывает. — «Всего лишь»? — Чан коротко, невесело усмехнулся. — Ты хоть понимаешь, что от твоего байка остался кусок искореженного металла? Если бы не экипировка… — Но я жива, — перебила она, снова посмотрев на него. В её глазах вспыхнул привычный упрямый блеск. — Видишь? Руки, ноги, голова на месте. Остальное заживёт. Так что прекращай этот траурный марш. Она попыталась вытянуть свою руку из его ладони. Не потому что ей было неприятно, а потому что это тепло путало мысли. Оно заставляло её забывать, что завтра они снова будут спорить из-за немытой посуды или её «ужасных» друзей. Чан медленно разжал пальцы. — Ты невыносима, Шин Рюджин. Даже когда одной ногой на том свете, всё равно пытаешься всех построить. — Это мой стиль, — буркнула она, поправляя одеяло здоровой рукой. — И вообще, у меня ребра болят, когда я много разговариваю. Так что заткнись и дай мне поспать. Если тебе так нравится страдать на этом стуле — страдай. Но молча. Чан ничего не ответил. Он просто откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, наблюдая, как она старается устроиться поудобнее. Он знал её достаточно хорошо, чтобы понять: эта грубость — просто попытка вернуть себе контроль над ситуацией. Она ненавидела быть обязанной. Через десять минут её дыхание выровнялось. Сон под действием лекарств накатил быстро и тяжело. Чан подождал, пока она окончательно расслабится, встал и очень тихо поправил край одеяла, который она сбросила в попытках отвернуться. Он долго стоял над ней, прислушиваясь к мерному писку мониторов. — Дура, — прошептал он едва слышно. — Упрямая дура. *** Утро принесло с собой запах невкусной больничной каши и приход врача. Рюджин проснулась в скверном настроении. Голова гудела, а осознание того, что Бан провёл здесь всю ночь, давило на сознание. Чан сидел в кресле у окна, листая что-то в телефоне. Он выглядел так, будто проглотил лом, но стоило ей зашевелиться, он тут же поднял голову. — Проснулась? — его голос был ровным, без вчерашней эмоциональности. — К сожалению, — огрызнулась Рюджин, пытаясь сесть. — Позови медсестру, я хочу выписаться. Прямо сейчас. — Врач придет через полчаса. Если он скажет, что можно — поедем домой. Если нет — будешь лежать здесь, пока не позеленеешь, — Чан встал и подошел к кровати, ставя на тумбочку стакан воды. — Пей. И не спорь хотя бы с утра. Рюджин взяла стакан, демонстративно игнорируя его помощь. Она сделала глоток, чувствуя, как внутри снова нарастает это странное напряжение. — Насчет вчерашнего… — начала она, глядя в воду. — То, что в доме… ну, перед тем как я уехала… Она имела в виду поцелуй, но язык не поворачивался произнести это слово вслух в этой стерильной обстановке. Чан замер. Его взгляд стал непроницаемым, холодным. — Забудь, — отрезал он. — У тебя был стресс, у меня… тоже. Давай сделаем вид, что этого не было. Тебе сейчас нужно думать о восстановлении, а не о всяких глупостях. Рюджин замерла со стаканом в руке. Это было именно то, что она должна была хотеть услышать. Это возвращало их к привычному формату «мы просто живем в одном доме и бесим друг друга». Но где-то в глубине души, под всеми слоями бетона, её кольнуло разочарование. — Ошибка, значит? — она вскинула подбородок, возвращая на лицо маску безразличия. — Ошибка, — подтвердил Чан, глядя ей прямо в глаза. Его голос не дрогнул, но он слишком крепко сжал телефон в руке. — Ты сама сказала — мы не встречаемся. И перемирие было временным. Рюджин поставила стакан на тумбочку с громким стуком. — Отлично. Я рада, что мы на одной волне, Бан. Тогда пошел вон из палаты, я хочу переодеться. Встретимся в коридоре. Чан кивнул, развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Рюджин осталась одна. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Вот и славно, — прошипела она себе под нос, борясь с желанием что-нибудь разбить. — Всё встало на свои места. Она не хотела этих нежностей. Она не хотела быть «девушкой Бан Чана». Но то, как быстро он согласился стереть этот момент, заставило её почувствовать себя… лишней в собственной жизни. *** Выписка прошла в гнетущем молчании. Чан нес её сумку, придерживал двери и помогал сесть в машину с таким видом, будто выполнял скучную, но обязательную инструкцию по технике безопасности. Никаких лишних взглядов, никакого «да, я переживаю». Только сухие факты и функциональная помощь. Когда они зашли в дом, Рюджин почувствовала, как её обволакивает привычная тишина, которая теперь казалась какой-то липкой. — Я подготовил твою комнату, — ровно произнес Чан, ставя вещи у лестницы. — Сменил постельное белье и принес из аптеки всё, что выписал врач. Обед на плите. Если захочешь есть — позови, я разогрею. Рюджин стояла в прихожей, прислонившись спиной к стене, и чувствовала, как внутри всё зудит от этой его внезапной «правильности». Он вел себя так, будто между ними не было того искрящегося напряжения, того безумного поцелуя и ночных признаний у кровати. — Обед на плите, — передразнила она его под нос, но достаточно громко, чтобы он услышал. — Слушай, Бан. Ты можешь перестать вести себя как робот-сиделка? Это бесит. Чан обернулся. Его лицо было абсолютно спокойным, даже скучающим. — Я выполняю свои обязанности, Рюджин. Ты больна, я за тобой присматриваю. Что не так? — Всё не так! — она сделала шаг вперед, поморщившись от боли в боку. — Ты два дня назад чуть с ума не сошел в этой больнице, а сейчас стоишь тут и отчитываешься про обед? Ты реально думаешь, что если скажешь «забудь», то я всё сотру из памяти по щелчку пальцев? Чан медленно подошел к ней. Он не стал прижимать её к стене или брать за подбородок. Он просто встал напротив, сложив руки на груди. Его взгляд был тяжелым, закрытым. — А что ты хочешь услышать? — спросил он тихо. — Что я не сплю ночами, потому что думаю о тебе? Или что я готов бросить всё, лишь бы ты на меня не злилась? Рю, ты сама вчера четко дала понять: «не надо», «я сама», «мы не встречаемся». Я просто принял твои правила игры. Ты хотела свободы и отсутствия драм — ты их получила. Рюджин открыла рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли в горле. Он бил её же собственным оружием. Это она всегда топила за независимость. Это она твердила, что ей никто не нужен. — Значит, теперь мы просто соседи? — процедила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мы опекун и подопечная, — поправил он холодным тоном. — До тех пор, пока ты не сможешь сама себе налить стакан воды, не рискуя упасть в обморок. А теперь иди наверх. Тебе нужно выпить таблетки. Он развернулся и ушел на кухню, оставив её одну. Рюджин сжала кулаки так, что костяшки побелели. Она ненавидела проигрывать. Но еще больше она ненавидела то, что Чан сейчас был абсолютно прав. *** Вечер прошел в режиме «холодной войны». Чан принес ей поднос с едой в комнату, поставил его на тумбочку и, не сказав ни слова, вышел. Никаких «поешь, пожалуйста», никаких попыток завязать разговор. Рюджин сидела на кровати, ковыряя вилкой в тарелке. Еда была вкусной — он явно старался, но в горло она не лезла. Около полуночи она поняла, что не может уснуть. Тело ныло, голова раскалывалась, а тишина дома казалась оглушительной. Она тихо, стараясь не шуметь, вышла из комнаты. Ей просто нужно было выпить воды. Проходя мимо комнаты Чана, она заметила, что дверь приоткрыта. Внутри горела настольная лампа. Чан сидел за столом, обложившись учебниками и какими-то чертежами. Он выглядел вымотанным: тер виски, то и дело прикладываясь к чашке с остывшим кофе. Рюджин замерла в дверях. Она хотела пройти мимо, но что-то заставило её остановиться. — Ты почему не спишь? — спросила она, опираясь на дверной косяк. Чан вздрогнул от неожиданности и обернулся. Его взгляд на секунду