The Last Bet

      Ночной воздух ударил в лицо, вырывая из душного, пропитанного парами алкоголя и неоновым маревом бара. Юмэцу наконец отпустила его и сделала шаг назад, встав прямо перед ним. Она скрестила руки на груди, её фигура в свете уличных фонарей казалась резкой и строгой.       — Ну и что ты творишь, Харучиё? — спросила она тихо, но в этом тоне было больше веса, чем в криках в баре. — Тебе действительно делать больше нечего, кроме как лаяться с Риндо из-за какой-то химозы?       Она внутренне приготовилась к обороне. Юмэцу ожидала, что он сейчас сорвется, начнет с пеной у рта доказывать свою правоту, кричать, что он заботится о качестве товара Бонтена, или просто пошлет всё к черту. Она ждала привычного взрыва.       Но Санзу молчал.       Он стоял перед ней, чуть покачиваясь. Его волосы растрепались, а галстук был сбит набок. Его взгляд, обычно дикий и непредсказуемый, сейчас был прикован к мыскам ее сапог. В этой тишине не было вызова, в ней было тяжелое, вязкое чувство вины. Санзу было плевать на то, что о нем подумают Хайтани или Какучо — их мнение для него имело цену мусора. Но то, что он сорвал вечер Юмэцу, что заставил её встать с того мягкого дивана и тащить его на улицу, как нашкодившего щенка… — это жгло его изнутри сильнее, чем любой дешевый коньяк.       Он поднял на нее глаза — мутные, подернутые хмелем, но в них читалась такая искренняя, почти детская растерянность. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, оправдаться или извиниться, но слова застревали в горле. Юмэцу смотрела на него в упор, пытаясь пробиться сквозь его пьяный туман, и внезапно поняла: он не собирается спорить. Этот бешеный пес Бонтена, который не боится ни бога, ни черта, сейчас стоял перед ней совершенно безоружный, раздавленный собственным стыдом перед одной единственной женщиной.       — Я не думал, что всё так далеко зайдёт… — наконец выдавил Санзу, прервав затянувшееся молчание. Его голос звучал непривычно тихо, он всё ещё пытался стоять ровно, хотя мир вокруг него продолжал медленно покачиваться. — Но та партия, Кагэура… она реально дерьмовая. Мы не можем так подставляться перед дилерами.       — Пошли-ка, пройдёмся, — коротко бросила она и зашагала вдоль пустой ночной улицы, освещённой холодным светом неоновых вывесок. — Там и расскажешь.       Санзу последовал за ней, хотя его походка была далека от идеальной. Свежий ночной воздух начал понемногу выдувать хмель, но упрямство никуда не делось.       — И я всё же считаю, что Риндо не прав! — продолжил он, когда они отошли на приличное расстояние. — Он думает только о бабках, которые Коко нарисует в отчёте. А я знаю, что это за товар. Это мусор.       Юмэцу остановилась на секунду и посмотрела на него через плечо.       — А нормально это обсудить было нельзя? — спросила она спокойным, но пронизывающим тоном. — Без того, чтобы лезть в лицо Какучо и орать на весь Роппонги?       Санзу на мгновение замер, подбирая слова. Взгляд Юмэцу действовал на него отрезвляюще — ему стало по-настоящему неловко за то, что он выставил себя идиотом перед ней. Он нелепо потер затылок, отводя глаза в сторону темных витрин.       — Ну, бля… — выдохнул он, ссутулившись. — Да, согласен, я сделал хрень, просто закипел. Признаю, перегнул палку.       Видеть Харучиё, который так легко признаёт свою неправоту, было странно. Обычно он стоял на своём до последнего, брызжа слюной, но перед ней его оборона рушилась сама собой. Юмэцу почувствовала, как её раздражение окончательно сменяется чем-то похожим на снисходительность. Он был невыносим, но в этом его раскаянии было что-то обезоруживающе искреннее.       Санзу продолжал говорить. Прогулка на свежем воздухе действительно возвращала ему ясность мысли, и алкогольный туман постепенно рассеивался, оставляя после себя лишь легкую гулкость в голове.       — Просто понимаешь, — он активно жестикулировал, хотя уже не так размашисто, как в баре. — Все думают, что я только и умею, что махать стволом. Но я же вижу, как рынок меняется, и если мы начнем толкать откровенную дрянь, доверие ляжет за неделю. А восстанавливать его потом — это куча проблем. Риндо этого не вдупляет, он на цифры дрочит, а я на улице вырос…       Юмэцу шла рядом, но её ответы становились всё короче.       — Ага… — тихо обронила она.       — Вот и я о чем! — подхватил Санзу, не замечая её состояния. — И Какучо туда же… «Слушается он ее»… Прямо бесит. Мы же напарники — это же другое, да? Мы просто понимаем друг друга без лишнего пиздежа.       Юмэцу промолчала, лишь едва заметно кивнув. Её шаги стали тяжелее, а мир вокруг начал плавно заваливаться вправо. Если на Санзу холод подействовал как отрезвляющий душ, то Юмэцу накрыло обратной волной. Тот коктейль с виски, любезно предложенный Коконоем, оказался коварным «замедленным снарядом». Адреналин от ссоры в баре ушел, и теперь алкоголь окончательно взял верх над её телом. «Стальная леди» Бонтена могла выдержать пытки и перестрелки, но в поединке с крепким спиртным она всегда проигрывала в первом раунде — Юмэцу совершенно не умела пить.       — Эй? — Санзу наконец остановился и обернулся, заметив, что она подозрительно притихла. — Эй, ты чего?!       Она остановилась, слегка покачиваясь, и прикрыла глаза. Её лицо раскраснелось, а взгляд стал подернутым сонной дымкой.       — Кажется… — она запнулась, пытаясь сфокусировать зрение на пуговице его пиджака. — Кажется, Хаджиме взял для меня что-то слишком убойное. Виски… это была плохая идея.       Санзу подошел вплотную, внимательно вглядываясь в её лицо. Его глаза расширились от удивления — он впервые видел её такой: мягкой, расслабленной и явно дезориентированной.       — Ого, — выдохнул он, и в его голосе проскользнула неожиданная нежность и тревога одновременно. — Тебя что, развезло?       — Угу, — честно призналась она, едва не задевая его плечом. — Надо домой. Хорошо, что моя квартира тут… пара кварталов; может, по пути станет получше. Дальше я сама.       — Сама? — фыркнул Санзу, беря ее под локоть. — Ты ведь в первый же люк провалишься. Нет уж, я тебя провожу до самой двери.       Юмэцу подняла на него затуманенный взгляд. В голове пронеслась ленивая мысль: «Чего это он вдруг такой заботливый? Обычно он просто поржал бы…». Но спорить не было ни сил, ни желания. Тепло его руки на локте казалось сейчас самой надежной вещью во всем Токио.       — Ладно… — бросила она. — Пошли, «охранник».       Они медленно двинулись вглубь Роппонги. Санзу шел чуть впереди, бережно направляя её, и внутри него росло странное, новое чувство. Он не просто провожал коллегу — он защищал что-то очень хрупкое и важное для себя. И этот путь до её дома казался ему сейчас гораздо важнее всех дел вместе взятых.       Они постепенно продвигались по ночному району. Юмэцу, хоть и пошатывалась, мысленно благодарила богов за то, что не успела осушить бокал до дна — если даже пара глотков так ударила по ногам, то полная порция превратила бы её в растение. Прохладный ветер постепенно выветривал липкий туман из головы, и она чувствовала, как контроль понемногу возвращался.       Санзу, заметив, что она то и дело пытается закрыть глаза, начал болтать о всякой ерунде, лишь бы удержать её внимание.       — Эй, Кагэура, не вздумай уснуть на ходу, — он чуть крепче сжал её локоть, когда она снова споткнулась. — Смотри на ту светящуюся вывеску… видишь? Какого она цвета?       — Розовая… — глухо отозвалась Юмэцу, пытаясь сфокусировать взгляд. — Раздражает, прямо как твои волосы.       — Мои волосы — это бренд, — Санзу хмыкнул, явно довольный тем, что она огрызается. — А ты знала, что Хайтани на самом деле тратят на свои прически больше времени, чем на планирование операций? Я как-то застукал Риндо с плойкой…       — Господи, Санзу, замолчи… — Юмэцу невольно засмеялась, представив эту картину. — Коконой… я его придушу. Это был не виски, а чистый спирт.       — Ха-ха, он просто взял как для себя, — продолжал Харучиё, пересказывая какие-то нелепые байки о парнях из верхушки. Его голос звучал ровно и на удивление успокаивающе, создавая вокруг них какой-то кокон от звуков ночного города.       Наконец они подошли к высокому современному зданию с зеркальными дверями и строгим консьержем. Юмэцу остановилась у входа, привалившись плечом к холодному стеклу, и начала лихорадочно рыться в своей сумке. Пальцы всё ещё были ватными, цепляясь за всё, кроме нужного.       Санзу, видя её мучения, потянулся к сумке.       — Дай мне, — предложил он, его рука уже почти коснулась ремешка.       — Стоять, — Юмэцу остановила его резким жестом свободной руки. — Всё окей, я сама. Меня уже отпускает, видишь? — Она выпрямилась, стараясь выглядеть максимально собранной.       Через секунду она наконец выудила связку ключей. Металл холодил ладонь, возвращая еще немного трезвости. Она была уверена, что на этом их странная прогулка окончена — он проводил её до подъезда, выполнил долг «рыцаря» и теперь пойдет обратно заливать горе или радость в Року Нану.       — Спасибо, Санзу. Дальше я уж дойду — лифт в паре метров, — сказала она, поворачиваясь к нему, чтобы попрощаться.       Но Харучиё не сдвинулся с места. Он засунул руки в карманы брюк и спокойно зашел в холл вслед за ней, когда она приложила магнитный ключ.       — Я сказал: провожу, значит, провожу до конца, — отрезал он, не терпящим возражений тоном. — Вдруг ты в лифте решишь вздремнуть и уедешь на чердак? Кто тебя там искать будет?       Юмэцу удивленно вскинула брови, глядя на него снизу вверх. В её голове пронеслось: «Чего это он так вцепился в эту идею? Неужели действительно боится, что я упаду?». Это было так непохоже на его обычный эгоцентризм. Но спорить в холле под прицелом камер консьержа было глупо. Она лишь молча нажала кнопку вызова, чувствуя, как внутри разливается странное, щемящее чувство. Он не просто выполнял приказ или следовал этикету — он действительно хотел убедиться, что она в безопасности. И это было… непривычно. И пугающе приятно.       Странная, почти осязаемая нежность, исходившая от него сейчас, плотно окутывала Юмэцу теплом и защитой. В замкнутом пространстве лифта, где пахло его дорогим одеколоном и ночной прохладой, это ощущение стало невыносимо острым. Ей хотелось — по-настоящему, до дрожи в кончиках пальцев — прислониться к его плечу и почувствовать тепло его тела сквозь ткань пиджака.       Она знала, что это не было минутным помутнением от виски. Алкоголь лишь подточил те высокие, неприступные стены, которые она годами выстраивала вокруг своего сердца. Эти мысли — тягучие, ужасающие своей искренностью — уже давно жили в её голове, оформленные и четкие. Она месяцами пыталась отмахиваться от них, как от назойливых мух, убеждая себя, что Санзу — лишь опасный напарник, безумный инструмент Майки, с которым её связывают только кровь на руках и общие секреты.       Но сейчас, глядя на его профиль в тусклом свете лифта, она призналась себе: всё это было ложью. Ей не хватало именно его — его непредсказуемости, его ломаной грации, даже его шрамов, которые она когда-то считала уродством, а теперь видела в них карту его измученной души. В мире, где каждый второй готов был всадить ей пулю в затылок, этот сумасшедший был единственным, кто по-своему неуклюже и грубо, но заботился о ней.       Её тянуло к нему, как мотылька к открытому пламени. Это была не просто симпатия, это была какая-то болезненная потребность в сопричастности. Юмэцу чувствовала себя бесконечно уставшей от одиночества, от вечного контроля, от необходимости быть безупречной. И Санзу — тот самый человек, который сам был воплощением хаоса — казался ей единственным безопасным портом. Ей хотелось льнуть к нему не потому, что она была слабой, а потому, что только рядом с ним она могла позволить себе быть живой.       