Там, где горят мосты и глаза

Они лежали так несколько минут, может, десяток, может больше, время словно растянулось. И вдруг Дима резко вскочил, оперся на ладони и колени. Слава лежал под ним, вздрогнул, сердце застучало быстрее — этот рывок был слишком неожиданным. Его взгляд упал на Диму, и он увидел что-то, что не ожидал: брови сведены вместе не от злости, губы сжаты, глаза блестят, как будто вот-вот расплачется, но слёз нет. Слава замер, сглотнул и тихо спросил: — Что такое, Дим? Очень плохо? Дима молчал, долго, словно пытался собрать слова, а потом еле выдавил: — Что я натворил… Слава наблюдал за ним, ощущал тяжесть в груди, он понимал, что Дима сейчас себя винит. Он мягко провёл ладонью по щеке Димы, чуть прижимая, и сказал: — Мы просто попробовали что-то новое… для нас двоих. Дима сглотнул, дыхание было тяжёлым, и тихо, почти шепотом, сказал: — Я… чувствую себя странно после этого… Слава молча наблюдал за Димой. Комната была почти пустой, тишина давила, и лишь их дыхание нарушало её ровный поток. Дима сжал кулаки, будто сдерживая внутренний шторм, а Слава осторожно потянулся, провёл ладонью по затылку, пальцы запутались в его волосах. С лёгкой улыбкой и тихим любопытством он выдохнул: — Боже… мой маленький мальчик. Дима моргнул, приподнял бровь: — А? Слава мягко усмехнулся: — Нечего. Пауза растянулась на секунду, потом он тихо добавил: — Давай… сходи в душ. Ты весь в крови. А потом поговорим, если захочешь. Дима глубоко выдохнул, чуть кивнул и поднялся, ещё держа взгляд на Славе, словно ища там понимание, которое не мог выразить словами. После Димы Слава ушёл в душ. Вода зашумела, глухо, за стеной. Уже почти рассвет, свет начинал просачиваться в окна, холодный, бледный. Дима тихо оделся, стараясь не шуметь. Пальцы двигались автоматически. Он даже не обернулся. Телефон в руке. Короткое сообщение: «Мне надо домой. Из-за матери.» Отправил. Убрал в карман. Вышел. Слава сидел на кровати, когда увидел смс. Волосы ещё мокрые, капли стекали по шее. Он перечитал сообщение ещё раз, медленно выдохнул, провёл рукой по лицу и написал: «Хорошо. Как будешь дома, напиши. Целую. Люблю.» Сообщение повисло в пустоте комнаты. Дима шёл пешком. Следующий район, минут сорок быстрым шагом. Утро было сырым, прохладным. Асфальт ещё держал ночную влагу, воздух лип к коже. Город только просыпался, редкие машины, пустые остановки, где-то хлопнула дверь подъезда. В голове пусто. Ни одной чёткой мысли. Дверь квартиры открылась с привычным скрипом. На кухне горел свет. Мать сидела за столом, перед ней — бутылка, рюмка, сигареты. Рядом мужик. На столе — белая дорожка, карта, свернутая купюра. Дима остановился в дверном проёме. Скрестил руки на груди. Молча. Мать даже не повернулась сразу. — Чего тебе? Тишина. Мужик поднял голову, прищурился: — Будешь? Один подход. Лёгкая. Дима медленно выдохнул через нос. Подошёл. Взял маленький пакетик, покрутил между пальцами. Понюхал. Скривился. — Пиздец как воняет… там месиво, ты бы знал, придурок. Я знаю, о чём говорю. Завязывай. — Я редко, — спокойно ответил тот. Дима молчал. Мать усмехнулась, наливая себе: — Дима тоже баловался. Потом слез. Почти с ума не сошёл. Щёлкнула зажигалка. Дима закурил, затянулся глубже, чем нужно. — Это было пару раз, — процедил он. — Не надо было мешать с алкоголем. И ничего бы не было. Мать хмыкнула: — Я тогда подумала, что ты конченым нариком станешь. — Да ладно, — вмешался мужик, — выпить немного можно. Пиво, например. Чтобы рот смочить, а то сушняк. Разговор тек вяло, липко. Дима знал этого мужика. Тихий. Не лезет. Иногда даже приносил Никите конфеты или шоколадку. Как будто нормальный… на фоне этого всего. В какой-то момент он кивнул в сторону Димы: — Слушай, а в кого у тебя сын такой