смягчился, но он тут же взял себя в руки. — Работаю. У меня завтра дедлайн по проекту, который я пропустил, пока был в больнице. Рюджин посмотрела на гору бумаг. Она знала, как он дорожит учебой и как сложно ему дается этот курс. И всё это время он был с ней. — Из-за меня пропустил? — задала она вопрос, на который и так знала ответ. — Неважно, Рю. Иди спать. Тебе нельзя стоять на сквозняке. Она не ушла. Вместо этого она сделала пару шагов внутрь комнаты. — Бан... — она замялась, подбирая слова. — Я не хотела, чтобы у тебя были проблемы из-за моей аварии. — Это мой выбор, — отрезал он, снова утыкаясь в чертеж. — Я за него отвечаю. Тебе не нужно чувствовать вину. Я делаю это не ради тебя, а потому что обещал твоим родителям. Ложь. Наглая, прозрачная ложь, которая висела в воздухе. Рюджин знала, что он врет, и он знал, что она это знает. Но эта ложь была их новым щитом. — Понятно, — бросила она, чувствуя, как внутри снова всё заледенело. — Отрабатываешь доверие взрослых. Благородно. Она развернулась, чтобы уйти, но у самой двери остановилась. — Твой проект... если нужно, я могу помочь с оформлением. Чертежи я не понимаю, но набрать текст одной рукой смогу. Чан замер с ручкой в руке. Он не оборачивался несколько секунд. — Не нужно, — наконец произнес он. — Справляйся со своей травмой, Шин. Этого будет достаточно. Рюджин вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь. Она вернулась к себе, легла в кровать и уставилась в потолок. Я делаю это не ради тебя. Эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка. Она должна была радоваться, что он больше не лезет ей в душу. Она должна была быть счастлива, что всё вернулось к привычному формату перепалок и дистанции. Но почему-то единственное, чего ей сейчас хотелось — это чтобы он снова зашел в комнату, поправил ей одеяло и сказал ту глупость про «не могу влюбиться». — Идиот, — прошептала она в подушку, чувствуя, как по щеке катится горячая слеза. — Какой же ты идиот, Бан Чан. И я не лучше. Следующие несколько дней превратились в пытку. Чан жил по расписанию: подъём, завтрак, уроки, обед, снова уроки, ужин, иногда какие-то дела по дому, и спать. Он был подчеркнуто вежлив, отвечал на все её вопросы односложно, и ни разу не нарушил установленную дистанцию. Он больше не спрашивал, как она себя чувствует, не заглядывал ночью, и даже его омлет, который он каждое утро оставлял на столе, был таким же "нейтральным" по вкусу, как и его отношение. Рюджин это бесило. Она злилась на себя за то, что ждала его заботы, злилась на него за то, что он так легко отказался от неё, и злилась на мир за то, что ей теперь приходилось страдать в четырёх стенах. Её ребра ныли, а в голове постоянно крутилось его "ошибка". В среду вечером, когда Рюджин сидела в гостиной, пытаясь читать, она услышала звонок в дверь. "Кого там черти принесли?" — подумала она, нехотя вставая. Чан уже открывал дверь. За порогом стояла Соён. Она была одета в обтягивающие джинсы, стильный свитер и улыбалась Чану так, будто они были очень близки. — Привет, Чан! — пропела она, проходя мимо него в прихожую. — Я тут подумала, нам надо доработать наш проект, пока дедлайн не наступил. Могу забрать твой ноут, если тебе удобнее. Рюджин замерла на лестнице. "Доработать проект". "Забрать ноут". "Удобнее". Её сложный характер тут же нарисовал целую картину того, как они будут "дорабатывать" этот проект. Чан, кажется, только сейчас заметил Рюджин. Его глаза на секунду метнулись к ней, но он тут же взял себя в руки. — Привет, Соён, — ответил он ровно. — Да, это было бы неплохо. Можем поработать у меня в комнате, чтобы не мешать Рюджин. — Рюджин? — Соён повернула голову и наконец увидела её на лестнице. — Ой, привет! Как ты? Чан говорил, ты немного... приболела. Рюджин почувствовала, как её лицо каменеет. "Немного приболела"? Он что, даже