Там, где горят мосты и глаза

Дима всё это время не появлялся в городе. Он жил у крёстной. Сначала просто помогал по дому, по хозяйству, с Андреем. Потом как-то незаметно стал частью этой жизни. Чинил заборы. Колол дрова. Таскал тяжёлые мешки. Ездил в соседний посёлок за продуктами. Брался почти за любую работу. Платили немного, но ему хватало. Постепенно он даже начал откладывать деньги. Не потому что знал, что делать дальше. Просто внутри всё равно сидела мысль: когда-нибудь он вернётся назад. Деревня привыкала к нему медленно. Сначала — «городской». Потом — «Ленкин крестник». А потом просто — Дима. Тихий. Спокойный. Надёжный. Тот, кто всегда поможет, если попросить. Он почти перестал пить. Иногда срывался, но уже не так, как раньше. Здесь сама жизнь была другой. Тише. Медленнее. Без постоянного ощущения, что тебя разрывают изнутри. И Владислава всё это время была рядом. Не лезла в душу. Не задавала лишних вопросов. Просто постепенно стала человеком, которого Дима привык видеть почти каждый день. Она повзрослела за эти три года. Всё такая же тихая, с длинной косой через плечо, ясными глазами и этим странным внутренним спокойствием, которого Дима никогда раньше не встречал в людях. Однажды они даже поцеловались. Тихо. Почти случайно. И именно в тот момент Дима понял страшную вещь: Слава никуда не делся из его сердца. Владислава любила его. Это видели все. И сам Дима тоже понимал, поэтому старался не смотреть на неё слишком долго. Не давать лишней надежды. Он правда пытался жить дальше. И боль почти прошла. Почти. Но иногда ночью, когда дом уже спал, а за окном шумели только деревья и ветер, Дима всё ещё лежал без сна и смотрел в потолок. И думал о Славе. Как тот сейчас выглядит. Как живёт. Нашёл ли кого-то. Злится ли до сих пор. Или уже забыл его совсем. И почему-то именно последняя мысль причиняла самую сильную боль. Но утро всё равно приходило. Будто ничего не произошло. Будто не было трёх лет. Будто Дима не засыпал каждую ночь с чужим именем в голове. Деревня жила своим привычным ритмом. Медленным. Спокойным. Безжалостным в своей обыденности. Лето в этом году жгло по-настоящему безжалостно. Солнце стояло высоко, воздух дрожал над раскалённой землёй, а пыль висела в лучах густым золотым маревом. Дима уже несколько часов ковырялся в старой машине во дворе у соседа. Футболку он сорвал давно, широкая спина и мощные плечи блестели от пота, мышцы на руках и прессе перекатывались при каждом рывке ключа или натяжении троса. Чёрные разводы масла покрывали его предплечья и пальцы, делая их ещё грубее. Калитка тихо скрипнула. — Здравствуйте, — раздался мягкий, чуть низкий голос. Дима узнал его мгновенно.  Владислава улыбнулась хозяину двора, крепкому мужчине лет пятидесяти. Дима часто заходил к нему помочь с хозяйством или в очередной раз повозиться с машиной. Она подошла ближе и слегка наклонилась, опираясь ладонью о горячее крыло машины. Он поднял взгляд, и всё внутри остановилось. На ней был только купальник. Самый простой, белый, но на её теле он выглядел как грех. Хрупкая, стройная Влада… почти прозрачная молочная кожа, которая сейчас слегка порозовела от жары, будто впитала в себя это проклятое летнее солнце. Нежная, уязвимая, такая, что хочется провести по ней пальцами и проверить — настоящая ли она. Пышная коса перекинута через плечо. Талия тонкая, бёдра мягкие, женственные, живот плоский с едва заметной нежной дорожкой вниз. Она стояла босиком, переминаясь с ноги на ногу, и вся эта естественность, эта неприкрытая женственность ударила Диму так, что дыхание перехватило. — Дим, давай пойдём купаться, — весело сказала она, будто не понимала, что делает. Чё за херня, блять? Почему она пришла в таком виде? Дима сглотнул. Взгляд сам скользнул — по ложбинке между грудей, по изгибу талии, по мягким бёдрам. — Сейчас не могу, — хрипло выдавил он, отводя глаза. Влада облокотилась о машину сильнее. Грудь колыхнулась, тяжёлая и мягкая. — Меня одну не пускают, а ты мне обещал. Помнишь? Сосед, стоявший рядом, хмыкнул и махнул рукой: — Дима, иди. Тебя ждут. Потом закончишь. Дима тяжело выдохнул, выпрямился во весь рост и наконец позволил себе посмотреть на неё по-настоящему — медленно, с ног до головы. Она была так просто одета и так невыносимо красива, что в груди стало горячо и тесно. Пиздец. — Ладно… пойдём, — глухо сказал он. Влада сразу просияла, шагнула ближе и прильнула к нему, обхватив его руку обеими ладонями. Мягкая, горячая грудь плотно прижалась к его бицепсу. Дима выдохнул сквозь зубы. Нет… пожалуйста.  