Она украдкой посмотрела на его руку, висящую вдоль тела. Всего несколько сантиметров отделяли её ладонь от его. Один шаг, одно движение — и всё изменится. Страх перед этой переменой боролся в ней с отчаянным желанием наконец-то сдаться этому чувству. Она понимала, что завтра, когда хмель окончательно выветрится, ей снова придется надеть маску, но здесь и сейчас, в этом медленно ползущем вверх лифте, ей хотелось только одного: чтобы этот путь никогда не заканчивался.       Они вышли из лифта в тишину коридора, нарушаемую лишь приглушенным шуршанием ворса ковровой дорожки под ногами. Юмэцу, перекинув связку ключей в руке, нашла нужный и вставила его в замочную скважину, и металлический щелчок прозвучал в этой тишине как финальный аккорд. Санзу замер в паре шагов от неё, не делая попытки подойти ближе, но и не в силах шевельнуться, чтобы уйти. Он просто смотрел на её спину, на то, как пряди её волос едва заметно подрагивают при каждом движении, и чувствовал, как внутри него что-то медленно, но неумолимо рвется.       Для Харучиё этот момент был сродни пытке. Всё его существо, привыкшее к хаосу, крови и безумному ритму жизни Бонтена, сейчас жаждало одного — чтобы эта секунда растянулась в вечность. Он смотрел на неё и видел не просто напарницу или верхушку группировки, он видел единственный якорь, который удерживал его в реальности, не давая окончательно соскользнуть в бездну, заполненную таблетками и призраками прошлого. Ему казалось, что если он сейчас развернется и сделает хотя бы шаг к лифту, то эта невидимая нить, связавшая их, лопнет с оглушительным треском, оставив его без живительного вакуума.       Чувство вины за сорванный вечер всё ещё тлело в груди, но теперь оно смешивалось с чем-то гораздо более мощным — с жаждой. Не та плотская, прямолинейная страсть, которую он видел в ночных клубах, а глубокая, почти духовная потребность в её присутствии. Ему хотелось коснуться её — ради того, чтобы убедиться, что она настоящая, что она здесь, что он не один. Уйти сейчас означало вернуться в свою пустую квартиру, к холодным стенам и тишине, которая в последнее время стала кричать слишком громко.       Каждое мгновение, пока она открывала дверь, ощущалось им как физическая нагрузка. Мышцы Санзу были напряжены так, словно он готовился к прыжку или удару. Он осознавал, что стоит ему сейчас уйти, и завтра они снова станут просто коллегами, профессионально обменивающимися информацией о трупах и поставках. И эта мысль причиняла ему почти телесную боль. В его голове билась одна-единственная фраза: «Только не закрывай дверь». Он был готов на всё — на унижение, на любую опасность — лишь бы не чувствовать этот холод, который уже начал подступать к его сердцу при мысли о разлуке. Его взгляд, обычно дикий и блуждающий, сейчас был сфокусирован на ней с такой интенсивностью, будто он пытался запечатлеть каждую черточку её образа, боясь, что стоит ему моргнуть — и она исчезнет.       Этот миг застыл между ними, как натянутая до предела струна. Юмэцу стояла в дверном проеме, ее рука все еще сжимала ключи, но взгляд был прикован к Санзу. В коридоре было тихо, свет ламп казался слишком ярким, будто обнажая всё то, что они так долго прятали друг от друга.       — Ты чего? — ее голос прозвучал тише, чем она планировала. — Не хочешь вернуться на празднование? Там ведь сейчас самый разгар…       На самом деле, она знала ответ. И она знала, что сама не хочет, чтобы он уходил. Тишина в ее пустой квартире была неприятнее, чем любое безумие Бонтена.       Санзу не шелохнулся. Он смотрел на нее в упор, и в его глазах, обычно диких, сейчас читалась странная, ужасающая ясность. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с духом, и произнес медленно, чеканя каждое слово:       — Ты ведь тоже не хочешь, чтобы я уходил, да?       