высокий? Я его вижу, и каждый раз думаю, не ударится ли лбом о косяк. Мать налила ещё, плеснула мимо края. — В деда. В этого… насильника. Фыркнула. — Кабан. Дима закрыл глаза на секунду. Тяжёлый вдох. — Какая разница, в кого я, — тихо, но с напряжением. — Я сам по себе. Оставьте меня в покое. — Закрой рот, — резко. — Ты мне обязан по гроб жизни. Мужик нахмурился: — Да ты чего… это ж твой сын. — Пусть знает своё место. Псина. Тишина повисла тяжёлая, вязкая. Дима стоял. Как всегда. Словно это нормально. Словно так и должно быть. Он затянулся, медленно выдохнул дым в сторону.  Пауза. — Налей. Мать молча плеснула ему. — Сходи ещё за бутылкой. Дима уже смотрел в телефон. Пальцы быстро нашли нужный контакт. — Нет. Я ухожу. Крыша многоэтажки была открыта. Как всегда. Ветер сразу ударил в лицо, холодный, резкий, живой. Внизу растекался город: серые коробки домов, дороги, редкие машины, утро, которое никого не жалеет. И он. Друг сидел на самом краю, свесив ноги вниз, смотрел куда-то в пустоту. В руке банка пива. Рядом валялся пакет с ещё несколькими. Дима подошёл, остановился на секунду, вдохнул холодный воздух и сел рядом. Тоже свесил ноги. — Ну как ты? — спросил друг, не поворачивая головы. Дима тяжело выдохнул, провёл ладонью по лицу. — Да блять… всё болит. Но не страшно. Переживу. Друг наконец посмотрел на него, скользнул взглядом по лицу. — На лице фигня, а вот на теле…Переломов нет? Дима взял банку из пакета, открыл, сделал глоток. — Хуй знает… вроде нет. Друг усмехнулся, коротко кивнул: — Ок. Затем друг щёлкнул зажигалкой, прикрыл огонёк ладонью от ветра, затянулся и, выдыхая дым в сторону, бросил: — Один из них сказал, ты ему ребро сломал. По-моему, три. Если не путаю. Дима усмехнулся, откинулся назад, устроился поудобнее, вытянул ноги. — Пока не доказано не ебёт, что сказано. Друг тихо хмыкнул, стряхнул пепел с края крыши: — Уберём его. Чтоб в ментовку не побежал. Дима даже не повернул головы. Голос ленивый, пустой, будто речь не о людях: — Да блять… сбросьте с крыши. Тихонько. Сам прыгнул, и всё. Как обычно. Друг рассмеялся, качнул головой: — Что-то слишком часто у нас тут падают. Дима усмехнулся, сделал глоток пива, не отрывая взгляда от города внизу. Они сидели молча. Ветер гулял по крыше, шуршал пакетами, трепал одежду. Дима был пустым.  Что именно в этот раз? Страх за Славу? За то, что он сделал ему больно? Мысли не цеплялись. Соскальзывали. И вдруг — вспышка. Без предупреждения. Он вспомнил. Ему было лет десять. Он просто хотел помыться в ванной. Сидел там долго, возился, как ребёнок. Отец зашёл резко. Раздражённый. Ему не понравилось, что Дима «копается». Он схватил его за волосы, резко, больно. Плитка холодная под ногами, скользкая. И сразу в воду. Лицом. Головой. Вода в нос, в рот — жжёт, душит. Дима захлёбывался, барахтался, цеплялся руками, как мог. Пытался вырваться. Но его держали. Долго. Слишком долго. Отец не просто топил, он мучил. В какой-то момент вытаскивал, Дима хватал воздух, задыхаясь, и сразу обратно — в воду. Снова. И снова. Время растянулось. Как будто это длилось вечность. И вдруг — дверь. Мать вернулась с работы. Она остановилась, посмотрела на это спокойно, без паники, без крика. — Придурок. Убьёшь, будешь сидеть. И прошла дальше. В комнату. Как будто ничего не произошло. Отец отпустил. Дима рухнул на холодную плитку. Лёгкие жгло. Горло разрывало. Он пытался вдохнуть… но в какой-то момент просто отключился. Ветер ударил сильнее. Дима моргнул. Снова крыша. Снова утро. Но внутри стало ещё тише. Он выдохнул медленно, будто с усилием вытолкнул из себя воздух. Рядом друг поёрзал, устроился удобнее, натянул капюшон, что-то пробормотал себе под нос и затих. Заснул быстро, как умеют только те, кто устал, но не думает. Дима