Она улыбнулась, глядя на него снизу вверх, доверчиво и тепло. — Какой ты милый и добрый… От неё пахло солнцем, свежей травой и чем-то сладким, почти молочным. Дима напрягся всем телом. — Не трогай, я же грязный, весь в масле, — пробормотал он, стараясь не смотреть на неё. Но Влада только улыбнулась шире. Провела тонким пальцем по его запачканному маслом предплечью, медленно, почти ласково, оставляя светлую дорожку на чёрном. — Картина настоящего мужчины, — тихо сказала она. — Ты очень красивый и сильный. Он молчал. Только тяжело сглотнул. По спине пробежали мурашки, а в груди неприятно, горячо сжалось. Она для мужа, а не для меня. Успокойся животное.  Но тело уже не слушало. И Влада, кажется, прекрасно это понимала. По дороге к речке она что-то щебетала, звонко, легко, будто пыталась заполнить тишину. Дима не слышал ни слова. Он закурил, глубоко затянулся и выпустил дым в раскалённый воздух. Она вертелась вокруг него, то забегала вперёд, то прижималась к боку. Блять, да что ж ты творишь… Он потер переносицу, тяжело выдохнул. В последнее время она всё чаще липла к нему, но сегодня это было уже слишком. Особенно в этом белом купальнике. Они спустились к речке — тихой, скрытой густым ивняком, в пяти минутах от дома крестной. Место было укромное, будто созданное для греха. Влада шла первой, босиком по тёплой траве, мягко покачивая бёдрами. Дима шёл следом. Она вошла в воду по колено. Холодная вода обожгла кожу, и Влада тихо ахнула, по её телу сразу побежали мурашки. Дима остановился на берегу, как загнанный зверь, не в силах отвести взгляд. Надо как-то уйти…  Мокрая ткань купальника мгновенно облепила её тело. Тяжёлая высокая грудь с отчётливо проступившими твёрдыми сосками, тонкая талия, округлые мягкие бёдра.  — Дим, ну иди уже, — позвала она, улыбаясь и протягивая к нему руку. Дима замешкался всего секунду, потом вошёл в воду. Холод обхватил ноги, но тело продолжало гореть. Как только он оказался рядом, Влада сразу прильнула к нему всем телом. Холодные мокрые ладони легли ему на горячую грудь, а она сама прижалась боком, мягкой грудью и бедром. — Я так скучала по тебе сегодня… а ты скучал? — тихо спросила она, глядя снизу вверх своими тёплыми глазами. Дима кивнул, голос сел. Он обхватил её за талию одной рукой, чувствуя под пальцами мокрую, гладкую, дрожащую кожу. Они уже обнимались раньше. Много раз. Но сегодня он впервые увидел её почти голую. Эта тонкая белая ткань теперь ничего не скрывала, только подчёркивала. Мокрый купальник облепил каждую ложбинку, каждую мягкую выпуклость её тела. Дима смотрел и не мог отвести взгляд. Блять…  Сердце колотилось тяжело, кровь прилила ниже, член уже стоял болезненно твёрдый, натягивая мокрую ткань шорт. Он чувствовал её холодную кожу под своими горячими ладонями, чувствовал, как она дрожит — то ли от воды, то ли от чего-то ещё. И это было опасно. Слишком опасно. Потому что раньше она была просто Владой. А сейчас — женщиной. Почти обнажённой. Прижатой к нему так плотно, что он ощущал каждое движение её дыхания. Она не отстранялась ни на миллиметр. Наоборот, она обхватила Диму за шею обеими руками и прижималась всем телом, чувствуя, как его твёрдый, горячий член упирается ей в низ живота через мокрые шорты. — Влада… хватит, — хрипло выдохнул Дима, но руки его не отпускали её. Она только тихо улыбнулась и поцеловала его в шею, потом чуть ниже, в ключицу. Мягкие горячие губы оставляли влажные следы на его разгорячённой коже. Дима выдохнул сквозь зубы. Может, один раз… всего лишь один… — Почему? — прошептала она ему в грудь. — Я тебе не нравлюсь? Её ладонь скользнула вниз и уверенно легла поверх шорт, обхватывая толстый, пульсирующий бугор. Она слегка сжала. — Хотя… похоже, нравлюсь, да? — тихо, почти