не сказал ей правду про аварию? Про разбитый байк? — Привет, — бросила она холодно. — Отлично себя чувствую. Лучше, чем когда-либо. Просто наслаждаюсь отдыхом. Соён усмехнулась, явно не поверив ни единому её слову. — Это здорово! Ну, мы тогда с Чаном поднимемся наверх, чтобы не мешать твоему отдыху, — сказала она, бросая многозначительный взгляд на Чана. Чан никак не отреагировал. Он просто кивнул Соён и начал подниматься по лестнице. — Заходи, — сказал он Соён, открывая дверь своей комнаты. Рюджин стояла внизу, сжимая кулаки. Она слышала, как они зашли, как хлопнула дверь. И, кажется, даже слышала их смех. — Отлично, — прошипела она себе под нос. — Просто великолепно. Она пошла на кухню, налила себе воды и залпом выпила её. Ей было жарко, несмотря на то, что в доме было прохладно. — Я не ревную, — упрямо твердила она себе. — Мне просто не нравится, когда в моём доме чужие люди трутся. Тем более эта Соён. Она какая-то… липкая. Она попыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Из комнаты Чана доносились приглушённые голоса. Иногда она различала смех Соён — слишком звонкий, слишком... счастливый. Рюджин не выдержала. Она встала, походила по гостиной, потом по кухне. Не знала, куда себя деть. В какой-то момент ей пришла в голову идея. Она взяла из гостиной плед, накинула его на себя и демонстративно уселась на диване прямо под комнатой Чана. И включила телевизор на максимальную громкость. Пусть знают, что она тут. Пусть знают, что она не спит. Пусть знают, что она всё слышит. — Ого, Рюджин, ты что, телевизор смотришь? — голос Чана прозвучал над ней неожиданно. Он стоял на лестнице, спускаясь вниз. За его спиной маячила Соён, которая явно пыталась сдержать смех. — Смотрю, — отрезала она, не отрывая взгляда от экрана. — А что, нельзя? Мой дом, мои правила. Или ты уже забыл? — Нет, не забыл, — Чан подошел и выключил телевизор. — Но у меня в комнате человек работает. И, если ты не заметила, у меня стены не звуконепроницаемые. — А у меня сотрясение, — выпалила Рюджин, вставая. — Мне нельзя в тишине. Мне нужно заглушить шум в голове. И вообще, это ты притащил в мой дом эту… — Рюджин! — голос Чана прозвучал строго. — Соён — мой партнер по проекту. И она у меня в гостях. Будь вежлива. — Вежлива? — Рюджин усмехнулась. — Вежливость — это когда ты не целуешь человека, а потом делаешь вид, что ничего не было, и тащишь в дом свою подружку. Соён, которая всё это время стояла наверху, вдруг сделала шаг вперед. — Бан, может, мне лучше пойти? Я могу доделать у себя. — Нет, Соён, — отрезал Чан, не отрывая взгляда от Рюджин. — Останься. Мы почти закончили. Рюджин почувствовала, как внутри всё сжимается. Он выбрал её. Выбрал Соён. — Отлично, — она кивнула. — Тогда я пойду. Не хочу мешать вашим… проектам. Она повернулась и, прихрамывая, направилась к выходу из дома. — Рюджин, ты куда собралась?! — крикнул Чан, делая шаг к ней. — Проветриться, — бросила она, надевая кроссовки. — И не смей идти за мной! — Ты ещё не здорова! У тебя рука в гипсе! — Мне плевать! — она распахнула дверь. — У тебя есть Соён. А мне нужно моё личное пространство. Дверь захлопнулась за ней с такой силой, что в доме зазвенели стёкла. Чан замер, глядя на закрытую дверь. Он выругался. Тихо, глухо, но очень зло. — Чёрт. Соён осторожно спустилась по лестнице. — Бан, может, я правда пойду? Вы явно что-то не поделили… — Всё нормально, Соён, — Чан провёл рукой по волосам. — Просто у неё… сложный период. А теперь давай закончим этот чертов проект. Он вернулся к себе в комнату, оставив Соён одну внизу. Он слышал, как она вздохнула, потом медленно поднялась к нему. А Рюджин шла по улице, игнорируя холод и боль в теле. Она не знала, куда идёт, но ей нужно было уйти. От его спокойствия, от его выбора, от этой Соён, которая так легко заняла её место. — Я не ревную, — твердила она себе.