остался один. Хотя не один. Он провалился внутрь себя — резко, без перехода, как будто кто-то выключил внешний мир и включил другой. Тот, от которого он обычно отворачивался. Щёлкнула зажигалка. Огонёк дрогнул на ветру. Сигарета. Глубокая затяжка. Дым обжёг горло, лёгкие. Глоток пива, холодного, горького. И вдруг, опять — воспоминания. Они не приходили плавно. Они били. Кусками. Обрывками. Как будто его кто-то заставлял смотреть …тот “друг отца” — тяжёлая ладонь на его маленьком теле, чужое дыхание в затылок, липкое, горячее. Дима уже тогда понимал. Понимал каждое движение, каждый шорох одежды. Но просто застыл. Молчал. Терпел. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди, а он стоял, как каменный. Это продолжалось. Дима не помнил, сколько именно раз, память словно стирала цифры, оставляя только ощущение. После он просто шёл в ванную. Вытирался тем, что было под рукой, чаще всего туалетной бумагой. И… забывал. Сам для себя. Как будто этого не было. Со временем это стало нормой. Тихой, извращённой, но привычной. Позже он уже не сопротивлялся. Ложился так, как говорили. Иногда это происходило даже во сне. И если он просыпался — он просто закрывал глаза и засыпал обратно. Потом — отец. Всегда громче. Всегда жёстче. Удары. Сначала неожиданно. Потом привычно. Дима не помнил, когда это стало нормой. Но первый удар помнил. Рука. Резко. За что — уже неважно. Потом их стало больше. Годами. Мать… Смотрела. Участвовала. И Никита… тоже терпел… Дима резко выдохнул, сильнее, чем хотел. Капюшон натянул глубже, почти до глаз. Спрятаться. Хотя бы так. Ветер пробирался под одежду, холодил кожу, но внутри всё равно было горячо. Тяжело. Я перешёл границы… Мысль пришла резко. Чётко. И сразу вторая: Но он тоже… слава… Рука прошлась по лицу, медленно, устало. Как будто можно стереть всё это. Ну трахнул он меня… и что дальше? Пустота. Не было ответа. Вообще. Чего он хотел этим? Что это значить? Тишина внутри становилась ещё плотнее. Дима усмехнулся, глухо, почти без звука. Слишком сухо для смеха. Пиздец… Он смотрел вперёд, но не видел города. Вообще ничего не видел. Как я до этого дошёл? Вопрос повис. Я никогда не думал… Пауза. …что со мной такое может случиться. Сигарета догорела почти до фильтра. Пепел сорвался вниз. Ветер усилился. А внутри — наоборот. Становилось тише. И от этого только хуже. —————— Дорогие читатели. Это не выдумка. Я бы такое даже не смогла придумать. Это было на самом деле. Только в моём случае — это был мой отец. Не было проникновения… ( с Димой тоже) но было достаточно другого. И я почему-то решила, что через это должен пройти и Дима. Наверное, я просто хотела это отдать ему. Переложить. Оставить это не только в себе. Сейчас это уже не болит. Я это приняла. Смирилась. У меня это длилось с детского сада примерно до второго или третьего класса. Внутри осталась только злость, думаю на саму себя. Потому что я молчала. Хотя знала, мама могла это остановить. Но тогда они уже были на грани расставания… а я была ребёнком, который любил отца. И как ни странно, он был “хорошим”. Деньги, подарки, внимание. Только это доставалось мне. А мама… Мама получала другое. Побои. Постоянно. Даже во время беременности. Она терпела это двенадцать лет. Зачем, я до сих пор не понимаю. И никогда не пойму. Странная она женщина… но я всё равно её люблю. Я к чему это всё… Я не хочу, чтобы вы подумали, будто у меня какой-то искажённый взгляд на детей. Вы понимаете о чем я. Это не так. Я просто вложила кусочек себя в эту историю. И, возможно, вложу ещё. Потому что в детстве было многое. Чаще всего я просто наблюдала. Видела. Запоминала. Семья у нас была… “особенная”. Особенно родственники. Есть что рассказать. Есть что вспомнить… Спасибо что читаете.