игриво добавила она. Дима резко выдохнул и перехватил её запястье. Пальцы сжались сильно, почти грубо. — Не надо… — голос был низкий, напряжённый. — Ты мне очень нравишься… но не надо. — Почему? Скажи, — тихо ответила Влада и посмотрела ему прямо в глаза, нежно, настойчиво, с лёгким удивлением. Она не убрала руку, а только чуть погладила его через ткань. Дима выдохнул сквозь стиснутые зубы, челюсть свело. Это пиздец…  И внезапно он сдался. Схватил её за бёдра обеими руками и резко прижал к себе, почти отрывая от воды. Влада тихо ахнула, вцепившись в его плечи. — Чёрт… — выдохнул он ей в губы и поцеловал, жёстко, глубоко, почти грубо. Язык настойчиво ворвался в её рот, вторая рука легла на её упругую попу и сильно сжала, вминая пальцы в мягкую плоть. Влада застонала ему в губы, прижимаясь ещё ближе, тёрлась о него бёдрами, чувствуя, как его твёрдый член скользит между ними. Дима оторвался от её губ, тяжело дыша, и прижался ртом к её шее, жадно целуя. — Твою мать… — прошептал он ей в шею, голос дрожал от напряжения. — Потрогай меня… — выдохнула Влада, выгибаясь ему навстречу. — Я хочу почувствовать твои руки на своём теле… Дима закрыл глаза, борясь с собой ещё секунду, а потом сдался окончательно. Его большая горячая ладонь легла ей на грудь, большой палец провёл по твёрдому соску через мокрую ткань. Влада тихо выдохнула и выгнулась сильнее. Он сжал её грудь, тяжёлую, мягкую, полную. Чёрт… ну вот и всё.  Дима сорвался. Её тело было таким мягким, таким податливым, таким невинно-горячим, что у него в голове начало шуметь. Мир сузился до её кожи, до её запаха, до тихих стонов. Всё остальное исчезло. — Блять… — рыкнул он низко, почти злобно, и наклонился, жадно целуя её шею, ключицу, спускаясь ниже по мокрой коже. Он приподнял одну тяжёлую грудь ладонью и сразу взял твёрдый сосок в рот. Горячо, влажно, жадно облизывая. Влада тихо застонала. — Это щекотно… но приятно… — прошептала она дрожащим голосом. Её пальцы запустились в его волосы, нежно поглаживая затылок, будто успокаивая. Но Дима уже потерял всякий контроль. Вторая рука сильно сжала её упругую попу, притягивая ближе. Он глубоко вдыхал её запах — солнце, трава, сладкая женская кожа, как будто впервые в жизни держал в руках обнажённую женщину. Твёрдый, горячий член настойчиво тёрся о её живот, толкаясь, требуя. Я сейчас с ума сойду, если не возьму… Его пальцы залезли под ткань купальника сзади, сначала медленно погладили горячую, гладкую кожу между ягодиц, потом чуть нажали, проникая глубже. Влада тихо, прерывисто выдохнула. — Я не боюсь… — прошептала она ему в плечо. — Давай сделаем это… Дима почти вошёл в неё двумя пальцами, чувствуя, какая она тесная, горячая и влажная внутри. Он резко поднял на неё взгляд — глаза тёмные, дикие. — Блять… — выдохнул он хрипло. Влада поцеловала его сама — горячо, отчаянно, и прошептала прямо в губы: — Да?  Дима сглотнул. Руки дрожали. Пиздец… что я делаю? Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он замер. Его глаза бегали по её лицу, тело горело, будто в лихорадке. Он тяжело сглотнул и тихо, с хрипотцой выдавил: — Точно… ты же… Влада обхватила его руками ещё сильнее, прижимаясь всем мокрым, дрожащим телом. Её пальцы впились в его плечи. — Я люблю тебя… — прошептала она прямо в его губы, голос дрожал от волнения и желания. Дима сглотнул снова, посмотрел ей в глаза, и начал: — Влада… Но она перебила его, быстро и отчаянно, прижимаясь ещё ближе, будто боялась, что он оттолкнёт. — Дима, мне кажется, это судьба… Разве я тебе совсем не нравлюсь? Он застыл окончательно. Мир вокруг исчез. Речка, ивняк, солнце — всё растворилось. Остались только её глаза, её горячее дыхание и её слова, которые ударили прямо в грудь. Судьба… Дима выдохнул это слово почти беззвучно, словно оно обожгло ему язык. Руки его всё ещё сжимали её бёдра, член пульсировал между ними, твёрдый и требовательный, а в голове творился полный хаос. — Судьба… — повторил он хрипло, почти потерянно, не отводя от неё взгляда. Внутри всё кричало, что это ошибка, что нельзя, что она не его. Но тело уже не слушало. Оно хотело только одного — её.