Эти слова прошили Юмэцу насквозь. Маски были сброшены, отрицать очевидное было бессмысленно, да и сил на ложь больше не осталось. Она почувствовала, как по телу пробежала мощная волна дрожи — это было то самое ощущение прыжка с водопада в неизвестность. Она сделала шаг навстречу, сокращая последние сантиметры между ними, и пальцы смело коснулись его руки, оглаживая ткань пиджака, а затем — горячую кожу его запястья.       — Я… Санзу… да… — выдохнула она, признаваясь в этом не столько ему, сколько самой себе.       У нее был лишь миг, чтобы увидеть его лицо. Лицо человека, который только что получил то, о чем боялся даже мечтать. Глаза Харучиё распахнулись от удивления, зрачки расширились, поглощая радужку, а губы со шрамами в уголках чуть приоткрылись в немом вдохе.       А в следующую секунду мир для них перестал существовать.       Санзу рванулся вперед, притягивая ее к себе с такой силой, что их тела столкнулись с глухим звуком. Его губы практически ударились о ее — это не было нежным касанием, это был акт отчаянной привязанности, накопленной месяцами жажды. Поцелуй был терпким, со вкусом сигарет, виски и того самого безумия, которое их объединяло. Он смял ее губы, впиваясь в них жадно, почти грубо, словно пытался за один раз вобрать в себя всё её существо и наверстать упущенное.       Юмэцу вскрикнула бы от неожиданности, но его рот поглотил этот звук в виде высокого стона. На долю секунды она замерла, ошеломленная напором, но затем всё внутри нее вспыхнуло ответным пожаром. Она обвила его шею рукой, запуская пальцы в мягкие волосы, притягивая его еще ближе, отвечая на этот поцелуй с той же неистовостью.       Его руки блуждали по ее талии, пальцы впивались в ткань одежды, словно он боялся, что она может раствориться в воздухе. Это был поцелуй двух сломленных людей, которые наконец-то нашли друг в друге опору. Санзу, столько раз рассматривавший эти губы издалека, теперь исступленно узнавал их вкус — мягкий, влажный, сводящий с ума.       Дрожь в животе переросла в настоящий шторм. В этом столкновении было всё: их страхи, их симпатия и полное непонимание того, что делать дальше. Но это было настолько правильно и настолько желанно, что Юмэцу почувствовала, как у нее подгибаются ноги. Сейчас она не была идеальным шпионом Бонтена. Она была просто девушкой, которая наконец-то позволила себе почувствовать. А он… он был тем, кто готов был сжечь весь мир ради этого момента.       Санзу немного сбавил напор, заставляя себя приглушить тот первый, почти животный импульс, который требовал забрать её всю здесь и сейчас. Он отстранил голову лишь на несколько сантиметров, позволяя обоим сделать жадный вдох. Воздух между ними казался раскаленным, наэлектризованным до предела. Санзу уже собирался снова приникнуть к её губам, когда Юмэцу накрыла его рот ладонью, проведя по скуле мягко, но настойчиво.       — Харучиё, подожди… — прошептала она.       В этот миг сердце Санзу пропустило удар. Холодная волна паники окатила его с головы до ног: неужели всё это время он видел то, чего нет? Неужели он снова облажался, сорвался, напугал её своей настойчивостью? Он замер, боясь пошевелиться, глядя на неё широко распахнутыми, полными тревоги глазами. В его голове уже начали всплывать оправдания, слова извинений, горький вкус очередного разочарования в самом себе.       Но Юмэцу тут же продолжила, и её голос был низким, тягучим, полным того же желания, что сжигало и его.       — Не здесь. Пойдем.       Она не отпустила его, а наоборот, потянула за собой через порог, в полумрак своей квартиры. Санзу шел за ней, как в тумане, чувствуя, как его бьет крупная дрожь — теперь уже от облегчения и предвкушения.       Тяжелая дверь с глухим звуком захлопнулась, отсекая их от внешнего мира. Лифт, Роппонги, Бонтен, празднование в Року Нане — всё это осталось там, за толстым слоем стали и бетона.